Александр Измайлов. Письма издателя

О НАВОДНЕНИИ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Письма к П. Л. Яковлеву

Счастлив ты, любезнейший племянник, что уехал отсюда и что живешь теперь среди возвышенной Москвы, а не на низком, правом берегу Невы!

Случилась у нас беда:
Откуда ни возьмись вода!
Мгновенно затопила
Прибрежные места:
В этажи нижние вступила;
Заборы из досок снесла все дочиста.
Где прежде все пешком ходили,
Иль ездили на лошадях:
Там лодки, катера и даже барки плыли
А домы по Неве, о страх!
У Сада Летнего, с решёткой где ворота,
Как будто два кита, большие два плашкота
Ей! ей! тебе не лгу,
Одним концом в Неве, другим на берегу!
Но описать в стихах всего я не могу.


Слава Богу, что во время наводнения не видел я ни одной ужасной сцены: я видел, как переходили в брод по пояс через улицы; видел, как новые Энеи переносили на мощных раменах* (*плечи) своих робких Анхисов* (Анхис был так красив, что в него влюбилась Афродита и родила ему Энея); видел плывущих собак, козла — да и только! Меня захватила вода в Департаменте, где я пробыл до семи часов вечера. Приезжаю домой — на Песках все у нас благополучно: ни из Лиговского канала, ни из обоих бассейнов вода не выступала. На другой день, раним рано поутру, является ко мне из Морской Типографии вестник (переплетной ученик) с донесением, что большая часть любских экземпляров XVII и XVIII № Благонамеренного размокла. Беда не велика! Не прогневаются великодушные пренумеранты* (*здесь: подписчики), если получат книжки на простой, а не на любской бумаге, и в смурой, а не в алой обёртке. После того узнаю, что сотни полторы экземпляров Благонамеренного за 1818 , 1819, 1820, 1821., 1822 и 1823 годы, которые хранились в кладовой, в нижнем этаже одного из домов Садовой улицы, также размокли. Все это по каталожной цене составит по крайней мере 25000 р., а по правде сказать, не стоит и половины. Я даже и не вздохнул. Высохнут, хорошо; а не высохнут, так и быть! То ли потеряли другие?

Вечером уже на другой день услышал я, что напроказила вода. Боже мой! Сколько разорилось и даже погибло бедных петербургских жителей, особенно в нижних прибрежных местах! Сколько богачей через два, или три часа пришло в совершенное убожество! Сколько таких, которые не знают куда приклонить голову и терпят холод и голод. Воля Божия! Видно угодно было Богу испытать одних в терпении, а других в сострадании и любви к ближнему.

Сам Бог - твердят все Петербургские жители - возвратил нам к этому времени доброго нашего Государя. Из Русского Инвалида и Сына Отечества узнаешь ты, каким образом спас Он во время наводнений от явной погибели несколько человек, какое отеческое попечение прилагал о разоренных, какие верные и спасительные меры принял к пособию им. Везде, где ни пострадали от воды, являлся Он, как Ангел утешитель, ободрял, помогал, воскрешал, так сказать, и не мог удержать слез своих при плачевном виде несчастных жертв разрушительной стихии. История не забудет этих слез. С легкой руки Царя-Отца стали поступать весьма большие пожертвования в учрежденный Комитет о пособии разоренным наводнением Санкт-Петербурга. Дай Бог здоровья добрым людям, которые помогают ближнему в беде.

Бог милостив! много теперь в Петербурге бедных людей; но в благословенной России есть довольно и богатых, а еще более добрых и благотворительных. Прости! На следующей почте напишу побольше. Сколько анекдотов, анекдотов. Все, что ни услышу любопытного, записываю в свою карманную книжку: есть что порассказать, есть что послушать! Но теперь недосуг. Итак, до будущей почты! Непременно, непременно с будущей почтой стану писать к тебе.
13 ноября 1824 г.

Не сердись на меня, любезнейший племянник, что я не сдержал своего слова и не писал к тебе более месяца. Слышал ли ты, что со мною сделалось вскоре после наводнения?

On dit et sans horreur je ne puis le redire.

Говорят... и добро бы в книжных лавках, а то в клубах... говорят, будто я умер! Многие пожалели обо мне, не многие порадовались моей смерти. Две старушки отслужили по мне панихиду. Один юный Поэт (много лет ему здравствовать и ни в каком журнале не участвовать) почтил меня эпитафией. Не дошел ли и до тебя слух о моей насильственной кончине? уронил ли ты хотя одну слезу на обертку Благонамеренного?

