Абель Гюго. Час смерти

; Думбург (народная немецкая сказка); М. Вод-Рашков. Веселый вечер
Из журналов "Благонамеренный", "Сын Отечества" за 1823-1829 гг.


Среди пустынных гор, отделяющих королевство Валенсию от равнин новой Кастилии, возвышается цистерцианский монастырь. Изгнанные войною далеко от опустошённых монастырей своих, - монахи оставили мирные свои кельи. Полевая трава росла в церкви, жертвенник лишен был священных утварей; и посреди всеобщего разрушения сей святой обители, уцелело одно только большое распятие из чёрного мрамора.

Гусарский полк, в котором служил Альберт, остановился в окрестностях монастыря; молодой офицер раскинул свою палатку перед папертью разрушенной церкви. То было ночью: звезды блистали на голубом своде, как блестки на чёрном платье вдовы севильской вдовушки, луна тихо катилась по небу, выставляя бледный свой рог, подобный натянутому луку стрельца. Альберт в своей палатке лежал у огня почти уже потухшего, завернувшись в широкий белый плащ. Утомленная голова его покоилась на седле быстрого коня его; уже не слышал он ничего кроме пронзительных криков кузнечика, ржания лошадей, привязанных к кольям, да изредка оклики часовых раздавались в воздухе.
Время летело; он думал о своей милой, юной невесте, обещанной ему по возвращении из походов военных, об Элеоноре приятно улыбающейся, с голубыми глазами и с длинными русыми власами. Элеоноре, которую ни красы римлянок, ни очаровательные прелести обитательниц Гренады, не могли изгнать из его сердца. Мечтая о любви и Франции, Альберт начал засыпать; но морской ветер, быстро гоня мрачные дождевые облака, нанёс грозу на стан французский. Альберт встал, и, желая скрыться от ливня, потоком низвергавшегося, увидел полуотворенную церковную дверь - он входит.

Церковь была темна и сыра; быстрые молнии, проникавшие в оную сквозь раскрашенные стекла окон, освещали только каменные гробницы древних рыцарей и ограбленный жертвенник Спасителя. Молодой воин увидев себя в сем печальном месте, почувствовал страх, против которого тщетно вооружается рассудок. Он стал на средину церкви, тишина прерывалась только шелестом шагов его и бряцанием шпор на сапогах. Часы пробили полночь; Альберт слушал с трепетом; двенадцать ударов медленно стукнули по звонкому колокольчику. Тогда Царские двери отворились, скрипя на вереях* своих; священник, одетый в черные ризы, украшенные серебряным крестом, выступает, неся божественный сосуд и освященный хлеб; ноги его едва касались каменных плит звонкого пола, не пробуждая в нем отголоска.
Поставив на престол сосуд, он оборотился к тому месту, где находился офицер и, казалось, просил его подойти. Побужденный неизвестным ему чувством, он приблизился, и, преклонив колена на ступенях жертвенника, слушал величественный глас служителя Божия, совершавшего панихиду по усопшим. Подвигнутый к благочестию воспоминанием о детстве своем, он пел и заменял клир священнослужителей. По окончании панихиды, священник, среди пустой церкви, оставленной православными, возгласил — мир вам! потом обернувшись к офицеру сказал:
- Молодой чужестранец, услуга, оказанная мне тобою, вывела душу мою из чистилища; около двух веков страдал я за грех, сделанный против строгих правил сего монастыря; около двух веков ожидал я помощи от некоего смертного для свершения службы. Уже много раз било полночь, и около двух столетий никто не являлся; ты один пришел сюда; преклонив колена пред жертвенником Милосердого Бога, ты — мой Ангел Хранитель, помог мне разорвать узы, еще обременявшие мою душу и заграждавшие ей путь к небесной обители. Да вознаградится твое благочестие! Я могу разрешить один вопрос твой, один; спроси, что ты знать желаешь?
Альберт затрепетал, но придя в себя (человек всегда, желает знать то - о чем лучше бы ему оставаться в неведении), сказал:
- Служитель алтаря, поведай, как долго жить мне?
- Молодой человек, - отвечал священник приятно и вместе печально, - чего ты от меня требуешь? Но ты желаешь: познай. Через три года, в тот день, в тот час, когда солнце бросит первый луч на землю, душа твоя отойдёт от тела.

