Владислав Кондратович. Филипп из Коноплей

Сырокомля (Владислав) - псевдоним польского поэта Людвига-Владислава Кондратовича.


     Пусть Гомер у древних греков, пусть у римлян их Марон
     Воспевают в эпопеях злополучный Илион,
     Тасс - триумфы крестоносцев в завоеванном краю,
     Мильтон - жизнь Адама с Евой, и паденье их в раю,
     Пусть поют под звуки арфы или жалкого рожка -
     Ведь арена стихотворства безгранично широка -
     Пусть же каждый на свободе распевает песнь свою:
     Я злосчастного Филиппа на досуге воспою.
     Муза! (так или иначе мы зовем тебя теперь?)
     Будь со мной, мои порывы неуместные умерь;
     Если слишком расхожусь я, замечтаюсь невпопад,
     Или просто ты заметишь в сердце с разумом разлад,
     Или я примуся бредить в исступленье - не забудь
     Ручку нежную в источник вод кастальских обмакнуть
     И водою сей священной ты главу мою облей,
     Чтобы выскочкой я не был, как Филипп из Коноплей!

     В рубежах земли Подольской (сотни лет с тех пор прошли),
     Скромный хутор быль шляхетский, под названьем - Конопли,
     Оттого ли, что Конопки основали там свой дом,
     Оттого ли, что там были конопляники кругом.
     На полмили расстилался вкруг отличный грунт земли,
     Частым ельником зеленым разрастались конопли:
     Лист их был широк и зелен, полон матовый цветок.
     Вот и все, что раз узнать я о поместье этом мог.
     Прадед, дед и все потомки в рубежах земли своей
     Прозывались и писались: "пан N. N. из Коноплей".

     Мая первого, в том месте (год за давностию лет
     Неизвестен), в день Филиппов наш Филипп явился в свет.
     Посмотрел на Божий мир он и ручонки крепко сжал,
     И поморщился, как будто неудачи ожидал,
     Громко вскрикнул, как сиротка трепеща бедняжка весь,
     Словно мучимый вопросом: "для чего же я то здесь"?
     И кричал довольно долго, словно гордый пан магнат,
     На пути в корчму попавший из блистательных палат,
     Упрекающий хозяев: почему для пришлеца
     На дороге этой грязной не построено дворца?
     Наконец, как бы подумав: "да какой же тут исход?
     Не могло иначе выйти - пусть по прежнему идет"!
     Он заплакал ли тихонько, усмехнулся ли потом,
     Но заснул в своих пеленках безмятежным, тихим сном.

     Собрались потом соседи, как всегда водилось встарь,
     Мальчугана окрестили, заглянувши в календарь,
     Нарекли его Филиппом, со стаканами в руках
     Все ему желали счастья, всевозможных в мире благ.

     II.

     Хорошо тому живется, кто от света недалёк,
     Кто общественным уставам подчиниться мирно мог,
     Тот, кому стезей пробитой любо-дорого брести,
     Кто дороги новой, трудной не мечтает провести.
     О! в толпе такие люди верно будут не одни:
     Мир их скоро разгадает, скоро мир доймут они.

     А порой проглянет в свете сущий баловень судьбы,
     С мыслью новой, с мыслью свежей для протеста и борьбы.
     Своевременно, уместно начинает он протеста,-
     Подготовленная почва перед ним лежит окрест;
     И тогда уж не бесследно поучает он народ,
     И его посев удачный принесёт желанный плод.
     А порою в массе люда метеор мелькнёт живой -
     Человек, с горячим сердцем и шальною головой,
     Рассуждающий, не зная - где и с кем он говорит,
     Убеждения пред всеми выставляющий на вид,
     Слишком слабый, чтоб низвергнуть то, что крепко с давних пор -
     Все он хочет опрокинуть, всем идти наперекор.
     Он, при виде фальши в массе, выбивается из сил -
     Дует, бедный, встречу ветру, чтобы ветер своротил;
     Тщетно хочет он наполнить силой немощную грудь
     Легче лопнуть ей, чем злобу с пьедесталов крепких сдуть!
     Только хохот и насмешки встретит жалкий сумасброд!
     То и дело над безумцем скалит зубы всякий сброд.
     - Слышал ты о чем он бредит? Да взгляни сюда скорей!
     Вишь как бойко разлетался! Вот Филипп из Коноплей!

