Н. И. Греч. Из истории первого Энциклопедического Лексикона

В числе любопытных литературных явлений, ознаменовавших тридцатые годы, занимает не последнее место издание и судьба Энциклопедического Лексикона.

Издателем Лексикона был Адольф Александрович Плюшар. Отец его, типографщик Александр Плюшар, сколько могу думать, еврейского происхождения, прибыл в Петербург в 1806 году, из Брауншвейга, где имел типографию в товариществе с известным Фошем (Fauche), агентом Людовика XVIII, сделавшимся жертвою Бурбонской неблагодарности. Плюшар был вызван в Петербург, для основания порядочной типографии при Министерстве иностранных дел, предпринявшем тогда небольшой журнал в осьмушку, под заглавием Journal du Nord, для противодействия Французским журналам Наполеона, воевавшего в то время с Россией*.

* По заключении Тильзитского мира журнал этот упал и кое-как прозябал до 1812 года; тогда он проснулся, передан был под редакцию г. Фабера, и стал выходить с 1813 г. по три раза в неделю, в четвертку, под заглавием Le Conservateur Impartial. Потом преобразовался он в Journal de St. Petersbourg и издавался графом де Сансе, сначала по три раза в неделю, а потом по шести раз. В 1855 году министерство отдало журнал в собственность книгопродавцу Дюфуру, и теперь он издаётся вызванным из Брюсселя журналистом Капельманом. Журнал этот никогда не мог возвыситься над посредственностью и питался только вырезками из заграничных газет. Всего исправнее был он издаваем при графе Сансе (примечание Н. И. Греча).

Плюшар действительно завёл первую в России хорошую типографию, и не без успеха. В 1808 - 1810 гг. перепечатывал он французские романы и т.п. Он был человек легкомысленный, хвастун, но добрый и услужливый. В 1821 году переехал я в третий этаж дома Коссиковского (что был потом Руадзе, а ныне Кононова), в котором Плюшар со своей типографией занимал второй этаж. Это совместничество не только не мешало ни одному из нас, но и подавало нам случай делать друг другу взаимные услуги. В 1824 году, в ночи с Александрова дня, воры забрались в квартиру Плюшара, жившего летом на даче, разломали железный шкаф, где хранились касса и разные драгоценности, и расхитили все, что могли. При расследовании этого дела я оказывал соседу всевозможное пособие и содействие, провожал его на следствиях, служил ему переводчиком и т. п. Признаюсь, в этом случае руководился я и любопытством в психологическом и юридическом отношении. Настоящих воров не нашли. Подозрение пало на приказчика его, эльзасского уроженца. Его посадили в тюрьму, где он выучился делать картонажи, и потом он был освобождён при коронации Николая I, в 1826 году, по милостивому манифесту. Это обстоятельство ещё более скрепило хорошие отношения между нами. Дети Плюшара, Адольф и Евгений, воспитывались с моими сыновьями в пансионе Муральта. Евгений Плюшар сделался живописцем. Адольф последовал отцу, учился в Париже у Дидота и, по кончине отца, вступил в обладание его типографией и книжной при ней лавкой.

В апреле 1834 года пришёл он ко мне (дотоле я не имел с ним никакого дела, и только знал его как человека деятельного и смышленого) и сообщил мне о намерении своем издавать Энциклопедический Лексикон по образцу Брокгаузова Conversations Lexicon и Шницлерова Dictionnaire des gens du mode, и предложил мне быть главным его редактором. Я похвалил его благое предприятие, но от принятии на себя редакции отказался, не имея на то, при издании Пчелы, времени и не считая себя довольно сведущим по разным частям наук, входящих в состав такого Лексикона. Плюшар долго убеждал меня и, видя мою непреклонность, просил указать ему способного человека. Я назвал Сенковского, как человека умного, многосторонне учёного, трудолюбивого и сметливого. Плюшар пошёл к Сенковскому с моей рекомендацией.

Сенковский, чуя, что это предприятие пахнет ненавистными поляку русскими рублями, тотчас согласился на предложение, и тут же написал программу Лексикона, умную и дельную. Надлежало найти сотрудников. Плюшар отправился к известнейшим учёным, литераторам и артистам, но почти все они отказали в своём участии, узнав, что главным редактором его будет Сенковский. (Особенно ненавидели его немцы за насмешки его над немецкой философией и учёностью, за его недобросовестность и шарлатанство).

