Генрих Цшокке. Дилижанс, или Чудная свадьба

— Кто знает к чему это полезно? - сказал Александр, положив на стол письмо, принесшее ему известие о весьма значительной для него потере.
Жена его, сидевшая за самопрялкой, покачав недоверчиво головою, сказала: — Ну не прогневайся, если это не бабья философия, над которой ты всегда изволил смеяться.
— Это - самая лучшая философия в свете, милая Софья, с которой, поверь мне, особенно в нынешние смутные времена весьма далеко уйдешь.
— А как, например, далеко?
— За пределы гроба, моя милая. По твоему катехизису называется она упование на Бога, и в таком случае, мы верно, одного мнения.
— Так по этому, папенька, - сказала Лиза, одиннадцатилетняя дочь, резвая, острая девочка, которая, сидя у окошка за работой, никогда не пропускала ни слова из разговора, - и то к лучшему, что сосед наш Н., вздумав вчера потанцевать на канате, упал и выколол себе глаз?
— Не дурачься же, Лиза, ты уже взрослая и можешь понять, что я говорю о несчастье, произошедшем не по нашей вине. Подобные неприятности, посылаемые небом, лекарства, выгоняющие из нас дурные соки легкомыслия и высокомерия; после такого лечения ты обыкновенно делаешься гораздо здоровье. Но несчастья, которых мы сами причиной, тяжелые раны: если они и заживут в одном месте, то верно снова откроются в другом.
— Это как вы, в прошедшее воскресенье, при такой сильной гололедице, шли в сиротский дом и так опасно упали, что…
— Ну что ж ты замолчала? Что мог бы сломать себе ногу? Ты это хотела ты сказать? Тогда бы я думал: это несчастье случилось со мной в то время, когда я шел исполнять свою должность: потерплю, пока не увижу, как это послужит мне на пользу.
— На пользу? Сломанная нога! - вскричала испуганная Лиза. И может быть неизлечимо на всю жизнь!
— Подойди ко мне, Лиза, я расскажу тебе одно из приключений из моей жизни.

В бытность мою в П., я получил место смотрителя на одном богатом португальском корабле, и думал, что проложил себе верную дорогу к счастью. Когда я всходил на корабль, готовый к отплытию, веревочная лестница оборвалась, я упал и в двух местах сломал себе руку. Без чувств принесли меня к одному жившему поблизости земляку, семейство которого приняло меня с отменною лаской и участием. Благодетель мой, доставивший мне то выгодное место, навестил меня на другой день и видел мое отчаяние.
— Александр, сказал он, сев на мою постель, и взяв меня за руку, — поверь словам старика, основанным на зрелом опыте. Рано или поздно ты увидишь, для чего Провидение послало тебе это несчастье. Он повторял эти слова при каждом посещении, хотя я совершенно не мог понять, каким образом потеря места, которое в несколько лет сделало бы меня богатейшим человеком, могла послужить к моему счастью. Я пролежал около восьми недель и когда в первый раз вышел прогуляться по гавани, приплыл один фрегат, который принес известие, что мой португальский корабль со всеми людьми и экипажем пошел на дно.
Лиза бросилась на грудь отца и сжала его в своих объятиях.
— Точно также и я бросился на шею к своему благодетелю, - продолжал Александр, — и поклялся ему в вечном уповании на промысел Божий. Скоро должен я был еще более благословлять его. Дочь хозяина, у которого лежал я больной, ангел по доброте... твоя мать, милая Лиза, сделалась моей женой, и вот уже пятнадцать лет как в этом супружестве наслаждаюсь я неизъяснимым счастьем.
Александр встал, подошел к шкафу и вынул из него Библию. — Посмотри Лиза, - сказал он, показывая на первую страницу, — здесь написано это изречение... Приводи его себе на память, когда меня не будет более на свете. Ах! может быть, ты должна будешь часто повторять его! И что был бы человек, если бы Господь его не испытывал! С горячностью прижал он дочь к груди своей, и слеза умиления упала на ее локоны. — Помни, что стезя к благополучию, по которой небо ведёт любимейших детей своих, усеяна тернием.