     III.

     Наш Филипп к иезуитам в школу отдан был в Острог,
     Чтобы шляхтичем достойным он оттуда выйти мог.
     Катехизис, Jus Romanum, цицероновскую речь -
     Каждый шляхтич знал и ими не посмел бы пренебречь.
     Наблюдая за Филиппом, все заметили, что он
     Много думает, в науки даже будто погружен,
     Да одна беда - вопрос ли он предложит, или сам
     Мысль свою дерзнет поведать в классе школьным сорванцам -
     Все ему не удавалось: порождал, бедняк, во всех
     Или поводы к соблазну, или просто только смех.
     Невысок он вышел ростом, но зато уж был вертляв;
     Со скамьи бывало вскочит, не сдержавши пылкий нрав,
     На средину класса выйдет и рацею* заведет,
     И словами и руками спертый воздух школы бьёт.
     Речь, исполненная жара, взгляд сильнее самых слов!
     В результате - или палки, или хохот школяров.
     Так однажды ксендз-профессор, излагая целый час
     Об изящном стили в речи, о подборе звонких фраз
     (А латынь внедрялась сильно в речь поляков в те года,
     Боги древнего Олимпа были модными тогда), -
     Говорил, что "нужно много предварительных работ,
     Чтоб изящно выражаться, а не просто как народ,
     Нужно знать латынь настолько, чтобы даже без труда
     Мысль из Флакка, стих Марона в речи вклеивать всегда;
     Что период округленный - это самый первый знак,
     Что оратор не невежда - грубый хлоп или простак.
     Это раз! (заметил ксендз), а затем перехожу
     Ко второму… и поймите, что теперь я вам скажу:
     Пусть в речах как можно чаще попадаются у вас
     Боги древних римлян, греков, весь Олимп и весь Парнас.
     Тот, кто мудр, да наречется не вульгарно мудрецом,
     А наперсником Паллады, и любимцем, и жрецом;
     Храбрецами всех отважных пусть зовет себе народ,
     А ученый сыном Марса пусть героя назовет;
     И цветок - дитятей Флоры называйте, не цветком,
     Хлеб - даянием Цереры; и о яблоке простом
     Выражайтесь вы изящно, что оно - Помоны плод;
     И тогда невольно каждый вас учеными сочтет".
     Не стерпел Филипп! на лавке усидеть уж он не мог:
     - Нет! - вскричал он, - ксендз-профессор, не возьму я это в толк!
     Бог - один Творец вселенной, Он - Зиждитель естества!
     Так к чему же тут Церера, Флора, древних божества?
     И не Он ли запрещает призывать иных богов?
     Если ж кто служил отчизне, поражал её врагов,
     Да риторику при этом забывать - и стыд и срам,
    Так не лучше ли Тарновским называть героя нам?"
     Как Зевес-тучегонитель двинул брови ксендз-старик,
     Удивляясь, как решился с ним заспорить ученик,
     И в отмщенье униженья и науки и лица,
     Головой кивнул он старшим, чтоб смирили молодца…
     И Филипп несчастный, жертва разных Флор, Церер, Помон,
     Тщетно сдерживал под палкой слезы горькие и стон,
     Не поддержкой он был встречен, а насмешками друзей:
     "Не выскакивай некстати, пан Филипп из Коноплей!"

