Пётр Якубович. Раскрытый тайник

современная фотография

(Из поездки в Шлиссельбургскую крепость)


I

Широкая река сделала последний поворот - и, как раз посредине её, в отдалении, ярко обозначились белые стены знаменитой крепости.

Помещается она на острове, отделяющем Неву от Ладожского озера, и основана еще в XIV веке новгородцами под именем Орешка. С тех пор в течение почти четырех веков Орешек (у шведов - Нотебург), в виду важности своего военного и торгового положения, являлся яблоком раздора между Новгородом и, затем, его наследницей Москвою с одной стороны и Швецией - с другой. Не раз происходили здесь долгие, жестокие осады и кровавые штурмы; и только с окончанием Северной войны, когда русскими взяты были Кексгольм и Выборг и построены укрепления Петербурга и Кронштадта, Шлиссельбург утратил, наконец, всякое стратегическое значение,

В другом совершенно роде его дальнейшая известность в русской истории, правильнее - в истории нашего самодержавия. Сюда заточало оно своих соперников и врагов. Здесь погиб Иоанн Антонович; здесь томился Новиков, а затем и некоторые из декабристов; но, главным образом, Шлиссельбург прославился с 1884 года, как могила героев "Народной Воли", с именами которых и будет всегда ассоциироваться его мрачная память...

Был яркий солнечный день, когда пароход наш пристал к левому берегу Невы, на котором расположен город Шлиссельбург с его ситценабивной фабрикой и 10 тыс. населением (в том числе масса нищих и золоторотцев). Но не город, собственно, привлекал меня; я спешил на остров, в крепость, для чего и воспользовался первым предложившим свои услуги яличником. Несмотря на тихую погоду, волны были настолько бурны, что молодой, здоровенный детина, исполнявший должность нашего Харона, не поехал прямо через пролив, а долго старался грести вдоль берега, против течения; одновременно выехавший товарищ его отнесен был течением далеко назад, и ему лишь значительно позже удалось достигнуть места назначения. Волны шумно пенились и бурлили, бросая лодку то вверх, то вниз; было жутко... Впереди выдвигался из воды огромный камень, и казалось, что как раз на него перевозчик направляет лодку. Кто-то из компании, не утерпев, обратил на это его внимание.

- Так надо, - коротко отвечал парень, с которого уже градом катился пот. И действительно, возьми он немного левее - течение унесло бы лодку.
- Вот назад ехать боязней! - пояснил он с улыбкой, и, признаюсь, не охотник до жутких ощущений, я искренно порадовался, когда на обратном пути, вместо лодки, удалось поехать на пароходе...

В этом месте пролива, соединяющего Неву с бурным Ладожским озером, всегда неспокойно, а осенью налетают такие жестокие штормы, что сообщение крепости с городом прерывается зачастую на несколько дней. Такие же перерывы случаются, впрочем, и зимой в сильные метели. На быстрине пролив порою совсем не замерзает, и тогда приходится совершать на санях большой круговой объезд... Нечего говорить, - теплое во всех отношениях местечко выбрало самодержавие для своих недругов!

- Ну, а в прежние годы позволяли сюда ездить?- задал я вопрос яличнику.

Парень широко осклабился и замотал головой.

- Ни-ни! Прежде, бывало, часовой сию же минуту замашет рукой, закричит: назад!.. Вон, будка и теперь стоит, да только часовых уж нет. Посты сняты!..

В самом деле, на крутом берегу острова, недалеко от крепостной стены, виднелась пестрая сторожевая будка. Но что же это? Возле нее стоял человек и махал нам рукой и, казалось, кричал что-то... Значит, опять поставили часового?! Недоразумение, однако, скоро разъяснилось: это стоял наш же товарищ, приехавший накануне и вышедший навстречу; он еще издали узнал нас и кланялся...

Вот, наконец, и грозная шлиссельбургская крепость!.. К этому самому месту, к этим воротам, в темные глухие ночи не раз причаливала мрачная баржа с закованными в железный переплет окнами, и целая рать синих мундиров высаживала на берег таинственных пленников, безгласных и беззащитных: одни приезжали сюда на немедленную смерть, другие - на многолетнюю страду заточения в казематах... И едва нога узника, волоча кандалы, ступала на роковой берег, как жандармы хватали его за руки и, точно спасаясь от чьей-то погони, и точно сознавая всю преступность своего дела, бегом бежали в ворота... Скорее! Скорее!