Пламя войны, озарявшее доселе только дальний горизонт разлилось наконец и на цветущие долины, где жил Александр. Великолепные замки и мирные хижины запылали. Александр, часто повторял несчастным свое философическое изречете, но редких успевал им успокаивать. Жена его, видя как небольшое, с трудом нажитое ими имущество с каждым днем уменьшалось, в тайне сокрушилась: сон бежал глаз ее, и горячие слезы орошали изголовье, между тем как Александр спал крепко и покойно. — Как можешь ты, при всей твоей философии, быть так спокоен? - сказала ему однажды добрая жена с легкою укоризной, — ты совсем не думаешь о будущем, что будет с нами: о собственной бедности право я мало крушусь; но дочь наша — ей со временем совсем ничего не останется.
— Совсем ничего? - возразил Александр, — в самом деле? Ничего моя милая? Ни даже ее благочестия и прилежания, ни упования на Бога, ни… - тут сильно тронутый, положил он обе руки ей на плечи, — ни твоей усердной молитвы, ни твоих добродетелей, которые будут ее наследием.
Добрая жена, заливаясь слезами, упала на грудь Александра. В эту минуту почувствовала она всю истину его философии. Несчастье есть пробный камень добродетели: сердце человека, как грубый алмаз - он шлифуется только алмазной пылью.
Александр умер, как жил; честность была у него не на языке, а в сердце, смерть его была смертью праведника. — Бог будет отцом твоим, - сказал он, умирая, своей дочери. — На небо уповай, когда пошлет оно тебе несчастье. Улыбка умиления, как будто бы он предчувствовал уже благословение небес, показалась на охладевших устах его, и с этой улыбкой оставил он здешний свет.
Искренние слезы знакомых оросили прах покойного и только умножили горе безутешной вдовы. Печаль и заботы повергли ее на одр болезни, с которой она уже не вставала. Материнская любовь приковывала ее к земле, желание соединиться с супругом обращало взоры ее к небу: последнее приятное ощущение жизни боролось в ее душе с предчувствием неразрывного свидания с милым ее сердцу. Через несколько месяцев могила супруга приняла и ее прах.
Лиза, собрав остатки небольшая имущества, доставшегося ей в наследство, переселилась в соседний городок к своей тетке. Ей минуло уже тринадцать, лет, и красота ее развернулась в полном блеске: величественный стан придавал неизъяснимую прелесть обворожительным чертам лица.
Но благодетельная природа сделала для нее еще боле: в прекрасное тело вложила она и прекрасную душу. Взоры доброй тетки с удовольствием покоились на милой девушке, счастье которой было единственною ее заботой. Она напитала сердце Лизы добродетелью, разум полезными знаниями, которые еще более возвышались в ней скромностью, первейшим украшением женщин. Так протекли четыре года, как вдруг внезапный удар пресек дни благородной вдовы, Лиза осиротела в третий раз, и тогда, когда это было для нее всего чувствительнее. Что ей было делать? Как жить одной? Подумав немного, превратила она все небольшое имущество свое в деньги и отправилась к родственнице отца своего, которая была замужем за бедным лавочником одного маленького городка, в сорока милях от ее родины.

В Дилижансе кроме нее было еще три пассажира. Молодой Прапорщик, ехавший в столицу блеснуть новым своим мундиром; отставным кандидат Медицины, который после многих неудачных покушений лечения, решился испытать счастья на поприще Словесности, и Jude с рыжими волосами и рыжей бородой были спутниками робкой девушки, в первый раз явившейся между людьми посторонними. Надменный сын Марса, которого из детского платьица прямо нарядили в офицерский мундир, осуждал старых поседевших в боях генералов и учил их брать крепости и выигрывать сражения. Едва переставал он говорить, как новый поэт начинал декламировать сонеты собственного сочинения, в коих стихи были так же гладки как, бревенчатая мостовая, по которой тряслись бедные путешественники. Еврей сидел, прижавшись спокойно в угол и что-то вычислял в записной книжке, между тем как Лиза с сокрушенными сердцем смотрела на ежеминутно удаляющуюся от нее родину, видела, как верхи башен мало помалу исчезали из глаз ее, и может быть навеки!