     Вот еще пассаж с Филиппом: порешили школяры
     Заявить любовь к святыне в духе мрачной той поры,
     И в пяток страстной недели, чтоб евреям отомстить,
     Согласились их раввина не на шутку проучить.
     Вот толпой пустились в дому, где несчастный равви жил,
     Подошли, шумят, грозятся и кричат что было сил.
     Вот и камни засвистали, полетели стекла вон.
     Тут кагал жидовский с гвалтом налетел со всех сторон.
     И, то здесь, то там на схватку подстрекатели нашлись,
     И два лагеря враждебных очень близко уж сошлись,
     Перекидываясь бранью и каменьями порой,
     А затем вступили оба в рукопашный жаркий бой.
     И Беллона** очевидно помогала бурсакам:
     То отвагою, то силой, успевая здесь и там,
     Поражали иудеев; даже кровь уж полилась,
     А толпа не унималась и неистово дралась.
     Там, где бой кипел упорно с двух враждующих сторон,
     Наш Филипп в ряды вмешался с речью, словно Цицерон:
     - Стойте, братцы! что я вижу? не с ума ли вы сошли?
     Предки их ведь Иисуса на распятие вели!
     Виноваты ли потомки? Как не стыдно это вам?
     Нападать на безоружных, на слабейших… стыд и срам!
     Не позволю! И ворвался он в средину схватки вдруг,
     И мгновенно на него же поднялись десятки рук
     Тех гонимых, за которых он вступился невпопад,
     Не слыхали, что промолвил в их защиту адвокат,
     И решили, что на драку он своих же подстрекал…
     И защитник угнетенных окровавленный упал.
     Если б стража городская не нагрянула толпой -
     Смертью бедного Филиппа был бы кончен этот бой:
     Так досаду, месть евреи на бедняжку излили.
     Он один там оставался - остальные утекли.
     Вот явился ректор школы и по следствию нашел,
     Что Филипп, зачинщик спора, всю тревогу произвел,
     И в пример другим велел он больно высечь наглеца,
     И насмешкам ядовитым просто не было конца.
     Злые шутки на Филиппа полилися словно дождь:
     "Вот Израиля защитник! иудейский новый вождь!"
     И за то, что был намерен положить предел войне -
     И вмешался неудачно, он наказан был втройне!

     IV.

     О Филипповых невзгодах продолжать ли, полно, мне?
     На воловьей целой шкуре не упишешь их вполне!
     Курс наук окончив в школе, он как следует служил,
     Был в походах, и как шляхтич при дворе магната жил;
     И везде за все он терпит - за поступки и слова:
     "Не выскакивай некстати ты, шальная голова!
     Делай тоже что другие, своему не верь уму!"
     Так нередко говорили все товарищи ему.
     Да не каждый примет к сердцу этот выгодный совет,
     Кто, как наш Филипп, некстати родился на Божий свет.
     Загремит труба, бывало, на атаку на войне,
     Он из первых рвется в битву, уж гарцует на коне.
     Не смотря на то - силен ли, мал ли вражески отряд,
     В центр врагов он заберется и ни шагу уж назад;
     И пока к нему на помощь подоспеет кто-нибудь,
     Много вражеских ударов он получит прямо в грудь;
     Да потом получит трёпку от начальников своих,
     Будто он их не послушал и расстроил планы их.

     Там, где слава и добыча доставались всем легко,
     Наш Филипп больным считался, был от битвы далеко;
     А туда, где приводилось прямо жертвовать собой,
     Он с одра болезни тяжкой порывался в жаркий бой.

     Раз в войне с ордой татарской отличиться он сумел,
     И хорунжий уж к награде представлять его хотел,
     Но Филипп каких-то дрязгов от хорунжего не снес
     И полковнику тотчас же написал о том донос;
     И, конечно, правду-матку написал в доносе он,
     Но хорунжий этой правдой был до крайности взбешён:
     Называл Филиппа трусом, и поклясться был готов,
     Что Филипп во время битвы отлучился из рядов
     (А Филипп, решив победу, искалеченным в бою:
     Предлагал на перевязке помощь братскую свою!),
     В пору вздумал о начальстве правду смелую писать
     И товарищей страдавших, умиравших утешать!