При сих словах старец скрылся, не оставив по себе никакого следа, показывавшего, что он сошел в могилу или вознесся на небо.
Альберт вышел из церкви в мрачной задумчивости, ибо отныне надежды юности его ограничивались самым тесным кругом. Он последовал за своими соратниками, бился, может быть, неустрашимее прежнего, но без той безрассудной дерзости, которая смерть презирает. Он уже не дорожил жизнью, ибо предел её однажды навсегда был назначен. С миром возвратился в отечество; опять увиделся с Элеонорою, которую любил так страстно. Отец юной девицы напомнил ему, что она его возлюбленная; сама Элеонора, краснея, говорила, что она его невеста; родная мать Альберта, дряхлая мать его, желавшая полюбоваться счастьем единственного сына своего, напомнила ему о первой любви и о первых мечтах его юности. Он равнодушен был к дружбе отца, к любви невесты, к нежности матери, думая беспрестанно о последнем часе, к которому с каждым днем более и более приближался.
Наконец прошли два года после роковой ночи. Отчаянного повлекли его в церковь, где перед жертвенником поклялся он Элеоноре своей в ненарушимой верности; запинаясь, произнёс клятву сию, зная, что она будет расторгнута смертью в конце сего же самого года.
Все думали, что он был счастлив. Но сердце его было преисполнено горести! Однако Альберт храбростью своею достиг первых воинских степеней; богатство матери сделалось его собственным; он обладал женою, которую страстно любил; все, казалось, ему благоприятствовало.
Что составляет радость супругов, умножало его отчаяние: Элеонора готовилась быть матерью - и, наконец, он облобызал новорождённого сына своего, который без него должен был вырасти; он не мог перенести сего нового счастья. Долго тая горесть души своей, не мог уже скрывать ее; - мать приметила тайную печаль; скоро узнала о том и младая супруга; но вопреки трогательным их просьбам, он сохранил в сердце своем ужасную тайну, отравлявшую счастье его жизни.
Месяц еще оставалось ему любить свое семейство. Будучи предусмотрителен, как нежный
отец, привел в порядок дела свои, и, не помышляя о мирских нуждах, приготовился к предопределённому удару судьбы, и с непоколебимою твёрдостью ожидал назначенного часа.
Месяц протек, в последний раз солнце закатилось для Альберта. Тогда собрав все свои
силы, позвал к себе мать и супругу, - открыл им роковую тайну; потом приготовился к смерти.
Большая насыпь к востоку возвышалась пред его домом: туда-то велел он перенести постель, на которой сел между старою своею матерью, лишавшеюся молодого своего сына, и между слабою супругою, остававшеюся без подпоры.
Как их прощания были горестны! Как последняя ночь сия, казалась непременно, то долгою, то короткою, смотря потому, надежда, или страх волновали их сердца.
Над головою Альберта взошла и опять сокрылась бледная двурогая луна, которой три года назад удивлялся он, во время бурной ночи, проведенной им в монастыре, в горах Валенсии.
Между тем начинало светать; пение птиц, громкий крик петуха возвещали несчастному Альберту наступление дня, и конец его приближался.
Последний час жизни его пробил... луч блеснувший с востока озарил небо и, казалось, оставил по себе светозарный путь для отходившей души. Тогда глаза его закрылись с судорожным движением; лёгкий трепет медленно пробежал по охладевшим членам; раздались громкие трубы, потом послышался глухой шум и громкое воззвание: Альберт!... Альберт!
Альберт очнулся; под открытым небом, освещённым первыми лучами восходящего солнца, лежал он подле вечернего потухшего огня. Трубы полка его приветствовали зарю громкою песнью и друг его, Альфред спрашивал:
- Как провел ты ночь, Альберт?
Молодой офицер с трудом приподнялся, еще утомленный сновидениями ночи; он с признательностью пожал холодною рукою руку своего друга; но сердце его еще несколько времени сильно билось от радости и печали; потому что после пробуждения своего лишился он супруги и сына.

