Владимир Владиславлев. Избранное

Оленька
РАССКАЗ НА ПЕРЕПРАВЕ ЧЕРЕЗ ПРУТ

Скажите, есть ли что-нибудь на свете прелестнее милой, прекрасной, резвой, умненькой 17-летней девушки? Только прекрасной, непременно прекрасной, а без этого условия женщина никуда не годится. Я ничего не знаю пленительнее женской красоты, и ничего гаже ее безобразия. Мне часто говорили, что и дурная женщина может обворожить умом; я этому не верю и не хочу удостоверяться; я лучше возьму книгу или пойду на профессорскую лекцию, когда ум потребует занятия. К тому же, я не люблю ни очень умных, ни очень ученых женщин - они большие педантки; я не мог равнодушно слышать, когда хозяйка, понюхивая табачок, заведет длинный разговор про деяния Наполеона, или про политические дела Европы; я скучал, грыз ногти, беспрестанно вертелся на стуле, мял шляпу, щипал перья из султана, и при первом удобном случае выбегал из гостиной; к тому же у этих хозяек всегда холодный чаи, жидкие сливки и много грязи в кухне. Опыт заставил меня отметить в моей памятной книжке: Не пить чаю и не обедать там, где хозяйка часто говорит о политике и о Наполеоне!
Я не отступаю от этого правила.
Я не говорю, что всякая женщина должна быть красавица, которая бы выдерживала все требования возвышенного вкуса, которая могла бы сравниться с Мадонной Рафаэля. Простая пословица: у всякого свой вкус, уничтожает всю теорию эстетики. Красота заключается не в правильности форм, не в росте, не в белизне шеи, не в пышных округлостях. Красота есть то, что нам нравится, что наполняет сердце приятным трепетом и заставляет его биться скорее и сладостнее. Еще раз повторяю, что я ничего на свете не знаю очаровательнее хорошенькой женщины. Может быть, на это мне скажут, что я очень мало знаю, мало видел, мало испытал - говорите, что вам угодно, я не рассержусь, только оставьте меня в этом сладком заблуждении.
Хорошенькой женщине я позволю все недостатки, все прихоти, все капризы, даже кокетство: к ней все идет, в ней все мило, очаровательно. Ее голос - гармония, движения - легкость и стройность, разговор - сердечная жизнь, любовь - небесное призвание, а слеза, знаете ли, что такое слеза в глазах прекрасной женщины - знаете ли, что она может сделать непобедимой армию трусов? Нет ничего возвышеннее и трогательнее этой слезы.
Все сокровища душевные и строгую нравственность я уважаю только в хорошенькой женщине: думаю, что безобразной женщине легче быть добродетельной, нежели безнравственной. Это я думаю очень часто.
Помните ли вы Оленьку С., веселую, резвую, прекрасную? Помните ли вы это пышное, круглое личико, с воздушным шарфом на шее, с поэтическою причёской и со всегдашнею ангельскою улыбкой. Нет? Не верю, вы ошибаетесь! поройтесь в вашей памяти, вы отыщете эту светлую, идеальную головку. Вам не трудно найти её: вы редко, встречали что-нибудь подобное в жизни. Вы очень часто видели её на улице, на четвёрке резвых гнедых лошадей. Вы сожалели тогда - зачем вы ей не родственник, или по крайней мере не короткий знакомый и не можете занять пустого места против неё в коляске. Вы были, влюблены в неё при этой встрече; любопытным взглядом следили коляску, пока не исчезла она при повороте, и если вы не ветреник, Оленька была любимою вашею мечтой, по крайней мере, в продолжение нескольких дней. Вы часто встречали её в театре, в ложе первого яруса, в блондах, в алмазах, с собольими хвостами, которые так заманчиво оттеняли белизну ее прекрасных плеч и шеи, и верно наводили на неё ревнивый лорнет во всё время антракта. Вы часто выходили в контору справляться: на чье имя взята ложа такого-то номера? и вам отвечали со всевозможной важностью - на имя княгини К. - не правда ли? Вы думали, что Оленька дочь знатной княгини, вас пугали громкий титул, гербы на красной ливрее, и останавливали дальнейшие ваши искательства. Вы ошибались, как никто в мире. Я жалел, очень жалел о вашем недоразумении; мне хотелось, чтобы все влюблялись в прекрасную Оленьку.
Так вы думали, что Оленька дочь княгини К.? Не имея ни полковничьих эполетов, ни тысячи душ, ни каменного дома в столице, вы старались подавить душевное очарование. Жаль, право жаль, вы совсем не знали Оленьку. Ваши опасения были напрасны, она полюбила бы вас без чинов, без золота, она искала ума и чувства. Если бы вы знали, как она была мила и простодушна, эта прекрасная Оленька!
Верите ли вы бескорыстной дружбе мужчины с 17-тилетнею прекрасной девушкой? Вы смеётесь злобно, коварно смеётесь при этом вопросе. А если я скажу вам, что этому мужчине было немного более 30 и немного менее 50-ти лет - может ли это вас успокоить? Вы скажете, что эта дружба похожа на отеческую любовь: называйте её как вам угодно, мне до этого нет никакого дела. Оленька была моим резвым, веселым, признательным другом. Ее веселость разбивала мою мучительную желчь, которая наводила на меня такую хандру, что я готов был бросаться на людей я кусать им носы и уши, она избавила меня от этого приторного кушанья. О, я никогда не забуду ее заботливости, ее искренних одолжений!