     Вскоре после службы в войске приютил его магнат.
     У магната-воеводы был придворных целый штат.
     "Братья-шляхта!" воевода говорит однажды им -
     Скоро выборы! Смотрите ж, закричите: "не хотим!"
     Если пан Пилтынский, скарбник***, избирателей найдет
     И захочет быть маршалком! Предваряю наперёд:
     Друг мой Речицкий староста - вот кто лучше всех по мне!
     Вы его и изберёте, как надеюсь я вполне!"
     И мгновенно раздалися крики шляхты удалой:
     "Гей! да здравствует староста! К чёрту скарбника! долой!
     Нас враги не пересилят - в этом мы убеждены,
     А не то, сейчас же с нами переведаться должны!
     "Что? да разве мы не шляхта!? разве, братцы, хлопы мы?
     (Закричал Филипп, в надежде повлиять на их умы),
     Правда, мосци-воевода, я твое и пью и ем,
     Но при выборах, конечно, руководствуюсь не тем.
     Сын республики - за право я на выборах стою:
     За достойнейшего только я свой голос подаю.
     Скарбник - муж вполне достойный по душе и, но уму,
     И кому же быть маршалком, если только не ему?
     И на выборах, поверьте, головой ручаюсь вам,
     Против вашего старосты первый голос я подам.
     Совесть, истина святая здесь в словах моих звучат!"
     Разумеется, тотчас же и прогнал его магнат,
     А оборвыши-дворяне не жалели колких слов,
     Уверяя, что рассудком он немножко не здоров,
     И что выскочил некстати, оказался чудаком,
     Вспомнив истину и совесть…

     Вот голодный и пешком
     Наш Филипп на сейм стремится, чтобы к выборам попасть,
     И при выборах маршалка накричался просто всласть
     В пользу скарбника, который точно избран был и вслед
     За избраньем задал пышный избирателям банкет;
     Но не зная, что Филиппу он обязан больше всех,
     Одного его на пир свой он и не звал, как на смех!
     И Филипп в корчме убогой утолял свой аппетит:
     Кружкой пива, черным хлебом он доволен был и сыт;
     И хоть внутренне собою он доволен был вполне,
     Но другие говорили, что по собственной вине
     Он обязан был оставить воеводский пышный штат,
     Потому что неуместно отличился - не впопад
     Защищал свободу мнений и какие-то права!
     И в корчме он слышал только ядовитые слова,
     А от слов дошло до драки, - в этой драке наконец
     Увенчал чело героя и трофей её - рубец.
     Проклиная злую долю, порешил бедняк на том,
     Что от света удалится в старый, ветхий отчий дом.

     V.

     Дом нуждается в хозяйке - это знает целый свет;
     И Филипп заводит связи, объезжает весь повет.
     Хоть он слыл за горемыку и считался бедняком,
     Но соседи указали и ему богатый дом
     Доливитов, у которых дочь на возрасте была.
     Всем - красой, умом и сердцем эта девушка взяла,
     Да к тому же и с приданым (не последняя статья!).
     Эту девушку Филиппу в жены прочили друзья
     И затем, что у Филиппа все хозяйство с каждым днем
     Приходило в запущенье: не заботился о нем
     Наш герой, да холостому и заботиться не в мочь,
     А союз с богатой панной мог бы этому помочь.
     Он знакомится с семейством, как по маслу все идет,
     И с успехом можно было поздравлять его вперед.
     Он семейству полюбился, несмотря на нищету.
     Мать за скромность уважала, а отец - за прямоту;
     Только с дочкой не поладил, - видит: сущая беда!
     Дочка, словно, что-то трусит и сторонится всегда,
     То сидит себе - словечка, не проронит и вздохнет,
     То кивнет головкой с грустью и слезинку вдруг сотрет…
     Жутки были для Филиппа взгляды этих чудных глаз:
     Не на шутку он влюбился, и влюбился в первый раз.
     "Влюблена она в другого!" - он заметил одному.
     "А тебе то, что за дело?" - отвечает тот ему.
     Разве будущность девчонки уступают ей во власть,
     Чтобы в выборе супруга в ней решала глупость, страсть?
     Пусть поплачет, погорюет - после с радостным лицом
     К алтарю пойдет с супругом, ей назначенным отцом.
     Если б даже эта мера и была на взгляд жестка,
     Так смягчить ее нетрудно парой слов духовника.
     Так у нас всегда ведется!.."