Я рассеянно слушал, как называли мне попадавшиеся по дорог здания: манеж, канцелярия, квартира доктора, церковь... Не то, не то! Вот она, цель: направо - братская могила (В ней похоронено около 200 русских солдат, павших при взятии Орешка у шведов в 1702 г.), налево - кордегардия и кухня, прямо - "новая тюрьма", та самая, в которой двадцать слишком лет протомились мученики "Народной Воли".. С виду, как будто, ничего особенного в этом небольшом, в два этажа, каменном здании, состоящем из сорока тесно прижимающихся одна к другой келеек-камер: каждая из них, на мой взгляд, миниатюрнее камер дома предварительного заключения. Камеры Петропавловской крепости, сравнительно, гигантских размеров... Затхло, сыро... Но ведь летом каменные здания, когда они пусты и необитаемы, всегда таковы...

Заключенные жили, главным образом, в камерах второго этажа; в нижнем помещались мастерские. Когда идешь по галерее верхнего этажа, то особенно ясно видишь и ощущаешь тесноту шлиссельбургского тайника: два человека не могут свободно идти здесь рядом. С одной стороны - стена и двери казематов, с другой - натянутая веревочная сетка, предусмотрительно спасавшая заключенных от попыток самоубийства... И назойливая мысль почему-то все время бродит в моей голове: вот по этой самой узенькой галерее проходили, бывало, важные, толстые сановники и генералы, наезжавшие время от времени в Шлиссельбург; им надо было протискиваться боком, чтобы заглянуть в дверной глазок или зайти в самую камеру... И только маленький, юркий П. Н. Дурново проходил вполне свободно, вероятно, восторгаясь все время образцовым благоустройством тюрьмы, над которым немало поработала его собственная фантазия...

- Здесь кто сидит? - спрашивал вполголоса сановник у сопровождавшего его "Ирода". - А!... Ну, как он себя ведет? Спокоен? Отлично! Отворите камеру...

Мы тоже отворяли камеры и тоже каждый раз спрашивали у наших чичероне, кто здесь сидел, кто умер... И овладевала порой жуткая иллюзия: вот, увидим сейчас хозяина камеры...

Но его уже нет. Пусто, тихо... На одном из окон бьется залетевшая с воли большая желтая бабочка, и мне подумалось: не дух ли это какого-нибудь героя, вернувшегося посмотреть на место своих великих страданий?..

- Вот здесь жила Вера Николаевна... Здесь Лопатин... Новорусский, Лукашевич... Антонов... Здесь умер Юрий Богданович... А вот тут - Юрковский... Тут сидел сумасшедший Конашевич...

Кто-то, как будто, зарычал вдруг или завизжал, заставив нас вздрогнуть: это заскрипела ржавая дверь соседней камеры, неосторожно кем-то прихлопнутая...

- Осторожнее, господа, осторожнее! Не захлопнуть бы кого в камере... Ключей нет, и отсюда не скоро выберешься...

После такого предупреждения мы уже не без робости заходили в новые камеры, с опаской поглядывая все время, как бы кто нечаянно не захлопнул двери... Просидеть тут взаперти несколько часов - брр!..

Камеры маленькие, светлые, с неподвижной железной койкой и таким же железным столиком, над которым приспособлена электрическая лампочка на высоте, какую указывали сами заключенные; в углу - водяной клозет (само собой разумеется, ни водопровод, ни электричество теперь уже не действуют). Единственное окно расположено в верхней части передней стены, и чтобы заключенные не могли на него взбираться, подоконник сделан сильно покатым. Тем не менее, большинство узников, - и даже женщины, - отлично умели это делать: желание видеть хоть тень свободы превозмогало все трудности... Правда, в позднейшие годы Шлиссельбурга, когда общение между арестантами было уже легализировано, и желание взлезать на подоконники утратило в значительной мере свою остроту, последние во многих камерах были исправлены и служили помещением для ящиков с цветами.

Звонков совсем не было, и в случае нужды заключенный звал жандарма простым стуком в дверь. По глубокомысленной идее строителей Шлиссельбурга, арестанты и подозревать не должны были о пребывании рядом с ними других товарищей, - вот для чего нужно было отсутствие звонков... Когда Грачевский в 1888 г. сжег себя, облившись керосином из лампочки, то, кажется, сам П. Н. Дурново придумал другую остроумную штуку - особого рода железную сетку (колпачек), в которую отныне замыкался резервуар лампы. Стекло осталось по-прежнему свободным; но если бы кому-нибудь из узников пришло после этого в голову зарезаться этим стеклом, вероятно, Петр Николаевич придумал бы и еще какое-нибудь гениальное усовершенствование. К счастью, этого не случилось... Зато огромная веревочная сеть, как я уже сказал, отделяла второй этаж тюрьмы от первого, в корне пресекая соблазн кинуться с галереи вниз головой на каменный пол тюрьмы. Но среди искусно расставленных сетей, западней и ловушек наиболее неприятной для издерганных и без того нервов был стеклянный круглый глазок в двери каждой камеры. Снаружи он закрывался особого рода пластинкой, которая при самом осторожном отдергивании производила шуршащий звук, дававший заключенному понять, что на него глядит отвратительный глаз шпиона, лица которого нельзя видеть...