Который это раз насильно морят меня? По крайней мере нынче был к этому повод. Вскоре после наводнения умер здесь некто Петр Александрович Зимайлов, добрый, хороший человек. И так по сходству фамилии и отчества приняли Зимайлова за Измайлова, Александровича за Александра. Но тот был титулярный советник, а я коллежский и 24 ч. минувшего ноября, в самый день именин любезнейшей моей супруги, произвед в 5-й класс; тот вел журналы, а я издавал; тот писал одною только прозой, а я пишу и стихами - так есть разница между нами, и может ли быть, что бы какой-нибудь журналист умер перед пренумерацией на Новый год?

Вот какие нелепые слухи распускают и у нас в Петербурге, где люд все нужный должностной, а у вас в Москве, где мало людей сидячих, но много газет ходячих? Но ты уже, чай, теперь в Вятке. Из Москвы писала мне одна почтенная старушка, что там полагали урон в людях во время бывшего здесь наводнения, ровно в сорок раз более, т. е. вместо пятисот до 20000. Во многих губернских городах умножили это число на десять, а в уездных удвоили и утроили! Но все не удастся грубым нашим провинциалам солгать так отважно, как лгут просвещённые иностранцы. В каком-то французском журнале (сам я не читал, а слышал от верного человека) напечатано, что на Васильевском острове вода разрушила все дома и уцелел только один!

      Вот не по нашему в чужих краях-то врут!
      Жаль право, что нигде с врак пошлин не берут.

А сколько бы досталось платить и нашей братии журналистам! Я обещал тебе сообщить множество анекдотов, случившихся во время наводнения. Виноват! опоздал по обыкновению. On fait ce qu’ on peut et uon pas ce qu’ on veut. Все почти эти анекдоты напечатаны уже в Ноябрьской книжке (№ 55) Отечественных Записок. Читал ли ты там повесть о гальоте и о картофеле? Чудо чудное! диво дивное! На крышу одной хижины поставила проказница-вода галлиот, а в самой хижине не дошла на полвершка до печи; из печи же выплыл горшок с картофелем! Издатель Литературных листков в пяти пунктах доказал, что это вовсе невероятно - но зато прочесть приятно. 
А читал ли другой анекдот о нечаянной свадьбе? Насмешу: слово в слово спишу. Одна бедная вдова, жившая в Садовой улице в работницах, успела собрать свои пожитки в узел и спешила спастись с ними к родственнице своей, живущей в Итальянской слободке; но на Семионовском мосту она застигнута была водой, узел ее вырван был у нее из рук бурей, и сама она едва спасена от смерти мужчиной, который привел ее тогда же в свое жилище на Литейном. Безутешная вдова с таким отчаянием жаловалась на сиротство свое и лишение всего имущества, что избавитель ее, узнав, что она свободна, предложил ей свою руку и сердце. Утешенная вдова отправилась тотчас к родным своим просить платья - для свадьбы. — Да за кого же ты выходишь? - спросили ее. — И мать моя! - отвечала она, — Бог его знает; я знаю только, что он мой избавитель и живет на Литейном. Затейный анекдот! Что твой гальот! Смейте же сказать теперь, что женщины любопытны. Ах да вдовушка! Исполать! Так обрадовалась руке и сердцу жениха, что не спросила его даже и об имени. Да и на что? Она видела его житье-бытье, знала по опыту, что он человек добрый, а что до того, как его зовут? Иван или Степан, не все ли равно?

Le nom ne fait rien a la chose. Но что-то все не верится, особливо после гальота. Как-нибудь, да не так. Вот еще анекдот, столь же справедливый, как и два предыдущие; но зато несравненно замысловатее. Плывет во время наводнения по Невскому проспекту кошка и рядом с нею крыса - плывут - и не взглянут друг на друга - забыли смертельную вражду во время общей опасности. Вслед за ними два юных литератора: классик и романтик... вот тут не подберу я слова... не плыли, не шли, не ехали — а двигались, так сказать, на широких спинах брадатых наемников, облеченных в сермяжную броню. Романтик, увидев Классика, вскричал:

     Кинь, Педант, скорее в воду
     Вирши все свои и оду:

А Классик с важностью отвечал:

     Кинь лучше, баловень, ты все свои романсы,
     Элегии, посланья, стансы.

И потом начали браниться уже не стихами, а мерною прозою. — Да сидите, господа, смирно, - сказали им носильщики, — а не то, упадете и утонете. Не стыдно ли вам браниться в такое время и за что? Смотрите, вон плывет кошка с крысою, но не трогают друг дружку. Но

     Безумцам умна речь, как в ручейке вода:
     Журчит и мимо протекает.