Плюшар, объявив о своей неудаче Сенковскому, воротился ко мне, убеждал меня не оставлять его и утверждал, что без моего содействия Лексикон не состоится. Не желая, чтобы упало такое важное и полезное предприятие, я согласился; но, избегая участи, подобной неудаче Сенковкого, просил, чтобы Плюшар созвал сотрудников, с предоставлением им выбора главного редактора. Местом собрания назначена была просторная в моем доме зала. Собралось сто пять человек; в том числе члены пяти академий, профессора, литераторы, артисты и прочие. Многие спрашивали: кто будет главным редактором? На это отвечали: извольте выбрать. Трое (Пушкин, Зайцевский и Свиньин) объявили, что не станут участвовать в делах собрания, не зная, кто главный редактор, и удалились. Они опасались и не хотели Сенковского. Предложили меня, и я был выбран единогласно.

На меня легла тяжёлая pa6oтa. Сотрудники разделились по частям: в каждой был особый редактор. Все они составили список статей; список напечатали и раздали сотрудникам. Все это должно было приготовлять, сличать, согласовать, исправлять в слоге, и нередко в содержании. Работа кипела. Плюшар предложил мне за первые три тысячи подписчиков - восемь тысяч рублей, а за каждую следующую тысячу - по тысяче. Я возразил, что лучше будет, если он за первые три тысячи даст шесть тысяч, а потом за тысячу будет прибавлять по две; потому что сначала ему будет платить труднее, нежели в последствии. Он принял эту перемену с благодарностью. Сверх того обязался он платить мне особо за мои статьи, по общей цене, за лист оригинальной статьи по двести рублей и за перевод по сто. Увидев в самом начале значительное число подписчиков, я объявил, по выходе первого тома, что не стану брать ничего за собственные свои статьи. Этим приобрёл я возможность заменять плохие статьи других, не обременяя издателя двойною платою, за статьи забракованные и за представленные мною. Явился Сенковский. Ему дали за имя его в списке 6000 р., да за каждую оригинальную статью вдвое против прочих сотрудников 400 р. вместо 200 р. и за перевод 200 вместо 100 р. Его статьи действительно были очень хороши, умны и оригинальны, но никто не мог поверить, правду ли он пишет. Мы не имели ориенталиста, который мог бы поверять его.

Нет сомнения, что Сенковский многое привирал по своему обыкновенно. Помощником мне, особенно по наукам военным и математическим, поступил инспектор классов в Павловском корпусе Александр Фёдорович Шенин, человек очень умный и способный. Он получал по пяти тысяч рублей в год, из которых половину платил я из своих доходов, а другую - Плюшар. Шенин учился в Павловском корпусе, но, по совершенной косолапости, не мог поступить на военную службу и остался при корпусе сначала библиотекарем, потом инспектором классов. Он пятнадцать раз сряду прослушал курс всех наук, и знал в точности свойства и требования корпусного воспитания и обучения. Я. И. Ростовцев потерял в нем самого усердного и полезного сотрудника.

Четыре первые тома вышли в течение 1835 года. Публика приняла издание с одобрением. Подписчиков было, по словам Плюшара, 6000, а на самом деле вероятно гораздо больше. Я получил за первый год 22000 р. Это взволновало Сенковского. В 1836 году вышли ещё два тома, но позже назначенных сроков, потому что сотрудники не доставляли статей вовремя, без милосердия растягивали их (например, арифметика заняла пятьдесят страниц мелкой печати), и величали переводы оригинальными сочинениями. В августе 1836 г. Сенковский, терзаемый завистью, возобновил свои покушения, заготовив в Библиотеке для Чтения невыгодный отзыв о Лексиконе. Плюшар, в типографии которого печаталась Библиотека, прибежал ко мне и объявил о злом намерении Сенковского. Я напишу к нему, - сказал я, и он, конечно, исключит или переменит статью. Нет, - возразил Плюшар, - вы будете писать нежно и учтиво; дайте я напишу. Извольте. Плюшар пошёл в другую комнату, написал письмо и принес ко мне. Я изумился. Он говорил Сенковскому как какому-нибудь мальчишке: как-де он осмеливается писать о Лексиконе, получая даром по 6000 рублей в год. Если вы дерзнёте напечатать вашу статью, - говорил Плюшар в заключение, я разобью станки, которые её тиснули. - Что вы делаете? - сказал я ему. Не забудьте, что вы ничтожный иностранец, званием ремесленник, а он профессор, статский советник. Вы наживёте себе злейшего врага. Пустое, - отвечал Плюшар: вы этих Поляков не знаете: наплюй им в рожу, и потом дай сто рублей, они вам руки расцелуют. Тогда так, - отвечал я, - делайте как угодно