Пер. с франц. Николая Фелицина
*верея - запоры, затворы, крепость, засов.


ДУМБУРГ
(народная немецкая сказка)

Со страхом приближается странник к развалинам Думбурга. Ужас его объемлет, если ночь застигает его в этом месте. Когда зайдет солнце, и он вступит на землю замка, слышит подземный, глухой стон и звук цепей. В полночь он видит, при лунном свете, тени древних рыцарей, которые жезлом железным повелевали над окрестною страною. Из развалин восстают двенадцать длинных, в белых саванах, привидений, взносят открытый гроб на вершину горы, и исчезают. Под горою разбросанные черепа часто движутся и стучат.
Долго жили в Думбурге разбойники, убивали путешественников и купцов, которые опаздывали на дороге из Лейпцига в Брауншвейг, накопляли богатства ограбленных церквей и соседних селений, и сохраняли их в подземных пещерах. Глубокие колодцы были наполнены убитыми; в ужасных темницах умирали несчастные, часто голодною смертью. Много лет не могли открыть гнезда разбойников, наконец мщение соединившихся князей поразило их.
Награбленные богатства, и золото и серебро, и драгоценные каменья лежат ещё и ныне кучами в погребах и под сводами. Однако редко удается страннику найти ведущие к ним двери, хотя он и встречает там и сям разваливающиеся входы. Одни только духи, в виде пустынников, находят эти волшебные двери.
Однажды бедной дровосек, которой позади замка хотел срубить буковое дерево, увидел пустынника: он шел тихо по лесу. Дровосек спрятался за дерево. Пустынник прошел мимо, на гору. Дровосек украдкой следовал за ним, и увидел, что пустынник остановился у маленькой двери, о которой никто не знал в деревне. Пустынник тихо постучался и вскричал: «дверца, отворись»! и дверь отворилась. «Дверца, затворись!» раздалось за нею и дверь затворилась. Трепеща всем телом, дровосек отметил, ветвями и камнями, извивающуюся дорожку. С этого времени не мог он ни спать, ни есть: так мучило его любопытство узнать, что находится в погребе, за чудесною дверью.
В следующую субботу он постился, и в воскресенье, при восходе солнечном, пошел на гору. Вот он стоял уже перед дверью, и стучал от страха зубами: он все ожидал
духа в виде пустынника. Но ни один дух не являлся. Трясясь, приблизился он к двери, слушал долго и не слыхал ничего. Наконец, в тоске сердечной, он помолился всем святым, и потом, почти без памяти, постучался в дверь. «Дверца отворись», - сказал он слабым, трепещущим голосом. Дверь отворилась, и он увидел перед собою узкий, сумрачный ход. Вошел в него, и скоро очутился под пространным, слабоосвещённым сводом. - Дверца, затворись, - сказал он невольно. И дверь за ним затворилась.
В трепете шел он далее, и увидел множество открытых бочонков и развязанных мешков со старинными талерами, гульденами, тяжелыми золотыми монетами; ларцы с драгоценными камнями и жемчугом; золотые сосуды и разные драгоценные вещи стояли и лежали на серебряных столах, по углам пещеры.
Дровосек крестился, желал быть за тысячу верст от этого обнаруженного места, но однако не мог удержаться, чтобы не взять чего либо из сокровищ: он хотел одеть свою жену и семерых детей, которые давно уже ходили в лохмотьях.
Дрожа, с закрытыми глазами, протянул он руку к мешку, которой стоял подле него, и вынул несколько гульденов. Схватил себя за голову, и нашел, что она на своем месте, уже с меньшим трепетом и смотря сквозь ресницы, он взял еще несколько талеров, две горсти мелких, блестящих монет, и побежал, крестясь, к двери. «Приходи опять!» - закричал ему глухой голос из глубины пещеры.
Едва он мог, ибо все вокруг его вертелось, пролепетать: «дверца, отворись!» Дверь отворилась. Весело и громко закричал он: «дверца, затворись!» и дверь затворилась.
Он спешил домой, скоро, как только могли нести его ноги; не сказал ничего о найденном сокровище, пошел в монастырскую церковь и отдал две десятых части из всего, что взял в пещере, на церковь и бедным. На следующий день отправился в город, и купил для жены и детей платья, в которых они нуждались. Он сказывал, что нашел ржавый талер и два гульдена под корнем букового дерева, которое срубил.
В другое воскресенье пошёл он твердым шагом на гору, к двери; сделал, что и в первый раз, и набил карманы туже, но умеренно. «Приходи опять!», - закричал ему глухой голос. И он пришел в третье воскресенье, и набил свои карманы по-прежнему.
Теперь казался он самому себе богатым человеком. Но что делать ему с богатством? Он отдал в церковь и бедным две десятых части от своего имения; а прочее хотел зарыть в своем погребе, чтобы брать время от времени для нужд домашних. Но ему очень хотелось вымерить свои деньги; считать он никогда не учился.
Он пошел к соседу, человеку богатому и весьма богатому, которой, однако, при своем богатстве, голодал, умножал свои житницы, не доплачивал работникам, разорял вдов и сирот, отдавал в рост деньги и не имел детей, у этого-то человека выпросил он меру, вымерил свои деньги, зарыл, и отнес меру назад.
Но в мере были щели, которые богач не заделывал для того, чтобы при продаже хлеба бедным работникам от тряски, от стуканья выпадало всегда по нескольку зерен опять в его сусеки. В этих щелях завязло несколько мелких монет, которых дровосек, высыпая деньги, не приметил.