О, как воздушна представляется очарованным глазам любимая девушка, когда любовь ваша к ней исполнена чистыми, священными чувствами. Когда бывало Оленька скользнет передо мною со всей прелестью грации, мне казалось, что она нисколько ни тяжелее блондовой своей косынки, лебяжьего боа, который так живописно змеился вокруг ее шеи. Тогда я сравнивал её с разноцветной радугой, которая так заманчиво стелется по небу, не заключая в себе ни веса, ни материальности. Я помню, что не успевал я задуматься, как эта милая Оленька подбежит ко мне со всею резвостью и простодушием ребёнка, положит мне на плечо свою пухленькую ручку, и я забывал мое горе, любовался ее ручкой, которая была так бела, так нежна, так грациозна, с такими тоненькими, голубенькими жилками и с розовыми ноготками. И тогда я только, видел эту ручку, беззаботно покоящуюся на плече моем, но нисколько не чувствовал ее тяжести. Так легка была ручка этой Оленьки!
За то, спросите, как любил, как лелеял я этого 17-тилетнего ребенка! Было ли хотя одно желание, хотя одна ничтожная прихоть, которой не исполнил бы я в туже минуту, если они были сколько-нибудь возможны. Сколько раз давили мне бока и ноги в театральной конторе, когда продирался я между грубиянами лакеями, чтобы достать лучшую ложу для Оленьки. Сколько издержал я времени и денег на то, чтобы подружиться с Шарлем и убедить его, призывать весь свой вкус и дарования на тёмно-русые ее локоны. Сколько ночей я употребил на чтение модных журналов, на изучение дамского туалета, чтобы привозить ей самые свежие новости Парижа. Чего стоила мне дружба модисток, которые для Оленького платья бросали всю работу. Не правда ли, вы удивлялись прелести и великолепию ее нарядов и замечали на ней прежде других каждую новинку? Да, да, я очень любил Оленьку! Мне так было весело угождать ей.
Да кто же эта Оленька? Боже мой, как вы докучливы с вашими расспросами. Вам непременно надобно знать всю подноготную, весь формуляр ее отца. Так вот не скажу же ни слова. Оленька была воспитанница княгини К. и собеседница ее дочери. Не такая собеседница или компаньонка, которые весь свой век зашивают fon на княжеских узорах, и в случае неожиданных гостей, за столом, при появлении блюда, должны рассчитывать верным глазомером, брать ли им персик, абрикос, или другую новинку, чтобы достало их для всех гостей. Нет, княгиня любила Оленьку со всею нежностью матери, лелеяла ее молодость, как нельзя более, и ни в чем - ни в нарядах, ни в обращении не делала разницы между ею и родной дочерью.
Как я уважал княгиню, как я уважал её, когда она ласкала Оленьку, всегда покорную и признательную. Часто удивлялся я возвышенной, бескорыстной душе ее, когда ни увлекаясь материнскими чувствами, она отдавала в обществе предпочтение достоинствам Оленьки перед своею, дочерью. Добродетельная женщина! думал я: сирота, проводник к небу, она одна выкупит тебе вечное блаженство.
Впрочем, княгиня была уже щедро награждена за свое доброе дело. Выйдя замуж по страсти, она три года была бездетна, вероятно от того, что бодливой корове Бог рог не дает. Княгиня была в отчаянии; соблюдала посты, пешком ходила к Сергию, ездила в Чудов монастырь... и в один темный сентябрьский вечер, когда на дворе было сыро и холодно, ей принесли ребенка, подкинутого к воротам ее дачи. Княгиня заплакала от радости, когда веселый малютка протянул к ней маленькие ручонки. С тех пор она сделалась матерью Оленьки.
- Добрая примета, ваше сиятельство, - сказала старая няня княгини, рассматривая ребенка: авось Господь Бог пошлет и вам такую куколку.
Через год сбылось пророчество старой няни. Я терпеть не могу старух с их пророчествами.
Княгиня поровну разделяла сердце между родною дочерью и приемышем. У них были одинаковые кроватки, одинаковые платьица, одна англичанка, одни учителя. Благословение Божие явно осеняло дом ее.
Оленьке минуло 18, княжне. 17 лет: блистательное время для хорошенькой девушки. Когда княгиня заметила, что на Оленьку обращены все лорнеты, что за Оленькой все ухаживают, что Оленька отбивает женихов у ее дочери, тогда, однажды возвратившись в кабинет, она произнесла довольно явственно: Пора выдать её замуж. Что тут удивительного! Она была мать.
На другой день была пятница. По пятницам у княгини были вечера. В тот вечер княгиня была рассеяна и как бы чем-то занята; она отказалась даже от виста, и я очень хорошо помню, что ее место заняла Пелагея Сергеевна Томская, в высоком чепце с голубыми лентами и с широкою оборкой и в желтой турецкой шали с букетами. С правой стороны Пелагеи Сергеевны лежала золотая собачка, с бриллиантовыми глазами, из которой она довольно часто понюхивала табачок. И очень помню, что Пелагея Сергеевна нюхала тогда бобковый табак и даже помню весь трактат ее, почему предпочитала она бобковый табак рульному, Березинскому и сыромолотному, я все это перескажу вам при случае, потому что все это важно, очень важно; а теперь займусь княгиней, которая очень часто ходила по комнатам, и, рассматривая своих знакомых, выбирала для Оленьки жениха; наконец она остановилась на отставном ротмистре N.