Бранились, бранились Романтик с Классиком, кричали, кричали и наконец со спин носильщиков упали, да и попали в воду. Впрочем справедливость требует сказать, что все почти вообще нынешние литераторы сохраняют всегда на словах должную благопристойность. Пишут друг на друга эпиграммы, сказки, воюют в журналах, но в обществе никогда не сделает ни один другому ни малейшей грубости, ни малейшей невежливости. A, что было за двадцать лет? за тридцать? за сорок? Есть у меня в запасе несколько истинных и весьма любопытных анекдотов, которые нигде еще не напечатаны. Сообщу их тебе, сообщу, как только немножко поотделаюсь, а теперь, перед новым годом столько у меня работ и хлопот, что право, голова кругом идет. Скажу только, что в бедствии разорившихся от наводнения принимают все живейшее участие и что делаемые в пользу их пособия и пожертвования превосходят всякое ожидание. Без сердечного умиления не мог я слышать о следующих двух мелких, но весьма разительных чертах благотворительности.

На другой день наводнения во многих местах вздорожал белый, так и черный хлеб, и вероятно цена с того и другого не скоро бы спала, если б, попечительное правительство не приняло тотчас решительных мер к пресечению всяких злоупотреблений. Везде есть расчётливые люди, которым дай только волю, то не упустят извлечь для себя пользу из общего несчастия;. На другой же день наводнения, какой-то офицер, увидев в Галерной гавани двух мужичков с полными на голове лотками саек и и сочтя этих саечников за расчётливых торгашей; не утерпел и давай их бранить.
—За что бранишься, барин? - спросил его один из них весьма хладнокровно.
— За то, что вы хотите драть втрое и вчетверо за свои сайки с разоренных. — Грешите, Ваше Благородие! - сказал другой. — Нас Бог помиловал во время потопа; так мы положили раздавать каждый день даром по два лотка саек. И вслед за сим действительно добрые мужички, в присутствии офицера, раздали безденежно все свои сайки бедным и голодным жителям Галерной гавани. Это самое повторяли они потом несколько дней сряду. В одном из здешних благородных девичьих училищ, даже самые маленькие девицы отказывались добровольно от завтрака и полдника и посылали свои порции к разорённым, умницы! Добренькие!
Прости моя умница!
21 декабря 1824 г.

ПИСЬМО К А. Е. ИЗМАЙЛОВУ ОТ СЕКРЕТАРЯ БУХАРСКОЙ МИССИИ П. Л. ЯКОВЛЕВА (РОДНОЙ БРАТ М. Л. ЯКОВЛЕВА, ЛИЦЕЙСКОГО ТОВАРИЩА ПУШКИНА И КЮХЕЛЬБЕКЕРА).
В 1820 г. П. Л. Яковлев был назначен секретарем российской миссии в Бухаре и временно покинул Петербург. Тогда-то и началась его интенсивная переписка с Измайловым.  Переписка сохранилась только в одной своей  части: ИЗВЕСТНЫ ЛИШЬ ПИСЬМА ИЗМАЙЛОВА, ОТВЕТНЫЕ ПИСЬМА ЯКОВЛЕВА УТРАЧЕНЫ. В экспедиции Яковлев пробыл недолго, - уже в  следующем 1821 году он возвратился в Петербург.

Боже мой! где я и где вы, почтенный мой А. Е! Европа и Азия, Петербург и местечко в Киргизской степи за Куван-Дарьей* (*один из протоков Сырдарьи)! И все еще мы не в Бухарии* (сейчас Туркестан (страна тюрков, Средняя Азия) — и еще нескоро увидим это тридевятое царство, тридесятое государство. Наше правило тише едешь, дальше будешь - а потому мы и не торопимся. Путешествие, или этот переезд с места на место, забавляет нас: Киргизы к нам ласковы, погода благоприятствует, лошади наши здоровы, запасы наши не истощились – чего ж торопиться? 48 дней едем; привыкли к кочевой жизни - и довольствуемся однообразным видом земли, неба, верблюдов и всего, что везется, тащится, тянется, ползет и идет с нами, историографами Киргизского царства. Без шуток, я уже привык к степной жизни; но признаюсь, желал бы поскорее добрести до Бухарии. Всякий день видим одно и то же, одних и тех же людей; а можно ли, чтоб нравилось всегда одно и тоже? Что не наскучит? Сошлюсь на вас самих... Не скучали ли вы рассуждениями N., не скучали ли стихами N. N.? Но надобно путешествовать в Киргизской степи, чтоб узнать всю цену городской жизни. Вспоминая Петербург, тёплые комнаты, ресторации, вечеринки - и посматривая кругом себя, мне кажется, будто я на том свете. Утешаешься мыслями, воображением, воспоминанием и надеждой на будущее. Я желал бы уверить себя, что я сплю, вижу все во сне, и опять проснусь в Петербурге. В каком восхитительном, волшебном блеске кажется теперь этот город! Одно воспоминание о нем утешает нас! Здесь у нас нет ничего лишнего, нет роскоши — одно самое нужное, необходимое — словом: мы Киргизы! Вся разница между нами и Киргизами состоит в том, что мы не едим лошадиного мяса и не режем людей.