Письмо было отправлено к Сенковскому на дачу. Плюшар был прав. Оно не произвело ни малейшего явного взрыва. На другое утро является ко мне Сенковский и говорит, притворно ухмыляясь: Чудаки вы с Плюшаром, приняли мою шутку серьёзно. У него привычка посматривать, что печатается в Библиотеке, вот я и вздумал пошутить над ним, приказал набрать этот отзыв. Я никогда бы его не напечатал. Эта отговорка, вынужденная трусостью перед ничтожным типографщиком и книгопродавцем, возмутила меня. В следующий четверток, день вечерних у меня собраний, я рассказал эту историю среди всех гостей, в числе которых были поклонники Сенковского. Они донесли ему о моем рассказе, и он поручил им сказать мне, что я никогда не увижу его у меня в доме. Я отвечал им: Скажите ему, что я, как Иван Васильевич Грозный князю Курбскому, объявляю Сенковскому: да я твоей эфиопской рожи и видеть не хочу.

Между тем Сенковский, скрепив гнев свой на оскорбившего его Плюшара, положил в уме отомстить ему жестоко: делал вид, что не сердится на него, приглашал его к себе на вечера, сажал за карты с звёздными кавалерами, давал ему почётное место в танцах с прекрасными дамами, и когда Плюшар совершенно обольстился его любезностью, питомец иезуитов начал обрабатывать его в свою пользу, изъявлял сожаление, что Плюшар тратит так много денег на Лексикон, уверял его, что исполнит должность главного редактора за половину той суммы, которую он платит Гречу, что должно повытурить всех этих мнимо-учёных, которые стоят больших денег, и заменить их людьми практическими, безвестными и бедными, которые гораздо лучше, под ведением и по указаниям Сенковского, будут работать за ничтожную плату и т. п. Плюшар слушал его, развесив уши, и наконец спросил: А как нам сбыть Греча? Он не согласится уступить. Разве вы не знаете Греча? - возразил Сенковский. Затроньте только его самолюбие: он взбесится и все бросит. Я ничего не знал об этом.

31-го декабря 1835 г., проработав целое утро в типографии Плюшара, чтобы вышел к сроку обширный 4-й том Лексикона, пошёл я от них в мастерскую его сына, живописца. День был сумрачный и туманный. Вижу, при входе нашем, поднимается в тени какая-то фигура, которую можно было отличить только по сигаре во рту. Вижу, это Сенковский, и говорю ему: Здравствуй, Сенковский. Здравствуй, - отвечал он: я думал было, что ты, при встрече, бить меня станешь. Вот ещё, - отвечал я: ты палок не стоишь. Оба Плюшара обомлели, вообразив, что выйдет история. Ничего на бывало. Сенковский оскалил зубы и начал говорить о чем-то постороннем. Но коварный не дремал. Козни его против меня начались покушением поссорить меня с Шениным. Ему было сказано, что я отзываюсь о нем дурно, и Шенин дал мне знать, что желает сложить с себя сотрудничество. Я поехал к нему, поговорил с ним, услышал, что ему донесли, и убедил, что это ложь. Он успокоился, и я не считал за нужное доискиваться, кто нас рассорил. Месяца через два Шенин поехал для свидания с матерью своею на Кавказ. Мне предложили на время его отлучки в помощники одного неважного, но работящего литератора Петра Александровича Корсакова, бывшего в то время цензором. Я согласился и продолжал работу по-прежнему.

Корсаков был несравненно ниже Шенина и, желая заработать побольше денег, заставлял дочерей своих переводить длинные статьи для Лексикона. Собственные его статьи были ничтожны и нелепы; например: «Бритвенный прибор состоит из блюдечка с выемкой на краю, из кисточки, мыльца и чашки с кипящей водою», и это было написано для помещения в учёном Лексиконе! Разумеется, я такие статьи отбрасывал и тем возбуждал досаду автора. Более всего рассердился он, когда я, прочитав переведённую из Dictionnaire des gens du monde его дочерью статью 48-ое Брюмера, заключавшую в себе разные революционные выходки, помарал ее и заменил следующим: «18-ое Брюмера XVIII года Французской республики (9 ноября 1799 г.), день, в который Наполеон Бонапарт был назначен первым консулом (см. Наполеон)».

Между тем случилось следующее происшествие: в конце сентября 1836 г. пригласили меня в III Отделение канцелярии Е. И. В., и объявили, что Государь, читая в Чембаре (где он тогда лежал больной от перелома ключицы) пятый том Энциклопедического Лексикона, заметил (в статье о фамилии Бонапарта) предосудительные места, приказал разыскать, кто написал их, и подвергнуть виновного ответственности. Важнейшее из замеченных мест было следующее: (стр. 293 - при исчислении детей бывшего короля Голландского Людовика-Наполеона) «Карл-Людовик Наполеон, родившийся 1808 года, принц мужественный, любезный и кроткий, единственное утешение родителей по смерти старшего своего брата». На полях рукою Государя было написано карандашом: ..…!