N. был высокий, худощавый мужчина, с большими светло-русыми усами и бакенбардами. У него были слишком огненные глаза, слишком резкие черты лица, чтобы понравиться скромной 18-тилетней девушке! В его взгляде было более зверского, нежели нежного, более самонадеянности, нежели доброты. Он был более молчалив, нежели любезен, редко показывался в танцевальной зале, вел большую игру и был принят во многих знатных домах. Сначала служил он в одном из армейских гусарских полков, и слыл там бесстрашным дуэлистом и отважным наездником; потом вышел в отставку с тремя ранами, с двумя крестами на шее и целым рядом в петлице. Несколько лет он занимался откупами с невероятной удачей, так, что когда я застал его в Петербурге, он составил уже, почти из ничего, 2500 душ в Орловской губернии и на 200 тысяч ломбардных билетов.
Хотя N. был уже несколько лет постоянным жильцом Петербурга и не предполагал никуда выезжать из него; однако же, он жил всегда в Демутовом трактире и ездил в наемной карете. В домашнем быту он сохранил все привычки и неопрятность армейской жизни; часто давал роскошные обеды, завтраки, но всегда за городом, или во Французских гостиницах.
Я познакомился с N. еще в армии; он служил юнкером в моем эскадроне. Я очень обрадовался, увидев его в первый раз в доме княгини, и полюбил его еще более, когда заметил в нем особенное участие к Оленьке. Его расположение к ней походило более на дружбу, нежели на любовь, и совершенно гармонировало с моими чувствами. При всем своем богатстве, N. часто бывал недоволен жизнью; беспокойная душа его требовала беспрерывной деятельности. Часто, в припадке грустного расположения, он приходил ко мне обдумывать свои планы: хотел ехать в Америку, укрепив за Оленькой всё свое имущество. Ему никогда не приходила мысль о женитьбе. N. был раздражителен, вспыльчив, бешен, ревнив и непостоянен. Понимая свои недостатки, он никого не хотел сделать мученицей своего несносного характера. N. любил Оленьку с ее малолетства, любовью дружескою - не более; однако же, от меня не скрылись и те страшные, пламенные взгляды, которые иногда бросал он на неё украдкой. Тогда глаза его блистали и зеленели, как у тигра при виде сырой говядины.
В тот же вечер, когда Пелагея Сергеевна вытерла нос концом платка, и, спрятав кошелек и золотую собачку в полосатый ридикюль, вошла в зал, где только что кончили мазурку, княгиня, подойдя к Оленьке, шепнула ей на ухо: Оленька, ты очень нравишься N.
- Кто этот молодой человек? - спросила княгиню какая-то барыня, в голубом берете, указывая на N.
- Отставной ротмистр. Не правда ли прекрасный мужчина. Какое важное, значительное лицо, и как он воодушевлён.
- Да, - подхватил сосед, перебивая княгиню: - у него 2500 душ в Орловской губернии.
Далее я ничего не слышал, потому что в то время у меня усилилось воспаление в горле, с которым приехал я посмотреть, как одета была Оленька, и я отправился домой ставить пиявки.
На другой день, довольно рано, княгиня позвала Оленьку к себе в кабинет, заперла двери на ключ, и более двух часов проговорила с нею о чем-то в полголоса. И когда после этой наставительной речи Оленька встретилась со мной бледная и беспокойная, она прикусила верхнюю губку, сложила две нежные морщинки между бровей, вытянула немножко свое хорошенькое личико и, с этою миленькою гримаской, сказала мне со всем своим простодушием:
- Меня хотят отдать замуж за N. Я так боюсь его.
- Зачем же вы не сказали этого княгине?
-Я говорила, но maman (так называла она свою благодетельницу) сказала, что он очень хороший человек, богатый й добрый; а я дитя и большая причудница. Виновата ли я, что он такой страшный.
- Что вы на это отвечали княгине?
- Я плакала.-
- Бедная Оленька! вы плакали. Ну, так обещаю вам, что N. откажется от своего требования.
-Ах! пожалуйста, уговорите его. Скажите, что я отдам ему все платья, все бриллианты, чтобы он только оставил меня в покое.
- Хорошо! хорошо!
- А если он не согласится. Право, я очень боюсь.
- Так я убью его!
-Ах, Боже мой! какой вы злой. А я думала, что добрее вас никого нет на свете. Так видно все мужчины такие страшные как N., а я боюсь только его одного.