С тяжелым щемящим чувством и вихрем непередаваемых мыслей и воспоминаний вышел я из холоднаго затхлого ящика новой тюрьмы на свежий, вольный воздух.

Для человека, которому удалось повидать не мало других, порой в десять раз худших, мест заключения, здание этой тюрьмы само по себе не представляет ничего ужасного, но оно внушает ужас витающими над ним страшными воспоминаниями. Люди, входившие под эти своды, молодые, полные сил и огня люди, знали, были уверены, что они уже никогда отсюда не выйдут, что здесь их могила! И действительно, если иным удалось все-таки дожить до вожделенной свободы, избежав расстрела, не нажив чахотки, не сойдя с ума, то ведь это было поистине какое-то сумасшедшее, невероятное счастье! А для скольких других Шлиссельбург остался тем кругом Дантова ада, на котором была роковая надпись: "Оставь надежду навсегда!.."

- Не желаете ли заглянуть в подвал?
- А разве и там что-нибудь было? Может быть, карцер?
- Ровно ничего там не было. Пустой подвал.
- В таком случае, что же смотреть?..
- Но все-таки... В публике думают, что тут был какой-то застенок...

Сгибаясь в три погибели и светя перед собой, мы обошли все закоулки большого и темного подвала, спотыкаясь о неровности пола и кучи набросанных беспорядочно кирпичей и камней. Никакого застенка, действительно, нет... Ни дыбы, ни каких других орудий пытки...

- А что же это за ящики с каменьями?
- А, это любопытная вещь. Это остатки минералогических коллекций, которые составляли заключенные. Все главное давно уже увезено отсюда департаментом полиции, но разные мелочи остались.

Несколько таких мелочей мы взяли себе на память...

Прямо против входа в новую тюрьму, в десяти шагах от нее, - кордегардия и кухня. Доступ туда для заключенных был строго возбранен, и ничего там интересного не происходило, и, тем не менее, это, пожалуй, одно из самых любопытных мест Шлиссельбурга, доставляющее туристу минуту глубокого удовлетворения. Я имею, собственно, в виду окна кордегардии: когда идешь по тротуару мимо тюрьмы, то в окнах этих, как в зеркале, видишь отражение собственной фигуры... Нечеловеческую проницательность, дьявольскую, порой, хитрость и предусмотрительность обнаруживали шлиссельбургские церберы, но это заурядное физическое явление в течение целого ряда лет они упускали из виду... Дело в том, что из этой же кухни жандармы носили пищу и в старую тюрьму, когда там находились заключенные. Но обитатели новой тюрьмы не должны были даже подозревать о том, что там кто-нибудь есть. И вот, хорошо зная, что последние, несмотря на все запреты и угрозы, взбираются на подоконники своих келий и смотрят на двор (Речь идет здесь лишь о позднейшем периоде "шлиссельбургского сидения": в начале, при "ироде" (Соколове) и много позже, окна камер были из матовых стекол, и заключенные сквозь них ничего не могли видеть), жандармам приказано было и здесь пускаться на хитрость: они должны были, выходя из кухни с посудой в руках, как ни в чем не бывало, направляться спокойным шагом прямо к дверям новой тюрьмы, и только потом, выйдя из поля зрения окон второго этажа, круто поворачивать к старой тюрьме, крадясь вдоль стены новой. Но окна кордегардии, в непреклонной верности истине, каждый раз изобличали эту звериную хитрость тюремщиков: шлиссельбургские узники всегда знали о появлении в старой тюрьме нового жильца...

Пока компания наша, смеясь, громко обсуждала все это, я с любопытством глядел на лицо стоявшего в стороне старого жандарма, двадцать лет прослужившего в крепости: что оно выражает - смущение, стыд, сожаление о былой недогадливости? Но лицо оставалось, как маска, неподвижно и непроницаемо... Школа "Ирода"!