     "Постыдись же! ты не прав!
     Разве сердце человека не имеет вовсе прав?
     Разве я подругу жизни на цепи держать начну?
     Не татарин я: мне нужно не невольницу - жену!
     Нет! с рукой мне нужно сердце; а не то подальше с глаз!"
     Вишь понадобилось сердце, а к чему оно для нас?
     Да, не сладишь с головою, если в ней все вверху дном!
     "Образумься, братец! что ты? Вспомни только об одном, -
     Говорил ему приятель: "ум не лишнее и тут;
     Ведь приданое - не шутка, да и годы-то идут!
     Ты беднеешь с каждым часом, почему же и не брать
     Что судьба тебе послала, что дают отец и мать!..
     Объяснись в любви с девчонкой!.." Но Филиппа зло берет;
     Нет! в подобном личном деле он не выскочит вперёд!
     Он на сердце гордой панны думал действовать слегка;
     Начал он сближаться с панной понемногу, не срывка.
     Вот и шепчутся… печальна что-то панна… он смущен…
     Вот она и просияла… и смутился пуще он…
     А шептались… и соседи все заметили одно:
     "Как они друг друга любят!.. все, как видно, решено!"
     Каждый день он в доме панны, и всегда вдвоем они,
     И все шепчутся о чем-то! и проходят в этом дни.
     И, казалось, он спокоен, в нем тоска заглушена;
     А она? с надеждой полной отдалась ему она!
     И порой в слезе счастливой панна шлет ему привет…
     Вдруг уехал он куда-то… нет его, и долго нет.
     Но куда, зачем он скрылся? вдруг собрался и тайком?..
     И приятель самый близки не проведал бы о том.

     И вернулся он веселый, словно счеты свел с бедой.
     С ним явился к Доливитам незнакомец молодой.
     Вдруг уводит из приемной наш Филипп отца и мать
     "Видно, просит руку панны, начинает понимать,
     Что пора пожить рассудком, бредни бросить уж пора!.."
     Говорят друзья, желая от души ему, добра.

     Что-то долго с стариками он заспорил… а она
     То алеет словно роза, то бледнее полотна.
     Наконец к гостям вернулись, и с сияющим лицом
     Наш Филипп остановился пред заезжим молодцом
     И пред панной, и, ударив разом с ними по рукам,
     Он сказал: "Теперь пониже поклонитесь старикам".
     Согласились и, с испугом в выраженье бледных лиц,
     Осчастливленные пали пред родителями ниц,
     "Будьте счастливы!" - со слезами старики сказали им.
     И счастливцы преклонились пред ходатаем своим:
     "Благодетель! - говорили, - наш хранитель ангел ты!"
     Гости все от изумленья разевали только рты.
     Тут узнали (раньше кто же разгадает чудака!),
     Как Филипп, заметив горе бедной девушки, слегка,
     Понемногу с ней сближался, как доверила она,
     Что в другого (беден был он!) безнадежно влюблена,
     Как отец не соглашался на желанный брак, и дочь
     Выйти замуж за Филиппа уж потом была не прочь...
     С горя… Тягостная доля быть и жертвой и жрецом;
     Но Филипп и в этом деле не ударил в грязь лицом!
     Начинался праздник сердца, жизнь - и вдруг всему конец!
     Но несчастный не обманет двух доверчивых сердец -
     И за них пред стариками он хлопочет, бедный, сам,
     Сознавая, как он дорог этим добрым старикам.
     Прежде, чем поколебал он несогласие отца,
     Помогал двоим влюбленным в переписке до конца,
     До поры, пока мольбами, убеждением достиг,
     Что на брак влюбленной дочки дал согласие старик.
     Отличился! свет практичный не простит ему вины:
     И приданого лишился, и хорошенькой жены!
     Не жалей его, читатель! пусть он плачет - не жалей:
     Сам сосватал эту свадьбу пан Филипп из Коноплей.

     VI.