Завидую вам: вы в Петербурге! Малейшая прихоть ваша исполнена! все готовы служить вам, тысяча удовольствий уносят день ваш. А мы, или на конях, или в дымных кибитках, едим баранов, пьем воду и спим на войлоках. Но все это пройдет! Я возвращусь в Петербург; буду пользоваться теми же удовольствиями, которыми вы теперь пользуетесь, и сверх того буду иметь воспоминания! и какие воспоминания!

48 дней не знаем что делается в Европе, в России - нет сообщения: мы странствуем в пустыне. С нами едет Бухарский посланник и караван, и несколько сот господ Киргизов с несколькими десятками Султанов. Все очень хорошие люди. Если это письмо довезется до Оренбурга, доедет и до Петербурга... других писем не ожидайте. Очень трудно и чрезвычайно дорого стоит, и найти и послать человека отсюда и из Бухарии. Итак, простите, простите до свидания в Петербурге.

20 верст за Куван - весь ваш Дарьею.
27 ноября 1820 г..

ВЕСЁЛОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
ПИСЬМО ИЗДАТЕЛЯ К СТАРШЕЙ ДОЧЕРИ
Пятница, 2З января 1825 г.

В последнее свидание с тобою, милая Настенька, не сказал я тебе, что мы с маменькой решились ехать из Петербурга; едем далеко… в Александровскую мануфактуру, часа на два – а кто знает? может быть и на три и даже на четыре! Много ли я живу на свете? Нет еще 46 лет, а сколько поездил на свой век! Где я только не был? Был и не один раз в Мурине и в Парголове, на Пороховых заводах в Царском селе и в Павловске, был в Петергофе, был на бумажной фабрике и медном заводе кузины твоей Е. М. К., был даже, в Ропше... Nec plus ultra!

Лошади готовы. Мы едем в трех санях. Нас шестеро: две дамы: маменька и Ан. Як., да четверо мужчин: доктор Я. И. Г., А. А. Н., дядюшка и я. На всякой случай берем с собою оружие: у доктора ланцет, а у нас у троих по перочинному ножу.

     Прости! уж сани подают!
     Салопы барыни надели;
     Лукьян нам подает шинели;
     Прости! идут уже, идут.

Суббота, 24 января. Утро

Мы опять в Петербурге, опять на Песках, в доме Моденова. Вчерашнее наше путешествие было не только благополучно, но и весьма приятно. Постараюсь сколь можно подробнее описать его тебе. Вчера выехали мы из дома ровно в четыре часа пополудни, в троих санях, на пяти лошадях. В первые сани, самые лучшие, запряжённые двумя стройными вороными конями, сели дамы; сзади стал младший из кавалеров — твой дядюшка. Во вторые сани, влекомые парой лошадей простых, гнедых, легли мы с доктором. В третьи сани, или саночки об одной серенькой лошадке, сел сиротка Ап. Ал.

     Вот наконец все в сани сели —
     Ударили по лошадям —
     Ступай! Пошел! и полетели.
     Чуть видим пред собою дам.
     Кой-как за ними мы тащимся
     И вместе с Доктором дивимся
     Чудесной легкости саней
     И бегу вороных, коней.
     Уж кони подлинно на славу!
     Но вот проехали заставу —
     Я вкруг себя все замечал,
     Глядел туда, сюда, молчал;
     Вдруг Доктор громко закричал:
     Стой! Стой! и все остановились...

Тут снова мы переместились. Дядюшка сел на место Ап. Ал. — Ап. Ал. пересел ко мне —

     А Доктор к дамам на запятки.
     Fouette, cocher! Во всё лопатки.
     Дорогой дам он забавлял,
     С приличной важностью читал
     Им лекции о Медицине -
     Однако же не по-латыни,
     Хотя в латыни и силен.
     Слов десять скажет он по-русски
     Да три, четыре по-французски,
     Чтоб соблюсти во всем bon ton.
     O, Доктор, кавалер учтивый,
     Услужливый, красноречивый!
     Дам наших так развеселил,
     Что всю дорогу просмеялись,
     В санях между собой шептались
     И верно, верно уж признались,
     Что Доктор очень, очень мил.