N. более 15-ти лет был знаком в доме княгини; он всячески старался сблизиться с Оленькой, но никогда не мог добиться от неё радостного приветствия. Даже и тогда, когда, она была еще ребенком, каждая встреча с ним пугала её и она, прижимаясь к няне и закрывая глаза, просила, чтобы её вынесли от него в другую комнату. Время нисколько не переменило отвращения ее к N. Есть много магнетической силы, много таинственного влияния в глазах каждого человека - это тайна, которая доселе остается неразгаданной, несмотря на беспрестанные наши возгласы, что мы живем в просвещённом XIX веке. Эта тайна проявляется для вас почти всякий день при встрече незнакомых людей. Эта тайна сближает вас с первого взгляда с неизвестным человеком; а от другого отталкивает, как от злодея, хотя ни тот, ни другой не имели ни времени, ни случая сделать вам доброе или злое. Эта же тайная сила препятствовала Оленьке сблизиться с N. Веселая и любезная со всеми, она тотчас делалась молчаливой и задумчивой, когда N входил в комнату, хотя все ее знакомство с ним оканчивалось одними только безмолвными свиданиями. Когда N. сидел против неё за столом, устремив на неё неподвижный взор свой, Оленька, по невольному движению беспрестанно на него глядела: она ужасалась его взора, но не в состоянии была ему сопротивляться. N. имел над Оленькой какую-то сверхъестественную власть, какое- то непонятное могущество, хотя во все время долговременного их знакомства они не передали друг другу пяти слов. Пускай это действие объяснят читателям гг. философы, но оно сбылось над Оленькой.
- Послушай, - сказал я однажды ротмистру: - если я замечу после свадьбы на глазах Оленьки хотя одну слезу, вызванную твоим несносным характером, ты заплатишь за неё жизнью. Не забудь этого на всякой случай!
N. уверял меня всем для него священным, что он совершенно переменился с тех пор, как сделался женихом Оленьки, что он долго испытывал и поверял себя, и наконец убедился, что только одна Оленька может осчастливить его скучную, бесцветную жизнь, что до сих пор он не видел никакой цели в жизни и не имел надобности быть ни лучше, ни хуже, потому, что никто не терпел от его характера. Вдохновенный любовью, он так высоконравственно описал мне обязанности мужа и взаимное супружеское обращение, что я готов был почесть его за ангела, если бы не торчали у него такие страшные усы, а во рту огромный янтарный мундштук. Я от души радовался этой перемене в нем, потому что он был очень добр, умен, богат, и только этого одного недоставало для счастья будущей его жены.
Все свадебные наряды и приготовления, были окончены. N. всякой день езжал в дом княгини, был очень нежен и вежлив с Оленькой; но ничто не могло победить ее к нему отвращения. Она не могла сопротивляться ни его желаниям, ни его ласкам; она садилась возле него, позволяла целовать свою руку, выслушивала его кипучие чувства, но все как будто из страха, из принуждения. В этом случае она похожа была на бессмысленного теленка, лижущего руку мясника, ту руку, которая перережет ему со временем горло.
Сначала я разделял печаль Оленьки, но разобрав её нетвердое значение в свете, 2500 душ, образованность, воинственную наружность и добрую репутацию N., соглашался с княгиней, что Оленька причудница.
Я думал как мужчина, княгиня думала как мать, желавшая избавиться от соперницы своей дочери; у девушек есть какой-то внутренний инстинкт, который их редко обманывает, инстинкт, с помощью которого они выбирают себе мужа, по каким-то странным, им только известным чувствованиям. Иногда предпочитают они людей, с большими недостатками, даже преданных картам, распутству. Родственники жалеют бедную невесту, удивляясь ее выбору и что же? посмотришь, не пройдет году, а ветреный жених делается примерным мужем, а хваленый, отринутый его соперник разъезжает ночью по кабакам. И хотя говорит наша пословица, что надобно съесть несколько пуд соли с человеком для того, чтоб узнать его, однако же, уверяю вас, что редкая 18-тилетняя девушка ошибется в выборе мужа, почти с первого взгляда на мужчину, если только этот выбор совершенно ей предоставлен. Спросите у знакомых вам барышень, какая наука руководит их при этом случае. Уж конечно не физиогномика Лафатера.
В день свадьбы к княгине собрались ее родственники, и все те, которые любили Оленьку, а их было очень много. Жених ожидал уже в церкви, и я, поддерживая дрожащую ручку Оленьки, повел её к карете. Невеста шла медленно, опираясь на чугунные перила; карета была подана, дверцы отворены; общий смех и говор увеличивался с каждым шагом; вдруг нам навстречу выбежала женщина - больная, изнеможённая, с растрепанными волосами, задыхаясь от усталости; она схватила руку Оленьки и сказала дрожащим, прерывающимся голосом: - Остановись, дочь моя! N. твой брат! Бесчеловечный, он знал эту тайну.
Беспорядок черной одежды этой женщины; бледное, худое лицо, на котором горесть врезала глубокие морщины, составляли разительную противоположность с прекрасными, цветущими дамами в великолепных нарядах, которыми усеяны были ступени лестницы. Все онемели от ужаса и когда я успел опомниться, молодая и прекрасная невеста, в белом блондовом платье, с веткой из fleurs d'Orange и блондовым вуалем на голове, и изнеможенная, страшная вестница, в изношенном черном капоте, лежали без чувств в объятьях друг друга.
После этого я только два раза видел Оленьку: первый раз, на третий день после рокового открытия, в припадке сильной горячки, последний в розовом гробу в церкви Волкова кладбища.
А N.?
Через полгода я отыскал его в Бернском кантоне и убил наповал.