Кто сочинитель этой статьи? - спросил у меня начальник секретного отделения Лавров. Это статья переводная, - отвечал я. Откуда переведена? Покажите подлинник. Я отправился домой, взял том Лексикона Encyclopedie des gens du monde и привёз в канцелярию. Кто переводил? - спросил начальник отделения. Я вспомнил, что перевёл эту статью или заставил перевести Иван Петрович Шульгин, ректор С.-Петербургского университета, и что ректор Московского университета Болдырев недавно пострадал по делу о Телескопе Надеждина, и сказал: Право, не помню: у нас переводят и девицы. Но за содержание статей отвечаю я, главный редактор. На которую гауптвахту итти? Он рассмеялся и сказал: Граф Бенкендорф просил вас только внимательнее смотреть за изданием, и более ничего

Воротившись домой, нашёл я Плюшара: он обедал у меня. Я рассказал приключение в канцелярии и прибавил, что вся ответственность лежит на мне, и я не могу сваливать ее ни на кого. Плюшар промолчал, но через несколько минут сказал: Шенин воротился. Ну, слава Богу, - отвечал я, - отвяжусь от этого пустого и вздорного Корсакова. Дело наше пойдёт легче и скорее. И на это Плюшар не сказал ни слова. На другой день получил я от него письмо, в котором он, жалуясь на медленный ход издания и на препятствия, которые я ставлю ему, отвергая готовые статьи, сообщал мне, что Корсаков и Шенин приказали поместить в Лексиконе забракованную мною статью «XVIII Брюмера». Это меня изумило и оскорбило. Приказали! Какое право имели сотрудники, получавшие из моего кармана половину своего жалованья, приказывать через третье лицо, чтобы я подчинился их воле и подвергся ответственности за содержание этой статьи? Зачем ни один из них не явился ко мне лично? Пойти к ним, объясниться, извиняться, оправдываться я считал для себя унизительным. Я не видел истинной цели этих проделок: я думал, что они происходят от корыстолюбия Корсакова, и что Плюшар нимало в том не виноват, напротив становится жертвою чужих прихотей. Я не догадывался, что это была интрига, замышленная Сенковским и приводимая в дело Плюшаром, чтобы, рассердив меня, заставить отказаться от редакции и дать место Ляху*.

* Эти отзывы Греча подтверждаются свидетельством князя В. В. Одоевского в Русском Архиве 1864 г. о вредном действии поляков на тогдашнюю журналистику.

Долго думал я, как решить это дело, и наконец положил представить оное на суд родного брата Корсакова, князя М. А. Дундукова-Корсакова, попечителя СПб.-учебного округа, председателя Цензурного Комитета, бывшего моего ученика, человека самого благородного и всегда со мною дружелюбного. Я отнёсся к нему письмом, сказав, как был призван в III-е Отделение, какую получил нотацию, и просил его решить спор между мною и его братом и объявить, можно ли печатать статью, им переведённую. Тогда же уведомил я об этом письме Плюшара. Я надеялся, что он станет благодарить меня за приискание легчайшего средства, чтобы образумить Корсакова; но не тут-то было. Плюшар отвечал мне дерзким письмом, в котором осуждал мой поступок, требовал моего примирения с товарищами и исполнения их воли, давая знать, что письмо моё к начальнику цензуры было доносом. Вскоре после того приехал ко мне Шенин и спросил в тревоге: Что все это значит? Я спросил у него, читал ли он статью 18-ое Брюмера. Нет! Вот она - посмотрите! Шенин взглянул на отмеченные мною места и ужаснулся. Теперь вы видите, мог ли я согласиться на её напечатание, особенно после замечания из Чембара? Вместо того, чтобы толковать с вздорным Корсаковым, я предоставил решение вопроса его брату. Кажется, я не мог выбрать судью беспристрастнее. Растолкуйте это Плюшару, или, лучше, сведите нас обоих у себя, чтобы я объяснил ему все дело. Шенин убедился моими доводами, но не мог вразумить Плюшара, который отвечал ему, что я кругом виноват, и теперь хочу примириться, что он не соглашается, и т. п.

Этот отзыв не огорчил меня. Работа по Лексикону утомляла меня, и если я боролся с Корсаковым, то единственно в пользу Лексикона, т. е. Плюшара. Итак, я написал к Шенину и напечатал в одном из номеров Северной Пчелы, что отказываюсь от всякого участия в этом издании. Многие сотрудники последовали моему примеру. Сенковский торжествовал. Один из самых ревностных моих помощников, бывший моряк Павел Матвеевич Муравьев, был на собрании новых сотрудников у Плюшара. Главным редактором избран был Шенин. Сенковский был душою всего дела и конечно тогда же принял бы на себя главную редакцию, если бы не боялся огласки его козней с моей стороны.