Это не укрылись от ястребиных глаз соседа. Он нашел дровосека в лесу, и спросил, что он мерил. «Гречу, овес и другие семена», - отвечал он запинаясь. Но богач, качая головою, показал ему мелкие монеты, грозил судом и пыткой, и потом опять обещал все, чего только мог желать дровосек. Таким образом вымучил из него тайну и узнал страшные слова.
Всю неделю богач делал планы, каким бы образом похитить все сокровища из пещеры, и те, которые должны были, по его мнению, скрываться в близ лежащих и под землею. Если бы удалось ему вырыть их, рассчитывал он уже наперед, то он начал бы скупать десятину за десятиной, участок за участком от своих соседей, за дешевую цену, или отнимать тяжбою и коварством. Он надеялся сделаться господином всей деревни и, может быть, многих соседних, потом дворянином и, подобно древним хищным рыцарем, овладеть всею страною.
Дровосеку не нравилось, что злой его сосед хочет идти на гору. Он упрашивал его оставить это намерение, рассказывал ему тысячу повестей о несчастных кладокопателях. Но кто удержит скрягу от раскрытого мешка с золотом?
Наконец угрозами и просьбами уговорил он Дровосека сходить один только раз к двери; богач хотел сам выносить все из пещеры, а дровосек должен был принимать мешки и прятать их в кустарнике. За то он получал половину сокровища, церковь десятую часть, все бедные в деревне новые платья. Так говорил скупец. Но в сердце своем решился, когда не нужна будет ему помощь дровосека, столкнуть его в глубокий на горе колодец, не дать ничего бедным, а церкви, только несколько монет, для чего он назначал самые мелкие.
На следующее воскресенье, еще до восхода солнечного, пошел скупец с дровосеком на гору. На плечах у него висели: большой мешок, в котором лежали еще двадцать поменьше, лопата и широкой заступ. Дровосек с еще раз уговаривал его оставить алчность к богатству; но тщетно. Советовал ему молиться, также тщетно. Скупец скрежетал зубами, и шел вперед.
Вот они уже у двери. Дровосек, у которого было тяжко на сердце, но удерживаемый страхом пытки, стал в отдалении, чтобы принимать мешки.
«Дверца, отворись!» - закричал скупец скоро и трепеща от желания. Дверь отворилась, и он вошел. «Дверца, затворись!» - и дверь за ним затворилась.
Едва ступил он под свод, и увидел и бочонки и мешки и ларцы с серебром, драгоценными каменьями, жемчугом, блистающим золотом; он пожирал все глазами, выхватил трепещущей рукою двадцать мешков из большого мешка, и спешил их набивать.
Вдруг из глубины пещеры, тихими шагами вышла большая, черная собака, со сверкающими глазами, и начала ложиться то на тот, то на другой набитый мешок и на все деньги.
«Прочь, скряга!» - заревела большая черная собака. В трепете упал он на землю, и пополз, на руках и на ногах к двери. Но, в страхе, вместо «дверца, отворись!» кричал несколько раз «дверца, затворись!» и дверь не отворялась.
Долго ждал дровосек с трепещущим сердцем. Ему казалось, что он слышал и рыдания и визг и глухой вой собаки - но все скоро утихло.
Начали благовестить к обедне в монастыре. Дровосек помолился, и потом тихо постучал в дверь: «дверца, отворись!» Она отворилась; но, о ужас! окровавленное тело злобного соседа лежало на мешках, а бочонки, ларцы с золотом и серебром и драгоценными каменьями и жемчугом, перед его глазами, опускались в землю, глубже и глубже.