Прежде чем отправиться в старую тюрьму, мы заглянули в треугольные дворики для прогулок, превращенные позже в огороды: теперь они густо заросли бурьяном и стали почти непроходимы. Огород Г. А. Лопатина, между прочим, обращает на себя внимание одной особенностью: почва, приготовленная для посадок, значительно возвышается в нем над дорожкой, оставленной для прохода. Оказывается, эти насыпи остроумно сооружены были Германом Александровичем для того, чтобы не нагибаться при выкалывании сорных трав... Вдоль всех огородов тянется высокой стеной деревянная площадка, по которой расхаживали голубые соглядатаи, а за ней, еще выше, подымается каменная стена крепости, гигантское сооружение, дошедшее до нас еще от времен Великого Новгорода. Мы взобрались и на эту стену, теперь совершенно пустынную, покинутую; а еще год назад по ней также расхаживали часовые, сменявшиеся каждые два часа. И при этих частых сменах зловещим грохотом гремели каждый раз тяжелые железные ворота, заставляя узников вздрагивать... Сейчас же за стеной плещется бурное озеро, немолчный шум которого тоже был слышен в тюрьме...

II

Старинная крепостная стена новгородско-шведских времен образует, если не ошибаюсь, неправильный многоугольник, внутри разделенный такою же каменною стеной на две неравные части; в большей из них помещаются новая тюрьма с кухней, церковь, канцелярия и другие здания, в меньшей - старая тюрьма, в просторечии именовавшаяся "сараем". Расположенный перед ней довольно просторный двор, благодаря исполинским стенам, производит впечатление глубокого, мрачного, замкнутого со всех сторон колодца. В последний, сравнительно либеральный, период тюрьмы, когда "сарай" был уже необитаем, как тюрьма, и отдан заключенным под мастерские всякого рода, в их же распоряжение предоставлен был и этот двор, и он весь пущен был под культуру растений: все солнечное место отводилось парникам, которых здесь насчитывалось, кажется, до полсотни рам. На этом же дворе выкопан был единоличными усилиями Н. П. Стародворского погреб. Заглянув в его темную глубину, невольно отдашь дань уважения богатырским силам и упорной настойчивости удивительного работника... Злые языки говорят, однако, что погреб никуда не годился: вследствие отсутствия правильной вентиляции, продукты в нем скоро плесневели и портились...

Не такое мирное назначение имел этот двор в первый период Шлиссельбургской крепости: в 1884 г. тут повешены офицеры Рогачев и Штромберг и расстрелян Минаков; в 1885 году расстрелян же Мышкин; в 1887 повешено пятеро петербургских студентов, подготовлявших покушение на имп. Александра III: Ульянов, Генералов, Шевырев, Осипанов, Андреюшкин... Страшно вспомнить об этом! Несчастные юноши, за один только замысел, не приведенный в действие, были хладнокровно умерщвлены здесь, в этом мрачном колодце, почти на пороге тюрьмы, под самыми ее окнами! И эта жестокая казнь совершена была не при каком-либо бурном, тревожном состоянии страны: революционное движение, напротив, было совершенно подавлено, Россия пребывала в вожделенном "спокойствии".

"Сарай" вполне заслужил свое название: он темен, сыр, непригляден... Всего один этаж, в 10 камер. По какому-то темному коридору-лестнице с неровными и неправильными плитами-ступенями мы поднялись в знаменитую, устроенную в прилегающей крепостной стене, камеру Иоанна Антоновича. Большой, неправильный четырехугольник со сводчатым потолком и небольшим низким окошком в железном переплете. Сыро, темно, жутко... Камера делилась когда-то перегородкой на две комнаты, из которых задняя служила спальней бывшего императора: там один из приставов крепости и умертвил его в 1764 г. во время известной неудачной попытки подпоручика Мировича освободить Иоанна Антоновича и вновь провозгласить императором. Убийство это совершено было в силу данной Екатериною специальной инструкции, ясно предписывавшей шлиссельбургскому коменданту - никому не отдавать арестанта без именного высочайшего повеления, в случае же насильственной попытки освобождения - умертвить. Для того, чтобы великая Семирамида северных стран, за мудрость и добродетель прославленная всеми пиитами современной Европы, могла спать спокойно, несчастный юноша-узник должен был уйти из жизни! И он ушел, не видав жизни, невинным ребенком попав сначала в Холмогорскую тюрьму, а затем в Шлиссельбургскую крепость, проведя в общем около 20 лет в бесчеловечном одиночном заключении, - по свидетельству современников, до конца оставшись ребенком... Вот до какого чудовищного озверения доводит людей жажда самовластия!

Описывая впоследствии друзьям-философам попытку Мировича освободить Иоанна, Екатерина с иронией называла ее "Шлиссельбургской нелепой", при чем о смерти императора-узника благоразумно умалчивала...