Так кончил рассказ армейский бивачный товарищ мой, когда переправляясь через Прут и взошедши на высокий, берег, прощались мы с любезным отечеством. На противоположном холме трубачи играли французскую кадриль. На двух паромах беспрестанно перевозили улан на вороных лошадях. Более дюжины шампанских бутылок брошены были в мутный Прут; мы пили. Любопытные молдаване, в нескольких местах сидевшие на берегу в разноцветных нарядах, перемешавшись с цыганами, дополняли живописную картину нашей переправы.


РАССКАЗ УЛАНСКОГО ОФИЦЕРА

С ребяческих лет я был дружен с артиллерийским поручиком Волиным; биваки и походы утвердили еще более нашу сердечную связь. Ночью, перед штурмом Браилова, я навестил моего товарища, и разговоры и вино полились рекой. Рота, в которой служил Волин, занимала оконечность нашего левого фланга, откуда в грозной тишине тянулись батареи длинною цепью, которой каждое звено готовило назавтра разрушение и смерть многим, спокойно отдыхавшим тогда за стенами.Как много высокой поэзия и священного ужаса в военном стане перед штурмом или генеральным сражением! Для чего Гюго и Дюма не берут из него сюжетов для драм и надрывают воображение над частною жизнью, сплавливая все безнравственное, страшное, чудовищное, бывалое и невозможное. Неужели гром нескольких сот орудий, уничтожение в продолжении одного дня целых народонаселений, превращение нескольких тысяч счастливых женщин и детей в неутешных, бездомных сирот, уничтоженные надежды и честолюбие молодости, страдания раненых и геройские подвиги уцелевших, расцвеченные высоким драматическим талантом, менее бы подействовали на читателей, нежели скверные,безнравственные приключения какой-нибудь графини. Уж ежели дело пошло на ужасы, так пусть выведут на сцену человеческую бойницу, со всеми ее последствиями.
Волин был в самом веселом расположении, как влюбленный перед свиданием с любимой женщиной, как жених перед... угадаете сами. Беспечная веселость, безусловная храбрость и теплое верование в Промысел были отличительными чертами его характера, с помощью коих он радостно прожил двадцать три года, не сделавшись ни эгоистом, ни мизантропом. Он имел пламенные чувства, прекрасное образование и душу чистую, как алмаз, высокую, как поэзия. С каждым глотком вина речь становилась доверчивее; то возвращались мы к нашему детству, то увлекались красноречивым рассказом Волина, когда он говорил мне о любви своей. Язык его был полон пламенной страсти. О, как весело слышать любовный рассказ перед битвой! Тогда говорит сердце, а не расчеты презрительного интереса. Тогда два высоких предмета возникают в душе: любовь и вечность.
Имя Софии беспрестанно скользило между словами рассказчика. Она была для него единственная в мире девушка, со всеми достоинствами, со всеми добродетелями, со всеми талантами; она была для него всё: жизнь, блаженство! Он любил, как любит в первый раз юноша, и посвящал ей всякую минуту прекрасного своего существования. Он почитал её каким-то высшим, эфирным существом, своим ангелом-хранителем; он мог только любить её и молиться об ее счастье. Кто же эта женщина? София, херсонская девушка, с которой познакомила его судьба на последних квартирах, за несколько месяцев до открытия компании.
Бедный Волин! он был влюблен! Я знал Софию только по рассказам Волина и основал мое участие к ней более на образованном его вкусе, нежели на поэтическом изображении ее портрета. Не зная её, я не был ей чужой. В рассказах о счастливой взаимности, Волин увлекался малейшими подробностями: это самый занимательный рассказ для влюбленного. Очарованный воспоминанием прошедшего, Волин отстегнул две пуговицы сюртука и, с самодовольным видом, подал мне медальон, требуя моего мнения. Портрет был так очарователен, что мне хотелось поцеловать его. - А обручальное кольцо? - Им подарит меня кампания, - отвечал влюбленный - или...

Родители Софии были люди прошедшего столетия, в которых отсвечивались все недостатки их века. Они сохранили любовь к старинным обычаям, к вязаным колпакам и к устарелому предрассудку, что будущий их зять должен быть непременно человек с состоянием, в некотором чине, в крестах, не очень стар, но еще более не слишком молод, здоров, если можно, хорош собою, хотя красота, по их понятию, заключалась в большом росте, алом румянце во всю щёку, больших черных глазах и в дородстве; словом, в одном из тех красавцев, которого портрет вы встретите на вывеске всякой цирюльни. Они перебирали женихов с теми же требованиями, как стадо баранов, отбирая осенью годных на племя.
Волин успел переменить их образ мыслей и уверил, что постоянство зависит не от лет, а от характера человека. В короткое время он вложил в них привязанность к себе и уважение, и когда весть о кампании достигла стариков, они проводили его как родного и обещали руку Софии, с одним впрочем условием, если он возвратится к ним штаб-офицером. Волин с восхищением принял их желание и, следуя врожденной склонности, напрашивался на всякую опасность. Он заслужил уже два креста и звание храброго. О, как утешительно искать наград в то время, когда они служат средством к достижению руки обожаемой!