Вот адмирал управляющий нашим кораблем - сказал Плюшар Муравьеву, подводя его к Сенковскому. Все клевреты заговора кричали, что я изменник и доносчик. Это мнение старался внушить Плюшар и всем знакомым через него со мною французам. Только один из них, Талес Курнан не поверил клевете, приехал ко мне, разузнал все дело, и после того всегда меня защищал и оправдывал. Корсаков сумел уверить своего брата, князя, что я поступил так по прихоти и упрямству, и тот отвечал мне через нисколько дней письмом следующего содержания под № 2916, 7-го октября 1836 г.

«Милостивый Государь Николай Иванович!
По предложению моему читана была вчера в Цензурном Комитете статья «18-го Брюмера», назначенная для Энциклопедического Лексикона. Комитет не нашёл в ней ничего предосудительного, а я со своей стороны и тех замечаний, кои находились в письме Вашем; при чтении этой статьи цензор Корсаков объявил, что она была представлена им на рассмотр г. Министру народного просвещения и получила уже одобрение Его Высокопревосходительства. По этой причине я почёл излишним вносить в Комитет письмо Ваше и даже доводить его до сведения г. Министра, на коего Высочайшим повелением возложено непосредственное наблюдение за изданием Энциклопедического Лексикона.
С совершенным почтением имею честь быть Вашим
Милостивый Государь
покорнейший слуга Князь Михаил Дондуков-Корсаков
».

На это написал я следующий ответ: «На почтеннейшее письмо Вашего сиятельства, от 7-го октября, под № 2916, коим вы благоволите уведомлять меня, что вы не нашли в статье «18-го Брюмера» тех замечаний, которые находятся в письме моем к вам от 30 сентября, честь имею вам ответствовать, что мне неизвестно, в каком виде статья эта была представлена вам, но что все обозначенные мною места находятся в рукописи этой статьи, бывшей у меня в руках и востребованной у меня обратно, через типографию г. Плюшара, П. А. Корсаковым, 3-го сего октября. Эта рукопись, для вящего удостоверения, скреплена мною по листам, и места, возбудившие моё сомнение, подчёркнуты красными чернилами. Благоволите справиться. Впрочем, как единственною целью письма моего к Вашему Сиятельству было сложение с меня ответственности, которой я подвергался на основании подписки, данной мною в С.-Петербургском Цензурном комитете 22-го декабря 1834 года в том, что издатель ответствует наравне с цензором сочинения, а цель эта совершенно достигнута благосклонным объявлением Вашего Сиятельства, то и остаётся мне только выразить Вам за это чувствительнейшее моё благодарение и повторить изъявление истинного высокопочитания и совершенной преданности, с каковыми имею честь быть и прочее».

Смелый и насмешливый мой отзыв рассердил доброго князя. Он кончил дело тем, с чего надлежало бы начать; пригласил меня к себе. Vous m'avez ecrit une drole de lettre, - сказал он, - Pardon, mon Prince, ce n'etait qu'une reponse a la Votre (Что за странное письмо Вы ко мне написали? Извините, князь, оно лишь служить ответом на Ваше), - отвечал я, и рассказал ему, как было это дело, подкрепляя мои слова привезёнными мною бумагами и письмами.

Князь увидел истину и особенно негодовал на дерзость Плюшара, что он, в письмах к Шенину, называл его, статского советника, ты. Помирившись со мною совершенно, князь просил меня прекратить в Северной Пчеле исчисление сотрудников, отказавшихся от участия в составлении Лексикона, и не печатать ничего об этом деле. Я обещал, но с тем, чтобы и обо мне не позволяли моим противникам печатать по делу Лексикона. Он дал мне слово. Нелегко мне было отказаться от нескольких тысяч дохода в год, но я не унывал, чувствуя себя совершенно правым.

Написав своё отречение, пошёл я прогуляться по Невскому проспекту. Встречается со мною подполковник князь Николай Сергеевич Голицын и завязывает разговор о литературе. Я спросил у него, читал ли он прекрасные стихи Пушкина на Барклая (в Московском Наблюдателе помнится), на ответ его, что не читал, дошёл с ним в книжную лавку Жебелева и прочитал их. Когда мы выходили, Жебелев просил меня остаться на минуту и спросил, сколько напечатано экземпляров моей Грамматики. Двенадцать тысяч, - отвечал я. Уступите мне десять тысяч, - сказал он, по рублю двадцати копеек, как уступали Глазунову. Изволь! Итак, позвольте прийти к вам? Приходи!