М. ВОД-РАШКОВ. ВЕСЕЛЫЙ ВЕЧЕР

Тысяча шестьсот… да нет, виноват... тысяча семьсот девяноста... девяноста... не помню хорошенько которого года; но очень помню, что это случилось зимою, и именно в ноябрьскую ночь, во время порядочного мороза и метели.
Некто, немолодой, но превесёлого характера человек, возвращаясь из веселой компании навеселе домой заблудился. И не удивительно, он оставил компанию не прежде, как уже было гораздо за полночь; к тому же, поднявшийся с вечера сильный восточный ветер нагнал черные, густые облака, и, задвинув ими, свет ясного месяца, увеличивал темноту ночи метелью. Ко всему этому, надо еще прибавить и то, что немолодому, веселому навеселе человеку, по выходе из гостей, следовало идти направо, против ветра к театру; а он, будучи в хорошем расположении, заблагорассудил пуститься по ветру, налево - к кладбищу! И через добрый час, путешествуя по колено в снегу - вдруг, неожиданно наткнулся на гробовую плиту!..
- Тпру… стой... куда? - вскричал удивленный путешественник, опершись на замогильный камень.
Это кладбище... - продолжал он тем же тоном, и в том же положении озираясь вокруг себя. - Дело… очень кстати! - говорил он, немного погодя, обыкновенным голосом: - Здесь можно отдохнуть и с силами собраться… привал. И вот немолодой веселый навеселе человек, подветренную сторону высокой могилы садится и отдыхает... Проходит около трех четвертей часа.
В продолжении путешествия и причала, бурливый до того ветер приметным образом начинал стихать, стихать, и наконец чуть веял: успокоилась метель; черные последние облака очищая восток тянулись на запад, и светлая, полная луна вступала в свою должность.
Между тем, как все сие, расстроенное ветром, вновь устраивалось и приходило в прежний порядок; немолодой веселый навеселе человек, почувствовал озноб: сперва в ногах, потом выше, выше... во всем теле, и наконец потянуло его ко сну! А то и другое, он слыхал, и на этот раз вспомнил чувствуют замерзающие путешественники.
Эта страшная, мелькнувшая в его голове, мысль сильно потрясла весёлое его расположение, и заставив думать о походе, напомнила - для избежания опасного сначала понюхать табачку.
И вот, не мешкая вынимает он из кармана бумажную Московской фабрики табакерку, раскрывает и, разгребая большим и указательным пальцем табак - прилаживается взять побелее щепотку ... Вдруг чувствует, что касается его руки что-то тёплое!... Взглядывает... и о страх! - видит: протянувшаяся из могилы рука берет его табак! Караул... грабят... режут...- закричал он, вскочив, от изумления и страха, и без памяти во весь опор пустился бежать куда глаза глядели.
Через несколько минут, по милости доброго случая, вбегает он в первую, ближайшую от кладбища улицу, и первого дома сколоченные, из барочных досок ворота - загремели под его кулаками. Дом этот принадлежал N. N., хозяин, жена его и все, кроме маленьких детей, уже не спали.