С возмущенным сердцем спустился я вниз, в "старую тюрьму", и еще раз зашел в камеру, в которой провел два-три последних часа перед казнью Степан Балмашов (2-3 мая 1902 г.). Говорят, он все время ходил взад и вперед по своей камере, подолгу останавливаясь перед окном. Наконец, явился смотритель с вопросом, не хочет ли осужденный исповедоваться у священника. Балмашов отвечал, что он уже сделал все, что считал нужным сделать, и в священнике не нуждается. Тогда вошел палач Филипьев (Арестант, осужденный на вечную каторгу за 7 убийств. Он же казнил позже Каляева... Телеграф сообщил на днях, что уголовные арестанты одной из кавказских тюрем убили Филипьева, узнав, что он вешал революционеров) и, объявив, что должен связать ему руки, спросил, будет ли он сопротивляться.

- Нет, - отвечал осужденный и, отвернувшись к окну, спокойно заложил руки за спину. Палач приблизился и связал их.

В таком виде Балмашов выведен был в коридор тюрьмы, где уже собрались все местные власти, жандармы и солдаты. Но виселица построена была не на большом дворе, где совершались перечисленные выше казни, а на маленьком, прилегающем к старой тюрьме с другой стороны, возле наружной крепостной стены. Сюда привели Балмашова, - и все время, пока читался приговор и делались последние приготовления, пока не был накинут на него саван, - он, высоко подняв голову, смотрел на небо. Молился ли он? Просто ли ему было противно глядеть на толпу этих зверей в человеческом образе, собравшихся глазеть на его смерть?..

Балмашов - единственный из всех казненных и умерших шлиссельбуржцев, похороненный не вне крепостной стены, а на том же дворике, где происходила казнь. Случилось это потому, что на противоположном берегу пролива, где помещаются пороховые заводы, происходили в этот день какие-то работы на открытом воздухе, и начальство боялось, что рабочие обратят внимание на похороны... Тут же, недалеко от виселицы, среди высокого бурьяна вырыта была яма... Теплый еще труп опустили в нее (кажется, положив все-таки предварительно в гроб) и засыпали известкой. Последняя, по рассказам свидетелей, употреблена была единственно в целях дезинфекции, а никак не для уничтожения останков (молва говорила о негашеной извести). На стене, возле самой могилы, виднеется надбитый кирпич, - единственный, сделанный кем-то, знак над местом упокоения казненного юноши...

Здесь уместно будет рассказать, каких два страшных месяца пережили перед казнью Балмашова шлиссельбургские узники, обитатели новой тюрьмы. Кажется, в феврале 1902 года (период был либеральный, и суровый когда-то надзор значительно ослабел) М. P. Попову удалось каким-то образом разговориться с одним солдатиком-часовым, оказавшимся очень симпатичным малым, и ему пришло в голову воспользоваться новым приятелем для отправки на волю письма. Письмо к матери-старухе было настолько невинного содержания, что Попов не счел даже нужным рассказать о своей попытке товарищам. Между тем, солдатик с письмом попался, и в крепости начался страшный переполох... Большая часть мелких послаблений, отвоеванных постепенно заключенными, исходила от местной шлиссельбургской власти; департамент полиции, если и знал об этих попустительствах, то не столько санкционировал их, сколько просто глядел на них сквозь пальцы, при том, однако, непременном условии, что в крепости будет сохраняться полная внешняя субординация и спокойствие. Но совсем иначе должен был отнестись департаменте, узнав о случившемся "скандале", свидетельствовавшем об ослаблении режима, - и понятно, что еще раньше того или другого указания из Петербурга шлиссельбургское жандармское управление поспешило подтянуть опущенные бразды. Ничего не сообщая заключенным о перехваченном письме (Попов также молчал, сам ничего не подозревая), комендант неожиданно ввел в обиход тюремной жизни целый ряд репрессий, хотя и мелких, но крайне болезненно отозвавшихся на приподнятых всегда нервах заключенных. Они чутко насторожились... И вот, вечером 2 марта, когда жандармы заглянули, по обыкновению, в дверной глазок С. А. Иванова, последний, в раздражении, закрыл его изнутри куском холста. Делать это позволялось, и то в исключительных случаях, только женщинам... Дверь отворилась, и повязка с "глазка" была сорвана; но Иванов снова наложил ее. Препирательства продолжались долго. Наконец, жандармы ворвались в камеру и начали вязать Иванова, чтобы отвести в карцер... Но в эту минуту с ним случился нервный припадок; крик и падение тела привлекли внимание всей тюрьмы... Заключенные, заподозрив, что одного из товарищей бьют, стучали чем попало в двери, звали смотрителя, выкрикивали угрозы... Прибежавший смотритель пытался их успокоить; тем не менее, С. А. Иванов, несмотря на продолжавшийся болезненный припадок, был все-таки связан и отнесен в одну из нижних камер, где и пробыл до следующего утра.