На другой день явился ко мне Шенин, для принятия дел по редакции, опять начал изъявлять сожаления, что я покидаю дело Лексикона, и объявил, что до нового года оставляет все доходы за мною. Я поблагодарил его за это предложение и отвечал, что денег за чужие труды не возьму, да и не имею в них надобности, потому что накануне продал десять тысяч экземпляров моей Грамматики за наличные деньги. Он улыбнулся недоверчиво, думая, вероятно, что это хвастовство. В это самое время показался в дверях комнаты Жебелев. Стой, - сказал я ему, отвечай мне. Купил ли ты у меня вчера десять тысяч экземпляров Грамматики? Купил. Почём? По рублю двадцати копеек. Что же ты теперь пришёл отказываться что ли? Помилуйте, я пришёл просить, чтобы вы уступили мне и остальные две тысячи. Вот и деньги! И полез в карман. Не нужно, - сказал я, - ты заплатишь мне эти деньги в год, по тысяче двести рублей в месяц.

Жебелев удалился, очень довольный делом. Шенин смешался немного, но я продолжал разговор, как будто бы ничего ни бывало, и ещё с большей вежливостью. Я приехал, - сказал мне Шенин, чтобы получить от вас книги, принадлежащая редакции. Какие книги? - «Например Biographie Universelle, Историю Европы Шёлля, Лексикон Естественной Истории»... Это книги мои, - отвечал я. Получая значительный доход с Лексикона, я совестился обременять редакцию приобретением книг и покупал их на свои деньги. Да эти книги стоят очень дорого, например Biographie Universelle. Точно, я заплатил за неё пятьсот рублей и радуюсь, что приобрёл такое прекрасное издание. В этом случае, - продолжал Шенин, - прошу вас ссудить меня ими. Охотно, - отвечал я. Тем разговор наш кончился. Я отпустил ему 47, 48, 49, 50 и 51-й тома, в которых заключались статьи на буквы V и W. Он возвратил их мне потом, но засаленный переплёт их свидетельствует, что ими пользовались в редакции прилежно. Описывая дела как были, я отнюдь не сетую на Шенина и не обвиняю его: он был слабым орудием в руках Сенковского и Плюшара. Потом встретились мы с ним в начале 1838 года при открытии нового здания Университета; он просил меня забыть прошедшее. О дальнейшей бедственной судьбе Шенина скажу ниже.

Князь Дондуков сдержал слово. В журналах, подлежащих ведомству Цензурного комитета, не было пропущено ни одной статьи против меня; но С.-Петербургские Ведомости и Русский Инвалид состояли под иною цензурою, и в этих журналах мои соперники излили на меня, в декабре, при выходе в свет 7-го тома Энциклопедического Лексикона, всю желчь свою. Я отвечал им подробно и жестоко в трёх последних номерах Северной Пчелы 1836 г., статьёй, подписанною псевдонимом. Плюшар ужасно боялся этих статей и постарался, чтобы, по крайней мере, иногородние читатели Пчелы их не видели. Он подкупил сторожей, запечатывавших номера Северной Пчелы на почте (тогда газетная экспедиция не была официальным учреждением: в ней работали люди по частному найму), чтобы они удержали и истребили все экземпляры последних трёх номеров Пчелы. Подписчики думали, что эти номера не выходили, и дело осталось в шляпе. Я узнал о том через десять месяцев в Киеве, где хотел взглянуть на них.

Забавен был в этом деле эпизод Булгарина. Во время этой революции он был в Дерпте. Когда она кончилась, я описал ему все, что случилось. Он уже давно сердился на участие моё в Лексиконе, которое отвлекало меня от Пчелы, и конечно был рад этому случаю; но коварство и бессовестность, с какими напали на меня прежние так называемые друзья, сильно раздражили его. Он написал ко мне жаркое письмо, в котором выражал все своё участие, называл Плюшара - Тришаром, Шенина - Мошениным, Сенковского - дронжковою шляхтою, и грозился отмстить за меня по приезде в Петербург. Плюшар, узнав об этом письме, испугался и обратился за советом и помощью к Сенковскому.

Мудрый Аравитянин сказал ему: от Греча отделались мы, оскорбив его самолюбие. Булгарина усмирим, погладив его по карману. Булгарин, воротившись в начале декабря, явился ко мне, выразил искреннее участие в нанесённых мне обидах и объявил, что разругает и уничтожит моих супостатов. В разгар ссоры, я, конечно, не отказался бы от его пособия, но с того времени прошло два месяца. Я успокоился и забыл прошлое. Поэтому я просил его оставить это дело без внимания.