Разумеется, что необыкновенный гром и треск ворот всех в доме перепугал и все, кто мог, и кому надлежало, как на пожар, выскочили на двор.
Тысячу раз громкими, соединенными вместе голосами, кричали: - кто там? кто там?
Не было ответа! - но ворота гремели и трещали! ...Что делать!.. Наконец, с общего согласия, решили отворить калитку. Робко, один за другим, вылезая на улицу, и тихо окружая все еще гремящего человека... схватили и бесчувственного внесли в комнату.
Сперва было, все кроме опытного хозяина, сочли его за сумасшедшего: N. N. утверждал, что это плут, притворившийся пьяным. Но потом, когда уже немолодой, за несколько перед сим минут, весёлый навеселе человек опомнился, и уверившись, что он находится между живыми и не на кладбище, начал им рассказывать все случившееся с ним подробно; когда наконец дошло дело до высунувшейся из могилы руки: тогда все мужчины, женщины и даже сам N. N. оробели: у всех мороз по коже продирал, дыбылись волоса, захватывало дух. И все, творя молитву и крестясь, пятились в передний угол под образа.
Между тем наступало утро; начинало рассветать. N. N., с призванными будочниками и объявителем ночного приключения, пустился в поход; благополучно прибыл на кладбище; и вскоре по следам объявителя, отыскали ту могилу, подле которой он прошедшую делал привал.
Рассыпанный табак и впечатанное на снегу недавно сидевшим человеком место по поверке ясно оказались принадлежащими немолодому, веселому навеселе человеку, и ясно доказывали справедливость его показания. Приступили к дальнейшему разысканию дела: и вскоре заметили, что в том боку могилы, подле которого прошедшую ночь начинал, было замерзать немолодой, веселый навеселе человек заметили два небольших, чуть-чуть выдающихся и ничем несвязанных камня. Один из будочников, догадливее и смелее прочих, толкнул в них ногой и камни повалились в могилу!.. В ту же минуту: - Кто там пришел тревожить мертвеца? - раздалось оттуда глухо... Все, кроме смелого и догадливого будочника, как дождь, в разные стороны, брызнули от могилы прочь, и давай Бог ноги! Объявитель ночного происшествия и N. N неслись по одному направлению к часовне, и попеременно, один другого, обгоняя, вломились в нее разом.
Вслед за ними, выскочил из могилы мертвец и пустился было в лес; но смелый, догадливый будочник, притаившийся за высокий монумент, встретил мертвеца кулаком, и так ловко срезал его с ног, что тот, опомнившись, увидел себя в тюрьме и в цепях!
По допросу оказалось, что мнимый мертвец, был беглый преступник, который по ночам скрывался и покойно спал в могиле; а днем, кой- где и кое- как, промышлял себе на пищу и табак!
Смертельная охота понюхать табак открыла его убежище и достойно наказала.
Наверх