Обстоятельство это не внесло, конечно, в тюрьму примирительного настроения; напротив, оно показывало, что начальство решило серьезно воскресить старый режим, и что нужно или примириться с этим, или дать немедленный отпор. Большинство заключенных убеждено было при этом, что виною всех репрессий - каприз местных властей, и что необходимо каким-нибудь способом довести о нем до сведения центрального правительства. С этой целью В. Н. Фигнер написала немедленно к матери письмо, с подробным изложением последних событий, хорошо зная, что если письмо это и не будет отправлено по назначению, то будет все же прочитано в департаменте полиции. И вот, когда смотритель, ротмистр Гудзь, - человек, лично не внушавший заключенным особенной неприязни и не злой по природе, - пришел уведомить ее, что письмо не будет отправлено комендантом даже и в департамент полиции (не ясное ли, казалось, доказательство, что комендант хотел скрыть свое самоуправство?), Вера Николаевна, не видя другого средства защитить товарищей, сорвала с Гудзя погоны...

Случилось это 4 марта. С этого дня до конца месяца тюрьма представляла настоящую могилу; заключенные безвыходно сидели в камерах, не пользуясь даже прогулками... И только с 30 марта, когда сменилось крепостное начальство, - прежняя деятельная жизнь начала понемногу возрождаться, хотя былая свобода уже не вернулась (совершенно возбранен был, напр., вход в старую тюрьму с прилегающими к ней двумя дворами, где находились парники, погреб, мастерские и пр.). Но главное - неотступным кошмаром стоял все время вопрос: что станется с любимым товарищем?.. Сама Вера Николаевна казалась, как всегда, бодрой, живой, даже веселой, но и она предвидела, очевидно, возможность жестокой расправы. Никто из товарищей не заговаривал об этом ни с нею, ни даже друг с другом, но каждый и засыпал, и просыпался все с тою же неотвязно сверлившей душу мыслью: возможно ли, чтобы русское правительство забыло?.. Разве оно способно смутиться тем фактом, что перед ним - женщина? А Перовская? А Сигида?..

В половине апреля в тюрьму проник смутный слух о больших студенческих беспорядках в Петербурге (об убийстве 2 апреля мин. вн. дел Сипягина ничего не знали); и почти одновременно замечены были какие-то работы в старой тюрьме: туда было доставлено некоторое количество досок - не такой длины, как обыкновенные доски, привозимые по заказу заключенных для столярной мастерской прямо с завода. И величина, и количество этих досок наводили на мысль о постройке помоста для эшафота... Кто-то увидел затем, как в "сарай" пронесли странный четырехугольник с подвижной крышкой... Это мог быть табурет для совершения казни... Возбужденная мысль усиленно работала, силясь подыскать какие-либо более успокоительные объяснения; но какие?... Высказывалось предположение, что в старую тюрьму будут привезены новые арестанты, и что на маленьком дворике отгораживается место для их прогулки; четырехугольник, поставленный вертикально, мог служить дверью в этом заборе... Правда, очень маленькой дверью...

Так тянулись дни за днями в кошмарном, подавленном настроении. Наконец, 2-го мая страшная загадка раскрылась. Рано утром этого дня М. B. Новорусский, проходя из тюрьмы в огород, наткнулся на странную сцену: смотритель, забыв свой чин и возраст, опрометью бежал через двор, а за ним следом жандарм... Было очевидно, что случилось что-то неожиданное, необычайно взволновавшее начальство... Спрошенный о причине этой беготни, дежурный жандарм пробурчал что-то неопределенное и явно уклончивое. Почти в то же время П. Л. Антонов, часто имевший привычку заглядывать в окно своей камеры, из которой открывался вид на главную дорогу от ворот крепости к манежу и канцелярии, - увидал необычайное зрелище: к канцелярии приближалась целая свита жандармов, и посреди шел молодой человек в штатском платье, несколько сутуловатый, но бодрый и веселый: он махал по направлению к тюрьме фуражкой и кланялся...

Весть эта облетела тотчас же всю тюрьму; узники насторожились, прислушивались, ждали... Антонов почти весь день не сходил с окна, и к вечеру в пределах его зрения появились священник и другие неизвестные ему чиновники. Ясно было, что готовилась казнь... Однако, он пропустил минуту, когда Балмашова переводили из канцелярии в "сарай"; случилось это, должно быть, в двенадцатом часу ночи, когда Антонов задремал от утомления. Вскочив затем, как от электрического толчка, с койки, он увидел только хвост шествия. Всю ночь не покидал он после этого своего наблюдательного поста, дожидаясь выноса тела казненного. Но под утро из ворот старой тюрьмы вышли только участники экзекуции, при чем солдаты отряхали с себя известку...