Волин с нетерпением ожидал рассвета. Еще одна ступень - новый крест засияет на груди его. На другой день вечером я хоронил Волина. Ядро пронзило богатырскую его грудь и прекрасное существование юноши, со всеми обольстительными надеждами, в одну минуту скрылось под зыбучим песком востока. Когда я бросил в могилу последнюю горсть земли, то невольно сделал упрек жестокосердым родителям. Для чего их не было тогда со мною? Я показал бы им оледенелый труп Волина и спросил: этого ли вы хотели?
Я от души скорбел о моей потере. Я роптал на несправедливость судьбы, для чего жребий смерти пал на моего товарища, обойдя многих, которые не имели ни одного из его достоинств, которые не имели ни цели, ни надобности в жизни. Случалось ли вам стоять над гробом доброго, образованного юноши, унесшего с собою единственные надежды родителей, дружбу товарищей и счастье влюбленной девушки, употребившего десять лет на свое образование, получившего от природы счастливую наружность, цветущее здоровье, имевшего право на все удовольствия общества; юноши, который в свое время осчастливил бы одну из женщин, был бы полезным гражданином, примерным отцом и супругом? Эта горестная сцена не вызывает ли в душе живейшего сострадания!
Я познакомился с Софи и вполне оправдал выбор Волина. Она была в самом восхитительном цвете жизни. Я нашел её прекраснее и образованнее всех девушек, которыми заключалось наше общество. В первый раз я встретил её на балу. Высокий рост, прекрасное лицо, изысканный наряд и необыкновенная ловкость в танцах делали её царицей праздника. Софи была скучна и рассеяна. Я познакомился в ее доме; она была разговорчивее и милее в домашнем кругу. Я никогда не говорил ей о Волине, зная, что воспоминание ничего не принесет ей, кроме неутешной горести. Я щадил ее нежную душу и не смел напомнить ей о невозвратной потере. Через два месяца я познакомился с нею короче. Софи сделалась веселее и занимательнее. Она казалась мне то чувствительною и доброю, то своенравной и капризной, то несчастной, то избалованной, то молчаливой и скучной, то резвой и болтливой, и все это так шло к ней, так было очаровательно в Софи. Я искал случая видеться с ней. Я находил в ней особенную прелесть и занимательность... Софи слушала меня с удовольствием. Я влюбился в Софи - она была так очаровательна! Пышная грудь, алые уста, голубые глаза, нежные взгляды - развили во мне идею о женитьбе. Софи минуло двадцать два года; и родители ее сделались менее взыскательными к женихам. Девушка отвечала любви моей.
Я приготовился к объяснению с матерью Софи, которая, по какому-то обратному правилу, имела в домашних делах перевес над мужем. Несколько приезжих дам помешали мне исполнить мое намерение. Софи должна была заняться гостями. Я вышел в сад, обремененный ожиданием и надеждой. Я таял, я сгорал, я мучился, я блаженствовал... Я вошел в Китайскую беседку, где сидела Софи с двумя приятельницами. Они разговаривали о каком-то бале, данном три года назад помещиком М. Не быв свидетелем бала, я не принимал участия в их разговоре. Я сел у окна. Передо мною лежал пышный сорванный тюльпан; он напомнил мне Волина, и грустные мысли понеслись на восток к зыбучей могиле. Совесть начала упрекать меня, что я отнимаю у него единственное его сокровище, его Софию, которую может быть он с нетерпением ожидает в вечности. Любовь и рассуждения меня успокоили. Софи не могла жить одна до вечного соединения; родители ее были стары и дряхлы; она нуждалась в опоре. Кто ж мог быть ей лучшим путеводителем, как не друг Волина? Я поклялся его тени посвятить себя ее счастью и сохранить в ней любовь к нему частыми воспоминаниями.
— А помните ли тот контрданс, когда ловкий С. растянулся перед нами. Ха! ха! ха! Вы были мое vis-a-vis и танцевали его кажется с Волиным? - сказала Софи одна из подруг ее, сделав особенное ударение на последнее слово, которое девушки обыкновенно употребляют, когда хотят показать, что тайна им известна. Мне хотелось отрезать язык несносной болтунье. Я был уверен, что напоминание о друге убьет по крайней мере на несколько дней веселость Софи. Я устремил на неё все внимание и приготовился к самой чувствительной сцене.
Бедный Волин! О, как больно огорчило меня твое легкомыслие! Как озлоблен был я против женщин! Софи не обнаружила ни слезы, ни глубокого вздоха. Лицо ее выражало не горесть, а самодовольную улыбку, с которою слушает кокетка рассказ о своих поклонниках, восхищающих ее самолюбие, а не сердце. Эта холодная улыбка за две тысячи верст верно потрясла твою могилу, усопший товарищ! Неужели твоя прекрасная жизнь, твои возвышенные чувства, твоя облагороженная, бесконечная любовь не заслуживали вздоха той, из любви к которой ты жертвовал жизнью и погиб на рассвете дней!
Горечь разлилась по всему существу моему; любовь оторвалась от сердца вместе с улыбкою Софи. Я подошел и сказал ей тихо: ничтожная девчонка! ты не достойна ни одной мысли, ни одного взгляда мужчины! и бросив на неё презрительный взгляд, вышел из беседки.
Говорят, что София выходит замуж за какого-то помещика.

ЧЕРНАЯ РОЗА
(С. И. М-ской)

     О жар святых молитв! Зажгись в душе моей!