А мы с Ап. Ал. сидели смирно: я смирен, он еще меня смирнее, как красная девица. Есть правда и девицы красные, но шалуньи ужасные.

     Люблю девиц и дам живых,
     То есть веселых, остроумных,
     Но скромных и благоразумных;
     Пленяюся беседой их.
     Но не люблю я дур, вертушек,
     Крикуний, спорщиц и болтушек.
     Кривляться, прыгать, вздор болтать
     И без причины хохотать
     Прилично лишь одним Вакханкам,
     А не воспитанным дворянкам.

Всего несноснее, всего отвратительнее для меня старый мужчина, который шнуруется, чернит волосы, белится, и румянится, как молодая женщина, особливо девушка с гусарскими, уланскими, или драгунскими ухватками.

     Беда, ей! ей! беда,
     Когда нет в девушке стыда.

Да! да! Точно так! Нехорошо впрочем быть и слишком застенчивой, робкой, стыдиться играть при других на фортепиано, петь, или читать вслух стихи (хорошие), когда это необходимо надобно. И ты, милая Настенька, немножко застенчива, даже передо мной и перед маменькой. Смотри, к экзамену весь ложный стыд откинь.

     Чу! раздалося: динь, динь, динь!
     Вот едут обшивни большие
     И с ними несколько саней;
     Загнули шеи пристяжные,
     Столбом идет пар от коней.
     Не скрою ничего от дочки:
     К дугам привешены звоночки,
     Цветные ленты и снурки;
     В санях сидят все мужики,
     Сваты брадатые, дружки —
     Сидят, тихонько попевают;
     По ветру ленты развевают,
     А колокольчики звенят
     И собралась толпа ребят.
     Разинув рот, вслед им глядят.

Я был без очков и видел в санях одних только мужичков; а другие видели и супруг их, т. е. свах, поезженных и невесту. Невеста, скажу не своими, а чужими словами, дюже свежа. Остроглазый дядюшка твой заметил у нее маленькую родинку на левом глазку, а наблюдательный Ап. Ал. полуиссякшую слезку. Кроме этого не встретили мы во всю дорогу ничего особенно примечательного. За городом точно такое же небо, как и у нас в Петербурге, такой же снег. Дорогой видели очень много хороших строений, не только деревянных, но и каменных, больших; огромных. Мы ехали все левым берегом Невы. Ах! если бы это было летом; если бы Нева покрыта была галиотами, барками, полубарками, лодками, лодочками, челночками - я выскочил б из саней - виноват! - из коляски, и пошел бы по бережку пешком. Не с посошком, но с карандашом в руке и с памятной книжкой - в другой. Присел бы на бережок, написал бы стишок, другой, третий, и так далее. Люблю природу, особенно зелень и воду.

Наконец подъехали мы к Александровской Мануфактуре. Идем на широкий и весьма чистый двор. Это не фабрика, а город и великолепный. Строение превысокое, прекрасивое в 6, или 7 этажей, и все освещено газом, как во время торжественной иллюминации. Входим в покои к Главному Смотрителю Д. И. Г., брату нашего любезнейшего Доктора Я. И. Г. Дамы сняли с себя салопы; мы сбросили шубы, шинели. Вслед за нами явился еще знакомый кавалер, артиллерийский офицер Г. П. Ч., услужливый и гостеприимный хозяин ведет нас чрез опрятные спальни воспитанников в мастерские палаты. Входим в первую палату. Ах, Настенька, и что мы тут увидели? Слушай, слушай… бьет десять! Добро, Прощай! пора в Департамент.

      Хотя сегодня и суббота,
     Но есть пренужная работа;
     Притом же с корректурой ждут.
     Пойду я завтра в Институт
     К высокой, миленькой девице,
     А именно к твоей сестрице;
     Потом коня я подхвачу;
     К тебе на остров полечу.

Продолжение

Итак, вошли мы в первую палату, большую, предлинную, где приготовлялась к пряже хлопчатая бумага. Сколько тут станков, станков! а какие станки, того я тебе не скажу, потому что не в состоянии изъяснить чудесного механизма виданного нами, как в этой палате, так и в прочих. Литераторы, особенно стихотворцы, плохие механики. Лучше не говорить о том, чего не понимаешь. Скажу только тебе, что механизм заменяет здесь десятки, или сотни рук; станки сами треплют бумагу, прядут, ткут, а люди стоят только у станков, да глядят, и кой-что когда поправят, или примут. И все эти разные работы делаются посредством паровой машины. Ходили мы, ходили из одной палаты в другую, сверху вниз, снизу вверх, из тёплого климата в холодный, из холодного в умеренный; все видели, всем любовались, всему удивлялись. Добрый и снисходительный Д. И. Г. все нам показывал, объяснял. Видели мы, как прядутся и сушатся нитки; как ткутся миткали, салфетки, платки, и проч. и проч. Видели и совсем уже отработанные вещи - прекрасные! Есть на что поглядеть! Есть что похвалить! Видели прелюбопытную машину, посредством которой делаются проволочные щетки. Хитро выдумано! Видели даже как приготовляются карты. Ах! Настенька! Какими большими ножницами их разрезают! Право будут с тебя, или немного поменьше.