Молодой Прапорщик не хотел упустить благоприятного случая показать свое остроумие над бедным Jude; Кандидат присоединился к нему, и общими силами начали они острить самым неприличным образом на счет его собратий. Благоразумный Еврей прибегнул к вернейшему способу остаться в мире со своими гонителями: он не отвечал ни слова. Робкая Лиза смотрела, не спуская глаз, в окно и трепетала. Она чувствовала, что скоро дойдет очередь и до нее. Но природа наделила слабый нежный пол особенным оружием: один взор благородной, невинной девушки в состоянии вселить почтение и в самого загрубелого злодея. Лиза обходилась со своими спутниками со свойственною ей скромностью, не показывая ни намерения чуждаться, ни излишней к ним снисходительности; она сумела удержать их в надлежащих границах и вести себя таким образом, что не одобряя шуток своих товарищей, она и не оскорбляла никого из них. На четвертой станции присоединился к ним пятый пассажир: толстый, низенький мужчина лет около пятидесяти, с красным лицом с огромным, огненного цвета носом; из под густых черных бровей его выглядывали в разные стороны два маленьких серых глаза, искривленный рот давал каждой половине лица особенную физиономию, и к довершению всего круглый парик покрывал лоб его до самых глаз.

Он оказался учителем одной дальней деревни, едущим для свидания с родственниками, и как изношенное черное платье, так и самый образ обхождения подтверждали слова его при первом появлении этого чудака в почтовом доме. Физиономия его бросилась в глаза всем присутствовавшим, никто из них не встречал еще такого странного Лица. — Чёрт меня возьми, - вскричал Прапорщик, когда старик вышел в ближнюю комнату, чтобы заплатить прогоны, — вот физиономия настоящего разбойника!
— Да, - присовокупил кандидат, — если он не сейчас с виселицы, то верно не минует скоро попасть на нее.
— Почему ж так? - возразил Jude, — разве его вина, что природа дала ему такое лицо?
Similis simili gaude* (*похожий рад похожему), - пробормотал кандидат, кинув насмешливый взгляд на еврея; у него орган воровства так и оттопырился из под парика.
Учитель вошел опять в комнату и велел подать себе ужин. На этой станции надобно было переменить дилижанс и переложить багаж, и потому пассажирам должно было ждать долее обыкновенного.
— Если бы только Бог помог нам поскорее миновать вон тот проклятый лес! - сказал почтальон, — уж очень в нем очень неспокойно.
— Вот вздор, - возразил кандидат. — Разве какая-нибудь блуждает тень, которую Харон не захотел перевезти через Ахерон.
— Да, как не тень, сударь, того и смотрите. Не о тенях речь тут, а о десятке дюжих молодцев, которые и самому сатане не спустят.

Учитель, прилежно убиравший в углу кусок жаркого, не проронил ни одного слова из разговора. Лиза спросила с беспокойством, нельзя ли подождать здесь до рассвета? Прочие товарищи были одного с ней мнения, только учитель, никак не согласился ни на малейшую остановку, тем более, что по уверению почтмейстера объездные осматривали накануне весь лес.
— Не беспокойтесь, сударыня, - сказал наконец Прапорщик прекрасной своей спутнице. — Пока цела эта шпага и эта рука, никто ни на волос не осмелится вас тронуть, и Лиза только что сняла свою соломенную шляпу, чтобы надеть на голову чепчик для защиты от ночного холода, как юный сына Марса, который между тем для большей бодрости старался породниться и с Бахусом, по праву великодушно обнародованного им покровительства, схватил шляпку Лизы и объявил ее законною своей добычей. Бедная девушка сначала шутила, потом приходила в большее и большее беспокойство, упрашивала, умоляла, заклинала офицера возвратить ее шляпку. Прапорщик казался непреклонным и Лиза не знала что делать от невольного страха: в этой шляпке зашито было у нее несколько ассигнаций, составлявших все ее богатство. Беспокойство Лизы, ее просьбы, ее нетерпение получить обратно шляпку не скрылись от наблюдательных глаз учителя: опытный не только в деревенской школе своей, но и в школе света, он угадал причину замешательства молодой девушки. Между тем спор ее с офицером все еще продолжался, и последний несмотря на слезы, катившиеся из глаз ее, долго бы еще забавлялся мучением бедной девушки, если бы рожок почтальона не дал им знать, что дилижанс готов. Радость Лизы при получении шляпки подтвердили еще боле догадки учителя. .