     Болен духом, болен телом, ничего в грядущем нет
     Что тут делать? Скрыться дома, не показываться в свет!
     И Филипп повел хозяйство, привязался к хуторку,
     И в одном труде тяжелом забывал свою тоску;
     Угощал порой соседей, не забыл и мужичка;
     И зацвел, как прежде, садик, - скромный садик бедняка.
     Все Филиппа уважали, и прошла о нем молва,
     Что "хоть он чудак великий и шальная голова,
     Но за то честнейший малый и как вол трудится сам,
     И что может пригодиться он к общественным делам".
     Так соседи говорили, и, как видно, в добрый час:
     Вскоре к этому и случай им представился как раз:
     Общий сейм сзывался в Гродно по указу короля,

     Избирала депутатов вся сарматская земля.
     В городке того повета, где наш паныч проживал,
     Шляхта к выборам столпилась - со всего повета свал.
     Выбирать того, другого. "Пан Филипп из Коноплей
     Будет нашим депутатом!" - кто-то вскрикнул посмелей.
     Это имя всех волнует и летит из уст в уста;
     Мысль, подсказанная в пору, быстро всеми принята.
     Хоть Филипп официальность и чиновность не любил,
     Но на сейм единогласно в депутаты избран был.

     В благодарность за подобный неожиданный почет,
     Избирателям тогда же он пирушку задает.
     И за чашей круговою он, растроганный до слез,
     Пред собравшеюся шляхтой с силой, громко произнес:
     "Vivat, vivat, братья-шляхта! кровь могучей шляхты той,
     Что всегда была опорой для свободы золотой!"
     "Vivat, шляхта! - кто-то вскрикнул и второй, и третий раз.
     Нет сословия и выше, и священнее у нас!
     Лишь она всего достойна - всей свободы, всяких прав!"
     "Ошибаешься! - воскликнул, от досады задрожав,
     Наш герой. О целом классе забываешь… правда, он
     Без гербов, но равен шляхте, да и будет с ней сравнен!"
     "Равен шляхте?! Кто же это? я бы слышать очень рад!"
     "Как же кто? конечно, хлопы!" - отвечает депутат
     Грозным голосом, сверкая вновь огнем потухших глаз.
     "Хлопы бедные, которых так унизили у нас…
     Мы воюем за отчизну, если к ней подступит враг,
     А они нас кормят хлебом, защищают наш очаг.
     Нет, где поле сотворили всеблагие небеса,
     Там с гербом поспорить в силах плуг тяжелый и коса.
     Ты воинственной породы, а и вымолвить-то стыд! -
     Еще с прадеда, быть может, меч твой ржавчиной покрыт;
     А взгляни на плуг холопов - и увидишь сам тогда,
     Как блестят они на солнце от всегдашнего труда!
     Хлопы в скромной тихой доле, угнетенные судьбой,
     Больше делают и, право, стоят больше нас с тобой:
     С шляхтой равных прав достойны! И как земский депутат,
     Я на сейм явлюся с мыслью, что и хлоп мне тоже брат -
     Помогать забытым хлопам, братья-шляхта, мы должны!
     Пред законом, как пред Богом, все сословия равны
     И для всех одни законы, и из всех один советь
     И на сейме вместе с шляхтой всем и место, и привет!
     Сколько правды тут! И сколько этим самым, наконец,
     Земской думе вдруг прибудет неиспорченных сердец
     И умов неповрежденных! Им потребен свет наук,-
     Но отцы-иезуиты не приложат разве рук
     К просвещению народа? мало что ли ихних школ?
     Пусть с детьми почтенной шляхты сядет хлоп за школьный стол.
     Пусть в казну и шляхтич платит подать с хлопом наравне.
     Говорится: "братья-шляхта" - хлоп такой же брат по мне!
     Пью здоровье добрых хлопов! Кто за них со мною пьет?"
     Прокричал Филипп, с бокалом наклонялся вперёд,
     И увлекшись, и отдавшись долго сдержанным страстям,
     Он бокал с токайским старым подавал своим гостям.