Нет! - вопил он в исступлении: я отделаю этих господ, как они того заслуживают. Как! обижать моего друга Греча! Вот я их! Сказав эти слова, он отправился к Плюшару и начал объяснение своим ломаным французским языком. Вы приехали от Греча, - сказал Плюшар хладнокровно: следственно наполнены его идеями и предубеждены против меня. Потерпите, пожалуйте. Теперь половина второго, - сказал он, вынув часы. Пожалуйте ко мне в эту пору через двадцать четыре часа, и мы обсудим всё дело холодно и беспристрастно, а теперь позавтракаем. Эй, подавайте. Принесли бифштексу, устриц, бутылку шампанского. Булгарин принялся за работу.

Вот мы с вами дельце сделаем, - сказал Плюшар, и оба будем в барышах. Уступите мне ваше новое сочинение «Россию» (Публике известна эта неудачная спекуляция. Булгарин, живя в Дерпте, собирал разные исторические и статистические материалы о России, при помощи профессора Николая Алексеевича Иванова (бывшего потом в Казани и наконец опять в Дерпте) и обливши их мнимо-патриотическим соусом, вздумал издать под заглавием Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношении. Он рассчитал сочинение своё на восемь томов, и открыл подписку по 5 р. ассигнациями за том, не требуя денег вперёд. Желающих оказалось действительно до четырёх тысяч. Сочинение это ограничилось четырьмя томами и оказалось слабой, вялой компиляцией. Булгарин взялся не за своё дело. Когда состоялась сделка его с Плюшаром, Смирдин сказал: Поляк французу Россию продал. Н. Г.).

Сколько у вас подписчиков? Четыре тысячи, - отвечал Булгарин. А что вы мне дадите? Я рассчитал уже, - сказал Плюшар: даю вам сто двадцать пять тысяч рублей. У Булгарина выпала вилка из рук. Сколько? Сто двадцать пять тысяч рублей чистогану. Пишите только. Да не ошибаетесь ли вы? Нет, повторяю, что уже все рассчитано. Подумайте. Поговорим после. Такая батарея сильно поколебала фортецию его дружбы. Вечером приходит он ко мне и говорит смиренно: Ты прав, любезный Греч, что лучше и не раскапывать этого дела. Впрочем, так ли виноват Плюшар, как тебе кажется? Ты вспылил, вероятно, по обыкновению, и сам все испортил! Это меня взорвало. Кто просил тебя вмешиваться в это дело? Оставь меня в покое! Чёрт с ними, я и слышать о них не хочу. Вот ты и сердишься на меня, mein alter Dietsch! Да, и как не сердиться! Ты якшаешься с негодяями и меня туда тащишь. На другой день Булгарин является в назначенный час на свидание. Плюшар начинает: По условию нашему прошли сутки, и теперь извольте спрашивать о деле Греча: я буду отвечать. Нет, любезный Плюшар, - говорит Булгарин, - оставим это. Сам Греч не желает, чтобы возобновляли старые дрязги. Займёмся Россией.

Плюшар представил свою смету издания и решительно сказал, что даст обещанную сумму. Потом Булгарин где-то в компании дурно отозвался о Плюшаре; этот хотел было прервать начатое дело, но, по убеждениям Булгарина, согласился на понижение платы двенадцатью тысячами. Я сказал Булгарину откровенно своё мнение, что Плюшар не может сдержать слова, и что он должен, по крайней мере, заключить с ним письменное условие, с запиской у нотариуса. Булгарин до того на меня рассердился, что даже занемог. Я читал корректуры всех сочинений Булгарина, и «России» также, разумеется, без малейшего вознаграждения. Когда издание перешло к Плюшару, я не хотел продолжать этой работы. Булгарин обиделся и спрашивал о причине. В ответ сказал я ему, что Плюшар в состоянии сказать, будто я состою корректором при его типографии, и он действительно говорил, что платил мне за корректуру по 25 р. с листа. Зато и вышла «Россия» с ужаснейшими промахами, например вместо слова type было на печатано Гуре (гуре). Ещё забавно, что magister castrorum (начальник лагерей) назван Начальником кастратов.

Что же вышло? Плюшар разделил все сочинение на двенадцать томов и цену назначил по 25 р. за четыре тома, со взносом денег вперед, так что все издание обходилось не в 40 рублей, как назначено было прежде, а в 75. Когда вышли первые четыре тома, Булгарин пришёл к Плюшару для получения третьей доли из выговоренных 113000 р. Плюшар предъявил ему счет, из которого оказалось, что платящих подписчиков явилась тысяча с небольшим, что вырученные их подпиской деньги почти все пошли на покупку бумаги, набор, печать, гравирование карт и прочее, и что на долю Булгарина остаётся рублей двести. Каково! Вместо ожидаемых тридцати семи тысяч (третьей доли 113000 р.) только двести рублей!