Путешественники сели в карету, и почтальон ударил по лошадям. Скоро въехали они и в лес. Разговор, начавшись сперва с довольным жаром, постепенно затихал и наконец, совершенно прекратился. Ночь была темная и холодная; сильный ветер бушевал по вершинам высоких сосен, и, ломая сучья, бросал их на карету и лошадей; бледный месяц, проглядывая иногда из-за бегущих облаков, озарял на минуту магическим светом своим ужасную картину и устрашал оробевших спутников самыми странными призраками. Мертвая тишина царствовала окрест, только изредка прерывало ее карканье испуганного ворона. Так прошло около получаса, как вдруг послышался по обеим сторонам дороги пронзительный свист и в одно мгновение карета была окружена шестью разбойниками с обнаженными саблями. Один из них схватил кучера, двое стали по сторонам кареты двое начали ломать сундуки, а шестой, по-видимому, их атаман, отворил каретные дверцы. — Не угодно ли вам, господа, - сказал он грубым голосом, — добровольно отдать ваши кошельки и другие драгоценности, и вам не сделают ни малейшего вреда.

Молодой Прапорщик прежде всех тою же рукой, которой поклялся защищать, подал свою шпагу; обмерший кандидат вынул все свои сонеты и триолеты, которыми так верно надеялся заслужить бессмертие; бедный Jude рылся во всех карманах, чтобы собрать что-нибудь. Разбойник, взвесив на руке все полученное от путешественников, сказал еще грубее: — Да этого не хватит и на один завтрак. Если господа не намерены дать чего-нибудь получше, - примолвила он, вынув из-за пояса пистолеты, — то остальное доплатят своею жизнью. Деревенский учитель, прижимавшийся доселе в углу кареты, высунулся из нее и сказал атаману несколько слов вполголоса, так, чтобы никто из путешественников не смог их услышать. — Ага, - сказал тогда разбойник: — вижу, что с вами нечего делать, и что прекрасная спутница ваша должна будет расплатиться за всех своих товарищей. Ночью не светит солнце, следственно нет нужды и в шляпках, не угодно ли вам, сударыня пожаловать мне свою? Лиза сидела неподвижно, как пораженная громом. — Вашу шляпку, сударыня, - повторил атаман таким голосом, который мгновенно извлек ее из беспамятства. Трепеща всем телом, подала она ему шляпку. Разбойник велел принести фонарь, отпорол подкладку и вынул оттуда ассигнации: — Теперь хорошо, - сказал, — спасибо; это возьмите назад! При этих словах, он кинул шляпку в карету, захлопнул дверцы и скрылся со своими товарищами в чаще леса. Почтальон ударил по лошадям и погнал их во всю прыть, не смотря на пни ни на кочки. Придя немного в себя, путешественники заметили, что учитель пропал. — Ну не говорил ли я, - воскликнул кандидат, — что этот бездельник из первых разбойников на свете; на лбу его можно было читать, что он давно уже заслужил виселицу. — Если эти мошенники когда-нибудь попадутся мне в руки, - добавил Прапорщик, то я им… Тут вспомнил он, что отдал им свою шпагу и не докончил угрозы Между тем бедная Лиза седела в немом оцепенении, голова ее склонилась на грудь еврея, и честный Jude употреблял все старания привести ее в чувство; сожалея о несчастней девушке, позабыл он собственную, конечно важную для него, потерю. Поддерживая одной рукой голову, гладил он другою холодные, бледные щеки, тер ей виски и успокоился, пока не увидел, что поток слез облегчил стеснённую грудь ее. Под грубым, изношенным кафтаном, билось чувствительное сердце; без утешения этого благородного человека, без его попечения: несчастная не перенесла бы своей горести. В таком жалком положении пробыла Лиза ещё два дня, пока дилижанс не достиг того городка, где жила ее родственница. При выходе из кареты, еврей выпрыгнул прежде всех, и, подавая ей руку, всунул неприметно свернутую бумажку. — Бог отцов моих да будет твоим спутником, милое дитя, - сказал он, и поспешно скрылся из виду. Когда Лиза опомнилась и развернула бумажку, то нашла в ней просверленный червонец. Она не сомневалась, что в этом червонце, состояло все сокровище, которое бедный Jude успел спасти от разбойников.