     Луч веры пламенной, блесни в ее пустыне!
     Пролейся в грудь мою целительный елей!
     Пусть сны вчерашние не мучат сердца ныне.

I.
В молодости я был весел как радость, беззаботен как уланской корнет. Другими глазами смотрел я на свет и людей. Тогда не развилась еще во мне идея жизни; желания и страсти не превышали возможности их исполнения; честолюбие ограничивалось взводом, корыстолюбие - кошельком серебреных монет, самолюбие - парой комплиментов и ласковым взглядом провинциальной девушки. Поездки к помещикам, мазурки и контрдансы составляли для меня загадку земного счастья. У меня были завитые усы и красные щеки; я легко танцевал; много говорил смешного, забавного; всех любил, всем угождал, всему удивлялся.
Где же эти люди, с которыми находил я так много радости? От чего же теперь переменилось мое существование? Те же лица, те же места, те же увеселения, те же речи кажутся мне нестерпимо скучными, незабавно смешными.
Опыт безжалостно вырвал из рук моих очаровательную игрушку. В мужчинах показал он мне ум, таланты, самоотвержение, самые блистательные добродетели и, вместе с тем, и убийственную холодность, эгоизм, непростительные, недостатки и презрение к людям; в женщинах - очаровательную красоту, пленительную любезность, возвышенные чувства, кокетство, тщеславие, бесхарактерность и самые ничтожные слабости. Он развил и разнообразил мои желания, показал обольстительную жизнь и отнял всякую возможность к ее исполнению. И над этим хаосом высокого и обыкновенного, благородного и постыдного, прекрасного и смешного - оставил меня в всегдашней грустной задумчивости.
Однажды, с самодовольным видом развешивал я блестящий виц-китель, собираясь на бал к одному из ближайших соседних помещиков. Повторяю еще - я был молод, следовательно нетерпелив. Этого бала ожидал я с большим нетерпением. Раза три видел его во сне, а в последнюю ночь не мог заснуть от ожидания. Туалет мой окончен был слишком рано. Солнце стояло высоко. Я часто посматривал на него, как на несносного гостя, который мучит нас иногда своим посещением и от которого часто не находим средств отделаться. Я сел у окна и мысленно начал перебирать всех хорошеньких посетительниц предстоящего бала.

     Женись, мое дитятко,
     Женись, мое милое,
     На княжеской дочери...

Запела безобразная, полунагая Цыганка, подходя ко мне.
- Отвяжись от меня, чертово племя; я не думал ни о женитьбе, ни о княжеской дочери.
- Не думал, так подумаешь, дитятко. Дай ручку, дай копеечку, погадаю тебе, красному молодцу.
- Я лучше тебя знаю будущее: сегодня натанцуюсь досыта, наговорюсь с хорошенькими девушками и просплю завтра за полдень; потом пойду в манеж, вечером буду у ротмистра, послезавтра отстою в карауле. Чего же тебе больше? А там, приходи пожалуй, слушать будущее: я расскажу тебе все балы и праздники моих гостеприимных соседей.
Цыганка сострадательным взглядом отвечала на веселую мою болтовню.
- Что ж ты задумалась, беззубая чертовка? Кстати, загадай-ка, удачна ли будет англизировка моего воздушного* (*стрижка хвоста коня на английский манер)?
- Не мое дело, дитя мое. Дай мне ручку, дай копеечку, покажу тебе радость твою - твою суженую. То-то девица! Бела, как снег; волосы как смоль, огонь в очах, мед в речах.
- Нет, старуха, так далеко я никогда не думал. Женитьба - вялая проза, наскучит и без гадания.
- Заболит сердечушко, закручинишься. Будешь звать Цыганку, да не сыщешь и костей моих. Загадай, добрый молодец! всю правду скажу, как по писаному.
Я взглянул па часы, оставалось лишнего более часу. Старуха повторила свое предложение.
- О чем спросить тебя, беззубая Сивилла? Покажи мне женщину, которую буду любить я более всего в жизни.
- Давно бы так, добрый молодец! - сказала Цыганка, входя в комнату. Бормоча какие-то слова, она заперла ставни, защелкнула дверь, зажгла зеленую свечу и вынула из тряпицы кусок металлического зеркала; шепнула что-то на стуле; велела мне сесть посреди комнаты; сняла с руки серебреное кольцо и обвела им около меня круг.
- Сиди же смирно, - сказала она повелительным голосом, - только в этом кругу заключена моя сила.
- Ври, да не завирайся. Если я опоздаю из-за тебя хотя бы одним танцем, так потешусь вдвое на спине твоей.
Цыганка не дослушала моих угроз. Молча, посадила меня на стул, приказала смотреться в зеркало, и начала водить по нем жилистою рукою.
Сколько-то времени продолжались ее однообразные движения. Я весь был занят балом; машинально смотрел в тусклое зеркало, освещённое слабым светло-зеленым светом. Я выходил из терпения.
- Цыганка! я вижу только твои безобразные морщины.