     Два целые часа
     Смотрели мы на чудеса,
     И время как прошло, того мы не видали;
     Немножко и устали.
     У карт я нехотя присел на табурет. —
     Ты знаешь, Настенька, я в карты не играю,
     А только лишь на них гадаю —
     Присел я помечтать, как философ-поэт.
     И видно, что старик, сказали обе дамы.
     Ну, справедливы ль их насмешки, эпиграммы?
     Мне сорок пять лишь только лет.
     Не ежусь, как иной, не корчуся дугою;
     Но с возвышенною хожу всегда главою;
     Дородством, ростом молодец!
     А стариком зовут! — Однако, наконец
     И дамы и все мы устали, утомились,
     К Смотрителю назад в покои возвратились —
     И чашки, самовар на столике явились.

Маменька стала разливать чай, a мы все уселись вокруг стола. Не вкусен для меня чай, если не вижу самовара, а пред самоваром дамы.

     Вот Бог даст через год, когда
     С Наташею домой к нам возвратишься,
     То верно уж тогда
     Ты, Настенька, не поленишься
     По очереди чай с сестрою разливать.
     И мы вокруг стола усядемся семьею,
     Paul, маленький ваш брат с большою головою,
     Нам будет сухари в корзинке подавать.
     Поговорим, пошутим мы за чаем,
     А иногда кой-что и почитаем.

После чаю - это было, кажется, ровно в восемь часов — Д. И. предложил нам идти в столовую. Мы перешли через двор и вошли сначала в так называемую прогулочную залу. Зала пребольшая, квадратная, поддерживаемая красивыми, чугунными столбами; а прогулочной называется она потому, что воспитанники в свободное и в ненастное время обыкновенно в ней гуляют. Воспитанники стояли рядами по стенам залы и при нас пошли попарно наверх в столовую. Что за столовая! Прекрасивая и предлинная! Стоя на одном конце, не узнаешь на другом в лице знакомого человека. Во всю длину залы поставлены четыре стола. За первым столом было слишком двести девиц, за вторым около трехсот маленьких воспитанников, а за перегородкой на другой половине, за третьим и четвертым, взрослые уже воспитанники, всего, по крайней мере, тысяча человек. Все стояли, каждый у своего прибора. По данному главным смотрителем знаку осанистый ветеран, в мундирном сюртуке, позвонил в висящий у перегородки колокольчик, и вдруг сотни голосов, басов, теноров, альтов и дискантов согласно запели: Очи всех на Тебя Праведный, уповают. Пропели, складные лавки хлопнули в лад, воспитанницы и воспитанники сели за вечернюю трапезу, а мы пошли в церковь.

Церковь прекрасная! Большая, квадратная! Потолок сделан сводом, и этот свод можно назвать небесным потому, что выкрашен светло-голубою краской и весь усеян золотыми звёздами. Стены подделаны под желтый мрамор. Иконостас превосходный! Над царскими дверями, в золотом сиянии, находится изображение Св. Духа за каким-то особенным стеклом, от которого, как говорят, днем разливается по золотым лучам блистательный свет. Жаль, что вечером, при слабом освещении, не могли мы сами этого видеть. В иконостасе замечательны два образа работы лучших художников, сделанные на иждивение, или капитал воспитанников и воспитанниц; первый - Рождество Христово, а второй - Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы.

Осмотрев церковь, возвратились мы опять в столовую, отведали из любопытства кушанье - щи пресытые, каша, хотя и жидка, но очень хороша, а хлеб (важная статья) преславный! Потом спустились мы по чугунной, улиткообразной лестнице в самый низ, т. е. в кухню. Ай да кухня! Желательно, что бы у многих парадных комнатах было так чисто, как в этой кухне. — Но где же печи? - спросил я Д. И. — Да вот, - сказал он, показав на какие-то шкацпы. Открыли чугунный ящик и увидели там телятину; отвернули кран, и полились из другого ящика щи. И все это приготовляется парами. Надобно отдать справедливость англичанам: одни только они могут делать все с такой выгодой, удобством и чистотой. Представь себе, милая Настенька! кухня, как сказал я, в самом низу, а столовая вверху, если не ошибаюсь, в четвертом этаже, но из кухни большие, медные котлы поднимаются сами прямо в столовую. Подобную машину видели мы и в мастерских палатах. Вдруг явится снизу в железной клетке мальчик, возьмет несколько корзин с пряжей и исчезнет.