Несчастная Лиза поселилась у своей родственницы и принесла бедность в семейство, которое и без того терпело большой недостаток. Какое будущее открывалось ее взорам! Целую жизнь работой рук своих снискивать насущный кусок хлеба! Часто, когда в полночь заплаканные глаза ее невольно смыкались, подходила она к окну, чтоб несколько развлечь себя: как тихо и пустынно было вокруг нее! ни в одном доме не было уже видно огня; только ее комнату освещал слабый блеск лампады; вся природа покоилась сном мирным и отрадным, одна она, заливаясь слезами, падала на колени и обращала горестный взор к небу: здесь на земле прелестные мечты юных лет ее исчезли навеки! Но не одно собственное несчастье угнетало ее: она видела, как ее родственники терпели во всем недостаток; если бы злодей не отнял маленького ее имущества, она бы могла помочь им, могла бы улучшить их состояние; а теперь должна была делить с ними бедность, и сама нуждалась в помощи. Лиза помнила наставления отца и смотрела на свою бедность с благородной гордостью, даже иногда можно сказать, с сердечной радостью.

В один вечер, когда все семейство сидело вместе за скудным ужином, вошел в комнату незнакомый. — Извините, - сказал он, — не знаю туда ли я зашел, так точно, так теперь вижу, что я там, где мне надобно. При сих словах Лиза с ужасным криком вскочила со своего места. Перед нею стоял деревенский учитель. — Не пугайтесь так, моя милая, - продолжал он. — Конечно, вы имеете право очень и очень на меня сердиться; но Бог даст, и мы помиримся. Прежде всего, добрые люди, я попрошу вас дать мне стул и рюмку вина. Сегодня бегал я целый день, все искал вот эту милую девушку.

Лиза ушла к окошку только хотела выскользнуть в дверь, как старик удержал ее. — Я не пущу тебя ни с места, - сказал он: забудь на минуту о дилижансе, выслушай меня и если и после того будешь продолжать хмуриться, то я тотчас возьму шляпу и палку и никогда уже не покажусь тебе на глаза. Лиза все еще была в нерешимости; он посадил ее на стул подле себя и начал говорить с улыбкой: Бедный деревенский учитель сделался теперь богатым ювелиром. В то время как мы познакомились друг с другом, имел я весьма важное, не терпящее дело: мне надобно было как можно скорее поспеть в Б. Услышав о шайке разбойников, поселившихся в том лесу, признал я за лучшее, оставив дорожную свою коляску, пересесть в дилижанс; не знаемый никем, мог я продолжать путь свой без всякого опасения. Никто из моих товарищей не догадался, а тем более желал я утаить это от разбойников, что в моем черном изношенном парике было спрятано несколько десятков бриллиантов, которыми можно целую шайку мошенников выкупить даже из-под виселицы. Охотно бы остался я ночевать на станции, но поездка моя не терпела ни малейшей отсрочки, и я должен был решиться на все. Между тем заметил я твое беспокойство, моя милая, когда офицер отнял у тебя шляпу. По твоему замешательству, по твоим настоятельным просьбам, угадал я настоящую причину, отчего так дорога была для тебя эта шляпа Я не знал еще тогда, как полезно может быть для меня это открытие; но когда напали на нас разбойники, и когда я увидел, что, не удовлетворив их требования мы подвергаемся опасности быть ограбленными совершенно, а может быть и убитыми, и что, потеряв бриллианты, я должен буду весь век ходить по миру, тогда, осталось одно только средство - отдать им небольшое твое имущество, чтобы спасти сокровище, превосходящее его без сомнения в сотни раз. Слова, сказанные мною тихонько разбойникам, открыли им тайну, и приобрели мне такую от них доверенность, что рассудил я лучше отдаться совершенно в их покровительство, и просить выпроводить меня из леса, нежели подвергаться опасности нового нападения или неприятностей со стороны моих спутников. Вот моя милая, оправдание бедного деревенского учителя; он бы давно уже явился просить у тебя прощения, если бы по сю пору не удерживало его большое путешествие, из которого он недавно возвратился; и неизвестность о твоем имени и местопребывании. Теперь позволь мне присоединить к тому еще просьбу: он вынул из кармана бумагу и положил ее на стол — вот полное вознаграждение твоего убытка принадлежащая тебе по всем правам. Но если ты хочешь сделать мне большое одолжение милая, то скажи как зовут тебя? Лизою. — Так, милая Лиза, твое доброе сердце не захочет отказать честному человеку в его просьбе; прими это на память обо мне. Он надел ей на палец перстень с прекрасным бриллиантом. — Это один из тех камней, которые ты спасла. И ты не получишь более от меня ничего – слышишь, совсем ничего, потому что дочери, которая в доме отца своего иметь все в избытке, ничего больше не надобно. Лиза, отныне будешь ты моею дочерью!
Он прижал изумленную девушку к груди со всей отцовскою горячностью. Торжественное молчание царствовало в комнате; наконец слезы Лизы и благодарность добрых ее родственников прервали всеобщее безмолвие. Всякий хотел показать свое участие, свою радость в столь счастливо переменившихся обстоятельствах милой девушки, и только городские часы, ударившие полночь, напомнили им, что время расстаться.
Когда Лиза осталась одна в своей комнате, все произошедшее показалось ей сном, от которого она только что пробудилась. Один блестящий камень на руке ее удостоверял в противном. Она подошла к окну: все вокруг было тихо и мрачно. Из глаз ее покатились слезы, но это были сладкие слезы восторга!
Спустя несколько дней, старик приехал за своей новой дочерью; в этот раз привез он с собой и сына, недавно возвратившегося из продолжительного путешествия по Европе. Молодой человек думал найти в Лизе застенчивую деревенскую девушку, но как он изумился, найдя в ней природное простодушие, соединенное с образованным умом, невинность со всей прелестью светского обхождения.
Николай ввел новую сестру свою в ее новый дом. С чувством умиления взял он ее за руку и сказал: — Право я никогда бы не простил батюшке, что он хоть и на одну минуту, решился опечалить такую прелестную девушку. Если бы я в этом случае мог судить беспристрастно; но это неприятное приключение доставило мне такую милую сестру, доставил, может быть, такое счастье, о котором позавидует мне целый свет. Лиза потупила глаза и сказала несколько невнятных слов; но есть немой язык, которому всякий другой должен отдать пальму красноречия, хотя бы он как китайский язык состоял из восьмидесяти тысяч букв.
Нет ничего приятнее играть в театре любви главную роль; но нет ничего скучнее, как быть немым поверенным двух влюбленных. Не опасайся, любезный читатель! Мы не заставим тебя принять на себя эту роль; не хотим назначать пределов твоему воображению: пусть оно дополнит недостающее здесь из истории собственной твоей юности.