Прибытие Каляева в мае 1905 г. усмотрено было тем же П. Л. Антоновым, и точно также случайно. Пленника провели в манеж. Вслед затем появился священник и другие неизвестные лица, - признак того, что снова готовится казнь. Заключенные опять зорко стерегли момент, когда осужденного поведут в старую тюрьму... Но его туда не повели. Ночью увидели только, как за манеж прошел взвод солдат с ружьями, и поняли, что казнь совершается там же, за манежем...

О казни Гершковича и Васильева 20-го августа 1905 года шлиссельбуржцы узнали лишь по выходе из своей живой могилы. Оба сидели в том же манеже и были казнены там же, где и Каляев, при чем чрезвычайно любопытным и характерным кажется мне факт, что ни тот, ни другой из осужденных даже не подозревал о присутствии рядом товарища: привезли обоих на двух разных пароходах, посадили в разных камерах манежа, и лишь после того, как труп одного был вынут из петли и отнесен в могилу, другого вывели из каземата и подвели к той же виселице. Для чего и почему это делалось? Неужели руководились тем формальным основанием, что судились Гершкович и Васильев по двум совершенно различным делам и, быть может, даже не слышали друг о друге? Нет! не простой чиновничий формализм кроется здесь, а, думается, - особая планомерность жестокости, переходящей все границы людского бессердечия, но в столь высокой степени свойственной нашей самовластной бюрократии... Экономические и другие практические соображения заставляли совершить казнь в один день и в один час, но все меры употреблены были к тому, чтобы не облегчить осужденным их последних минут отрадой общения хотя бы и с незнакомым товарищем...

III

Я вышел из ворот Шлиссельбургской крепости с желанием никогда больше не вступать в них. Слишком близко еще проклятое прошлое, и мы связаны с ним чересчур живыми нитями... Дальше, дальше!

Перед глазами снова бурный пролив, пристань... Но нет! Еще один долг.

Мы взяли направо, вдоль крепостной стены. Вода подступает к ней совсем близко, оставляя лишь маленькую ленту сухой земли; последняя расширяется только на поворотах, где две расходящияся стены смыкаются большой круглой башней. Одно из таких расширений, близ Королевской башни, и употреблено было попечительным начальством под кладбище политических узников. Ни одного креста, ни одного надмогильного холмика на этой полоске земли, принявшей в себя прах нескольких десятков замученных людей! Все следы преступления, как будто сознательно, истреблены и скрыты!

Пустынно кругом и тихо, только бурные волны, не умолкая ни на минуту, бьются о берег, на что-то жалуются, о чем-то тоскуют...

     Пали все лучшие... В землю зарытые,
     В месте пустынном безвестно легли!
     Кости, ничьею слезой не омытыя,
     Руки чужия в могилу снесли.
     Нет ни крестов, ни оград, и могильная
     Надпись об имени славном молчит.
     Выросла травка, былинка безсильная,
     Долу склонилась - и тайну хранит.
     Только свидетели - волны кипучия:
     Гневно вздымаются, берег грызут...
     Но и оне, эти волны могучия,
     Родине весточку в даль не снесут!
*)
* В. Н. Фигнер

Здесь похоронено 28 человек: Минаков, Мышкин, Рогачев, Штромберг, Малавский, Долгушин, Геллис, Ульянов, Генералов, Шевырев, Осипанов, Андреюшкин, Арончик, Грачевский, Исаев, Богданович, Златопольский, Буцевич, Кобылянский, Буцинский, Юрковский, Немоловский, Тиханович, Варынский, Софья Гинцбург, Каляев, Гершкович и Васильев. Двадцать девятый - Балмашов - похоронен рядом, но внутри тюремной ограды, и, наконец, тридцатый, - Клименко, который умер первым из привезенных в Шлиссельбург народовольцев (он повесился, кажется, всего месяц или два прожив в крепости) - погребен на городском кладбище, чуть ли не с соблюдением христианских обрядов. Шлиссельбургское начальство сделало это "по неопытности" и, говорят, получило из Петербурга страшный нагоняй. С тех пор и стали хоронить казненных и умерших шлиссельбуржцев отдельно, подле крепостной стены, под бурный погребальный марш холодных ладожских волн.

     У берега шумнаго моря, все в ряд,
     Сраженные смертью кровавой,
     Покрытые вечною славой,
     Борцы за свободу отчизны лежат!