Из кухни заходили в пекарню, видели огромную бочку, в которой варится парами картофель. Везде удобство, опрятность! загляденье! удивленье! Мы возвратились в столовую, лишь только откушали воспитанницы и воспитанники. Опять ударили в колокольчик. Все встали, стали молиться и пропели сперва: Благодарим Тя, Христе Боже наш, а потом Отче наш, Бортнянского. После того начали расходиться: воспитанницы пошли налево, а воспитанники направо. — Неужели, - спросил я Д. — идут они теперь спать ложиться?Нет, учиться, - отвечал он. И все мы вслед за ними отправились в классы, освещённые, как и все комнаты, газом. В чертежном классе любовались мы трудами старших воспитанников, т. е прекрасными планами и фасадами строений Александровской Мануфактуры.

В девять часов, поблагодарив любезного Д. И. за его гостеприимство, распростились с ним и пустились обратно в Петербург тем же самым порядком, как и приехали оттуда.

     Луна во всю дорогу нам
     С лазоревых небес светила
     И снег блестящий серебрила.
     А позади саней у дам,
     Как пальма стройная, прямая,
     Почтенный Доктор наш стоял
     И дамам лекции читая,
     Он эквилибра не терял,
     Но врачевался моционом.
     А мы с любезным Аполлоном,
     Мы любовались на луну,
     И глядя на нее вздыхали;
     Потом склонило нас ко сну
     И сладко, сладко мы дремали.
     Но дядюшка твой не дремал
     И времени он не терял,
     Все омонимы сочинял.

И сочинил целых два - увидите их в Благонамеренном. В продолжение обратного нашего пути, от самой Александровской Мануфактуры до Александро-Невской заставы, не встретили мы никого, не видели ничего, кроме белого снега с серебряными искорками, голубого неба с бриллиантовыми звёздочками и золотой луны с палевыми лучами.

В десять часов были уже дома - в одиннадцать все спали и всем в эту ночь приснилось что-нибудь про Александровскую Мануфактуру, например: маменька видела во сне подвижную железную клетку с мальчиком и с корзиной хлопчатой бумаги, А. Я. - салфетки, Д. И. - плашки, А. А. - мотки ниток, дядюшка - большие ножницы, я - бочку с картофелем и жареную телятину в чугунной печи.

     Прости, любезнейшая дочь!
     Час за полночь уже пробило;
     Ко сну меня, ко сну склонило.
     Ты верно спишь — спи! добра ночь.

РЫЖИЙ КОНЬ

Элегия, или Поэма

Подражание Лорду Байрону

I.
Кто этот высокий и толстый мужчина, едущий на дрожках, гнущихся под ним? На нем синий, долгополый сюртук, из которого вышло бы два капота для людей обыкновенных; в боковом кармане его торчат бумаги; на черных глазах его сияют серебряные очки; правой рукой держит он огромный зеленый зонтик; левая покоится на связке синих и алых книжек. Стройный, рыжебородый кучер, в синем армяке, правит рыжим белогривым и белохвостым конем; легкий конь бежит и песчаная земля дрожит под ним. Это Издатель Благонамеренного - это кучер его Антон - это рыжий конь, питомец тучных тамбовских пастбищ, драгоценный дар Журналисту от почтенного друга его.

II.
С широкой, пересекаемой узким Лиговским каналом площади, известной в столице Петрополя под именем Песков, дрожки поворачивают в Итальянскую слободку, из оной в Офицерскую улицу, оттуда, на Невский прешпект и с проспекта в Грязную. Куда едет издатель Благонамеренного? В Чернышев переулок. Приехал. Встает с дрожек. Облегченный от тяжести конь ржет радостно. Важный Антон сходит с возвышенного своего седалища, приветствует рыжего, и оба идут тихо по широкому и чистому двору, усыпанному желтым песком. Наконец оба возвращаются к крыльцу, на которое незадолго пред тем с одышкой взошел тучный господин их. Молча сидит Антон на дрожках; рыжий трясет головой и бьет железными подковами по выпуклым каменьям.

III.
Гордо сходит с крыльца дородный журналист и садится на гибкие дрожки. Ступай! - восклицает он громогласно. - Куда прикажите? вопрошает рыжебрадый возница, - в типографию, или к книжным лавкам? К Заикину! - Антон шевелит вожжами, рыжий летит, как молния, вот дрожки остановились против зеркальной линии у книжных лавок.