     Огорошенная речью, шляхта шумно встала с мест,
     И раздался стоголосый угрожающий протест:
     "Что! мой меч в гербе старинном вздумал сравнивать с цепом!
     Что! в дворянстве меньше проку, чем в народишке слепом!
     Что! мой сын с мальчишкой-хлопом в школе вытянется в ряд!
     Что! от шляхты тоже подать! Вот отличный депутат!
     Он на сейме хочет наши привилегии убить!
     Что и спорить с ним напрасно! Уши, уши обрубить!
     Засверкали сотни взглядов, вызывающих на бой.
     Сотни сабель засверкали над безумной головой
     И посыпались удары на него со всех сторон;
     Зашатался сумасшедший… окровавлен… оглушен.
     Он хватается за саблю, но рука не держит сталь,-
     На пол падает несчастный; опрокинут стол, хрусталь
     Со стола летит со звоном, кровь мешается с вином…
     Лишь когда утихли страсти, порешили все на том,
     Что пора поднять Филиппа. Вот он поднят на руках,
     Страшно бедный изувечен, в ранах весь и в синяках.

     Шляхте стало жаль Филиппа: братья-шляхта, как могли,
     Привели Филиппа в чувство и немного помогли;
     Утешали, как умели, и несчастный, чуть живой
     Попечительною шляхтой увезен на хутор свой.
     И за дело! Кто же спустит эту дерзость чудаку?
     Приравнять задумал пана - и к кому же?! к мужику!

     VII.

     На одре болезни тяжкой он свернулся, недвижим.
     Кто присмотрит за болящим? Кто поплачет вместе с ним?
     Ни души! И тут сумел он отличиться пред врачом
     Намекнул, что врач понятья не имеет ни о чем,
     Что в своем искусстве сведущ меньше даже старых баб.
     И прогневался, конечно, оскорбленный эскулап
     И болящего оставил на свободе умирать.
     Но Филипп не воздержался и еще успел наврать
     Перед ксендзом-богословом, будто под Богом равны
     Христиане всех религий, будто ксендзы не должны
     Брать законной десятины с бедных мелких деревень,
     Будто мало для спасенья - попоститься в постный день.
     Как же, как с подобным вздором не нажить еще врага?
     Ксендз сказал ему: "Не будет у тебя моя нога!"
     И сдержал, конечно, слово. А затем пришла нужда:
     Взят последний грош, добытый далеко не без труда;
     Все заброшено, хозяйство повернулось кверху дном;
     А лежать в постели можно только с полным кошельком!
     У Филиппа и на мази не хватило под исход,
     И в проклятиях и стонах прожил он последний год.
     Вот гангрена в старых язвах показалась наконец,
     И покончил счеты с жизнью голодающий глупец.
     И за миг пред смертью (нищий был при нем на этот раз)
     Он сказал, что "жалко с жизнью расставаться" - и угас.
     Боже, Боже, так бесплодно погубивший столько лет,
     Лишь один Филипп несчастный мог жалеть счастливый свет!

     VIII.

     И Филиппа схоронили. Все закончилось без слез;
     Без обычных возлияний по усопшем обошлось.
     На кресте ни слова в память об усопшем под крестом,
     И могильный скромный холмик осыпался с каждым днем.
     Спит Филипп и не откроет до суда сомкнутых глаз…
     Впрочем, память о Филиппе в поговорке**** сбереглась:
     Кто некстати словом, делом, отличится у людей,
     Тот у них и "сумасшедший" и "Филипп из Коноплей".

     Вот тебе, читатель добрый, мой практически совет:
     Если ты яснее многих понимаешь жизнь и свет,
     Не спеши с людьми делиться, не кричи везде о том,
     Что прочувствовал ты сердцем, что подметил ты умом.
     Никогда не увлекайся вдруг порывами души:
     Жаждой кровной личной пользы те порывы потуши.
     С откровенным взором, с сердцем, заключенным на замок,
     Приступай, мой милый, к делу, если в нем предвидишь прок.
     Поскупись на жар сердечный - хладнокровья не жалей -
     О тебе зато не скажут: "Вот Филипп из Коноплей!"
     Нет! прошла пора героев и триумфов навсегда;
     Слезы, кровь, насмешка злая - их единственная мзда.

Пер. с пол. Мемнон Петровский

* длинное скучное назидательное рассуждение.
** древнеримская богиня войны, входила в свиту Марса, богиня защиты Родины, богиня подземного мира. Её имя произошло от bellum или duellum - "война".
*** черт, стерегущий клад.
**** Чисто польская поговорка: Wyrwa? si? jak filip z konopi.
Наверх