Каляев лежит с краю, всех ближе к Королевской башне, и только его сравнительно свежая могила (10 мая 1905 г.) точно обозначена вбитыми кем-то в землю колышками... (К этим 30 могилам прибавились в 1906 году, т. е. уже после закрытия в Шлиссельбурге государственной тюрьмы, еще две: второго Васильева, который, желая убить Трепова, по ошибке убил ген. Козлова, и Зинаиды Васильевны Коноплянниковой, застрелившей ген. Мина. Последняя, говорят, похоронена рядом с Балмашевым).

Мы долго стояли молча. Кто-то высказал, наконец, предположение, что освобожденный народ перевезет отсюда дорогой для него прах в особо устроенный пантеон. Другой горячо возразил на это:
- Ни за что! Не нужно тревожить... Здесь пусть лежат... Сюда будут приезжать паломники!
- О, нет! Шлиссельбург такое проклятое место, что, я думаю, и мертвецы будут рады покинуть его. Надо вернуть их на родину!

Разговор коснулся будущей судьбы всего Шлиссельбурга. Нам сообщили, между прочим, о намерении главного тюремного управления, в ведение которого крепость теперь переходит, построить здесь большую тюрьму для 800 уголовных. Всех возмутила эта варварская затея, благодаря которой будет уничтожен один из самых святых памятников русского освободительного движения...

- Затея, конечно, сумасбродная, - заметил один из нашей компании, - но я бы не стал хранить Шлиссельбург в теперешнем его виде. Я бы все, все до тла спалил и разрушил, чтобы не осталось и следов от этого разбойничьего застенка!

Я горько задумался... Нет, я не хочу разрушения; я свято сберег бы каждую пылинку Шлиссельбургской крепости, на поучение грядущим векам! Ведь нигде, быть может, и никогда в истории не жили в таком близком и тесном соприкосновении, как здесь, величайшее падение и величайший подъем человеческого духа, черное злодейство и светлая доблесть. Шлиссельбург должен стать великим историческим музеем, где будут учиться человечности народы всего мира!

Но касается специально затеи главного тюремного управления, то, надо надеяться, она провалится по практической своей нелепости. Довольно напомнить, что частые бури нередко отрывают крепость от общения с внешним миром на 3-4 дня, а в проектируемой тюрьме будут помещаться несколько сот арестантов и, быть может, столько же конвойных солдат. Чем же они будут кормиться?.. Не говорю о том уже, что для помещения здесь такого большого количества арестантов пришлось бы возводить новые гигантские постройки, совершенно игнорируя две имеющиеся уже тюрьмы...

К сожалению, чем нелепее и бессмысленнее какой-либо план, тем больше шансов, что русское правительство серьезно станет его осуществлять. Как характерно, между прочим, что и теперь, когда ничего еще нет, и самый план будущей тюрьмы не выработан, уже строится... церковь (при существовании рядом другой)! Она, впрочем, начата была еще в 1905 году, когда сидели политические.

- Это для вас!- утешающим тоном говорило им благодетельное начальство и - спешило, ужасно спешило...

В самом начале постройки сделано было, однако, скандальное открытие: церковь заложили на том месте, где была когда-то клоака... По каноническим правилам это - кощунство... К "самому" Трепову (который считался истинным и верным сыном христианской церкви), ходила в этом смысле бумага, и в результате - новую церковь отнесли несколько дальше.

Политические, между тем, покинули стены крепости; следом, покинули их и жандармы... Но на постройку церкви уже было ассигновано 17 тысяч (около которых ведь можно кой-кому погреться), - и вот в пустынной, всеми брошенной крепости, неизвестно для кого и зачем, она продолжает строиться...

Возвращаясь берегом к пристани, мы заметили в углублении обрыва остатки какого-то костра, с множеством обгоревших и не догоревших бумаг. Невольно мелькнула мысль: уж не пытались ли здесь уничтожить какие-нибудь следы?.. Уезжая, не спешили ли сжечь нежелательные документы?.. Быстро спустившись в обрыв, некоторые из нас похватали эти бумаги и спрятали в карманы. Но, увы! догадка оказалась слишком уж наивной: в бумагах ничего не было, кроме списка жандармов, бравших в разное время отпуск и получавших какое-то пособие...

Прощай, Шлюшин! Навсегда! Или, по крайней мере, до того дня, когда свободный народ явится сюда почтить своих замученных героев-борцов!
Июль 1906 г.

*) Статья эта, напечатанная первоначально в "Русском Богатстве" (1906, No 7), помещается здесь с необходимыми дополнениями.
Наверх