Я был во время этой катастрофы за границею и не видал расстройства бедного Булгарина. Подсидел ему друг и земляк Осип Иванович! И дело было устроено так, что Булгарин имел надежду приобрести ещё что-нибудь продажей остальных экземпляров, и потому не мог разорвать связи с Плюшаром, принимал, подчивал его.

Лексикон продолжался, падая со дня на день. Многие истинно-учёные и полезные люди прекратили своё содействие, особенно потому, что Шенин, не умея говорить ни по-французски, ни по-немецки, должен был ограничиться участием русских учёных и писателей. Под руководством Шенина вышли с начала 1837 года тома: 8-й, 9-й, 10-й и 11-й. Бедный Шенин изнемог под бременем работ. У него собраны были неразработанные материалы двух томов (12-го и 13-го), и он передал их Сенковскому. Сенковский объявил об этом в апрельской книжке Библиотеки для Чтения 1838 года, а в следующей прибавил к тому дополнительное известие, испещрённое разными неправдами и нелепостями, возвещая, что главная редакция Энциклопедического Лексикона соединена с редакцией Библиотеки для Чтения, что 12-й и 13-й тома, составленные прежней редакцией (Шенина), выйдут в конце мая, а с 14 тома начнёт действия свои новая редакция, по новой системе. В сентябре 1838 г. вышел этот вожделенный 14-й том и доказал всю лживость, бессовестность и небрежность Сенковского. Он был составлен без всякого рачения и наполнен бесчисленными недомолвками, ошибками. Сенковский составил этот том по своей методе, т.е. набрал толпу недоученых и вовсе неучёных, неизвестных людей, роздал им статьи немецкого Conversations Lexicon и велел перевести. Русские статьи (за исключением немногих, доставленных Д. И. Языковым) были написаны неизвестно кем. Я написал при помощи некоторых сотрудников (Н. А. Полевого, С. О. Бурачкова и Н. Горянинова), разбор этой варварской смеси и разослал при Северной Пчеле. Это заставило Сенковского удалиться от редакции: она перешла к Д. И. Языкову, который кой-как сколотил 15-й и 16-й тома. Между тем Плюшар промотался, обанкротился, и все издание остановилось. Когда Сенковский, по истощении сил Шенина, достиг своей цели - прибрать в свои руки главную редакцию Лексикона, он имел наглость написать ко мне письмо на французском языке, с предложением взять вновь на себя редакцию, которую ему предлагают и уверял, что никогда её не домогался. Я не отвечал ему и поручил Булгарину сказать Сенковскому, что я с ним никакого дела иметь не хочу. Сенковский любил деньги, но удовлетворение самолюбия, тщеславия, мстительности было для него важнее. Он находил своё удовольствие в том, что обижал и унижал Плюшара, сколько мог, ругал его как самого жалкого наборщика, бросал ему в лицо корректуры и пр. и не наедине, а именно при людях. Что же?

Впоследствии Плюшар приполз к Сенковскому и с ним вместе начал издание Весельчака, которым этот кончил своё литературное поприще. Он же научил Старчевского, купив право на издание Сына Отечества, пустить его по дешёвой цене, наполняя перепечатками из других журналов и грязными, дерзкими статьями Сенковского. Вследствие ссоры с Старческим, 12-го февраля 1858 г. Сенковский разослал петербургским журналам объявление на французском языки с жалобою, что Старчевский, обязанный ему успехом своей газеты, не платит денег по условию. Это было за три недели до смерти Сенковского. И у нас не стыдятся превозносить этого жалкого человека, ставить его на степень высокого писателя, даже выше Жуковского!

Плюшар через несколько времени, помнится в Николин день 6-го декабря 1838 г., пришёл ко мне с поздравлением и только не повалился в ноги, горько плакал и изъявлял своё раскаяние. Он убедился, что я искренно желал ему добра, и что мнимые друзья разорили его и сгубили. Я сказал уже, что Шенин примирился со мною. Он потом был очень несчастлив. В 1845 году, когда я был за границей, подпал он в неудовольствие начальства. Его уволили со службы за болезнью, но с полным пенсионом. В скором времени он лишился ног и ослеп. В этом бедственном положении прожил он несколько лет, перенося своё горе с удивительной твёрдостью. Он занимался для Плюшаровых изданий (Живописного Сборника и т. п.) переводом статей, слушая подлинник и диктуя переводы. Тихая смерть кончила жизнь страдальца. Не имею надобности прибавлять, что в бедственном его положении забыты были все наши прежние раздоры...

Из заметок H. И. Греча

Наверх