День сговора был отпразднован в семейственном кругу. Эта трогательная драма не имела нужды в холодных зрителях. Едва ли когда-нибудь заходящее солнце освещало трех человек, которые так довольны бы были своею судьбой. Они не могли согласиться только в одном пункте их дружеского спора: каждый утверждал, что он всех счастливее.
Пробуждение Лизы после, в сладких мечтаниях проведенной ночи, было увенчано еще одной радостью: она получила известие о местопребывании честного Jude, о котором до сих пор, не смотря на все старания, не могла ничего разведать. Через час была она уже с ним в его жилище: в бедной хижине он жил с многочисленным семейством своим. Слезы заблистали на глазах доброго человека, когда он услышал о счастливой перемене в ее судьбе, но о червонце своем никак не хотел вспомнить. Через полгода на месте полуразвалившейся хижины стоял опрятный домик, и лавочка, в которой торговал счастливый еврей, была с избытком наполнена товарами.
— Милый друг мой! - сказал старик накануне свадьбы, — я хотел было подарить тебе завтра поутру убор из прекраснейших бриллиантов; но теперь стыжусь этой мысли. Как могло прийти мне в голову украшать дорогими камнями грудь, которая заключает в себе самое неоцененное сокровище. Сделай мне одолжение, не надевай на себя завтра ни одного из моих подарков; пусть люди видят, что не ты нам, а мы тебе всем обязаны.
Поутру, в день свадьбы Лиза долго не выходила из своей комнаты. Нетерпеливый жених пробрался к ней и нашел ее, на коленях, прижимающую к устам своим Библию. Она бросилась в объятия Николая с радостью смешанной со скорбью. — Ах, мой добрый отец говорил правду, - сказала она, заливаясь слезами: — стезя к благополучию ведет через тернии.
В простом белом платье стояла Лиза перед алтарем; ни один камень не блистал в черных ее локонах; ни одна жемчужина не украшала прекрасной ее шеи, только один просверленный червонец висел на ее груди. За столом ожидала ее новая нечаянная радость: против нее сидел бывший ее спутник - Jude. Милая невеста подняла полный бокал: — За здоровье моего благодетеля, - сказала она, обратясь к честному еврею.
— Боже мой! - воскликнул сей последний, не сумев удержаться от слез: — Если вы уже здесь на земле так щедро награждаете доброе дело, то чего же ожидать добродетели там на небесах?
перевод с немецкого
1834 

КОНЕЦ
Наверх