IV.
Против крайней лавки Заикина слезает с дрожек Издатель Благонамеренного, берет связку книжек своего Журнала и входит с важностью в лавку. Из лавки Заикина переходит в огромную лавку Глазунова, от Глазунова к Переплетчикову. Между тем слепая толпа народа смотрит с удивлением на рыжего коня и на рыжебрадаго кучера. Что за грива! говорит один. Что за хвост! восклицает другой! Что за борода! вопиет третий.

V.
К Сленину! закричал громогласный Журналист. И вот рыжий мчит его мимо гостиного двора и Милютиных лавок. Входит Издатель Благонамеренного с уменьшенной связкой книжек в магазин Сленина. Зазвенел в дверях колокольчик. Приветливый хозяин выбегает навстречу с поклоном и с улыбкой. - Вот тебе книжки! - А вот вам шарады для вашего Журнала.- Давай-ка французских романов. - Выбирайте сами. - Потрудись, свяжи, Иван Васильевич. - Извольте. - Прощай! - Простите. - В департамент, Антон! - Прикажете приезжать за вами? - Нет, ступай домой легонько.

VI.
И нет более рыжего! В цвете лет кончил он дни свои. Остались у Издателя Благонамеренного одни только дрожки и сани. Пешком, в калошах, ходит он в Чернышев переулок и в Садовую. Мрачен взор его - мрачнее октябрьского неба. Не столь много сокрушался он в отрочестве своем о кончине Абрикоски и Beнерки* (первого оплакал он силлабическими, а вторую амбическими стихами; последнюю же (незабвенную черную моську) стихотворною прозою), развернувших стихотворческий дар его; не столь много сетовал в юности о черной моське, о желтых канарейках, о датских жаворонках, о тульских соловьях, сколько ныне в мужественных летах о рыжем белохвостом и белогривом коне.

VII.
Приходит домой тучный Журналист; пот каплет градом со смуглого чела его. Бледный Антон встречает его в длинных узких, стекольчатых сенях и говорит с тяжелым вздохом - рыжий наш умер! - Умер, - восклицает изумлённый Издатель, и от восклицания его стекла в огромных, опускных рамах зазвенели, и Лукьяновы голуби, клевавшие на полу пшеницу, вспорхнули, поднялись к потолку и сели в страхе на гнезда свои. - Умер! - продолжает унылый Антон. Я видел плачевную кончину его. Ужасны были его страдания! подобно рыбачьему челноку, колеблемому о огромными валами в морскую погоду у малого Охтинского перевоза, рыжий наш метался во все стороны. Я хотел дать ему больший ломоть хлеба, умильно поглядел он на меня, но вдруг ужасно заскрежетал зубами, захрипел и пал бесчувственен на палевую солому.

VIII.
Безмолвно идет Издатель Благонамеренного из сеней в комнаты. В столовой встречает он супругу свою, отирающую слезы белым платком и двоюродного брата, Зарайского дворянина М. А. Б. Л...го, испускающего тяжелые вздохи. Оба они страстно любили рыжего коня. Первая всякий раз смотрела на него из окна, как он, кивая головой, шел мерной поступью за Антоном по берегу Лиговского канала, или когда Антон купал его в большом зеркальном пруде, именуемом бассейном. Последний ежедневно, и утром и вечером, кормил его при себе нижегородским бобковым овсом и собственноручно давал ему початые, а нередко и целые ломти ржаного хлеба. - Что делать! - восклицают они в слезах, увидев хозяина. - Обедать! - отвечает сей: и садится за стол на древнюю и порыжевшую от времени софу.
Невкусны кажутся хозяевам яства, приготовленные опытной приспешницей Феклой. Непродолжительна и молчалива трапеза их. Вздыхает время от времени Издатель Благонамеренного, вздыхает супруга его, вздыхают и служители их Лукьян и Петр. Все любили рыжего, все оплакивают его кончину. Канарейки, заключённые в решетчатых клетках, уныло и жалобно поют надгробную песнь рыжему.

*
Там, там за Выборгской заставой покоится прах его! Там и длинная грива его и красивый белый хвост. Судьба, жестокая Судьба направила на него ужасную косу смерти. Погиб рыжий; но память его не погибнет. От берегов Белого моря до ущцелий гор Кавказских, от Брест-Литовской заставы - до пределов Восточного Океана, куда только выписывается недельный Журнал Благонамеренный - все будут сожалеть об Издателе и о преждевременной кончине доброго коня его.
Наверх