Старуха, не обращая на меня внимания, продолжала свои движения. Я взглянул ей в лицо - оно было страшно, волосы ее встали дыбом, чёрные глаза сверкали, как молния. Через несколько минут Цыганка проговорила какие-то невнятные слова, и тусклость сбежала с зеркала, как дыхание с полированной стали. По движению руки ее мгновенно рождались и исчезали в нем разноцветные яркие краски, подобно цветам калейдоскопа. Эти мелькавшие искры представляли какую-то таинственную, невообразимую смесь. Мало-помалу они начали приходить в знакомые глазу фигуры и очерки, переливались светло радужными лентами; цветы темнели, зеркало подернулось черным флером, очистилось, и на золотом поле мне представилась пышная Черная роза.
- Но я просил тебя показать не цветок, а женщину.
- Это любимый ее цветок; смотри же дитя мое.
Старуха начала водить рукой скорее, бормотания ее становились слышнее и непонятнее. Я засмотрелся на любимый мною цветок - он был так роскошен, так полон ароматической жизни! Мне казалось, что я впиваю в себя его запах; как вдруг руки Цыганки завертелись скорее и из прекрасных листков розы в минуту образовалась женщина. Нет! это был идеал прекрасного, вся прелесть создания, заключенная в очаровательный призрак женщины. Какие возвышенные формы обрисовывало черное платье! Какая жизнь и поэзия в очах! Сколько восхитительного в ее улыбке! А эти полуопущенные ресницы, которые подняла она с таким трудом, как будто бы на них лежала необыкновенная тяжесть!
Старуха остановила движение руки. Молча, самозабвенно, любовался я обольстительным видением. Я хотел передать памяти черты необыкновенной женщины.
- Что так задумался, красавец? - сказала Цыганка, поворачивая рукою: - пора, пора! Там уж смешно и весело; ждут девушки доброго молодца; время не спит, увидишь, полюбуешься. Заболит сердечушко - призадумаешься.
Цыганка повела рукою. Прекрасное видение рассеялось в светлом круге, и снова на золотом поле образовалась Черная роза.
- Это моя роза! - вскричал я в магическом обмане чувств и, со всей силой, бросился сорвать цветок.
Движение мое разрушило волшебство. Прийдя в себя, я увидел, что держу металлическую дощечку, об углы которой я обрезал себе до крови руки. Боль и дикий смех Цыганки раздражали обманутые чувства. Я не мог быть собой: я бесился, я краснел, я любил, я тосковал.
- Обрезал пальчики, дитя мое! поделом, не хватайся голыми руками. Цветок взлелеяло золотое поле.
Я бросил в Цыганку обломком зеркала, всунул ей серебреный рубль, перекрестился, умылся, принарядился, сел в перекладную и через полчаса застучал шпорами в зале помещика.

II.
После Адрианопольского мира* (*Адрианопольский мирный договор 1829 года - мирный договор между Россией и Османской империей (Турцией), завершивший русско-турецкую войну 1828-1829 годов) нам объявлен был поход в Россию. Быстро и радостно разнеслась весть по армии. Маркитанты не успевали откупоривать бутылки. Мы прощались с офицерами 7-го пехотного корпуса, с которыми почти неразлучно служили вторую Турецкую компанию и с которыми связывала нас тесная братская связь, основанная, в минуты самоотвержения и опасности, на взаимном друг к другу уважении.
Возврат на родину есть, без сомнения, лучшее время в жизни солдата. Какие приятные воспоминания наводят на возвратном пути места - свидетели великих событии. Вот высота, взятая Русским штыком, Русскою грудью, против которой не устоял еще ни один народ, ни одно войско. На этой поляне произведена блистательная атака кавалерии, которая, как ураган, быстра, мгновенна, губительна. На этом возвышении отбита батарея. Эта опушка леса напоминает блистательный подвиг застрельщиков такого-то полка. На этом пригорке, за шуточным анекдотом, убит добрый товарищ; а вот место и его подвигов, где в кровавом ремесле испытывал он свои неопытные силы. Сколько желаний теснилось тогда в его душе, сколько ошибок, опрометчивости! В минуту покоя и радостных надежд пугает былая опасность. Свет, люди, родная семья - все забыто. Взор его ищет неба, сердце - молитвы. С другой стороны, сколько тихих семейных радостей, сколько внимания и уважения соотечественниц сулит ему не мечтательность, но верную надежду в будущем, после опасностей, недостатков и невыгод биваков. С каким приятным, безмятежным чувством припоминает он себе то время, когда, в кругу любимого семейства, за чайным столиком или у камина, в ненастный вечер, будет передавать он милым слушательницам свои рассказы. Сколько нежного участия и сострадательности прочитает он в их взорах. Сколько боязни, сколько удивления его опасностям. А кто знает, может быть, красноречивый рассказ воина доставит ему и лишний взгляд и тайный вздох и любовь милой девушки!
К сожалению и это отрадное чувство возможно только в одних мечтаниях. Не ищите его в грубой действительности: вас оскорбит неучастие и холодность людей. Через три месяца после изгнания остатков мятежнических войск в пределы Австрии, я приехал в Петербург. На мне был польский знак virtuti militari. Я с гордостью надевал мундир дивизии, заслужившей военную репутацию в армии и удостоившейся названия храброй в мнении Государя. Я думал, что всем известны дела, в которых я участвовал, и меня забросают расспросами, замучат внимательностью и расположением. Ничуть небывало! Кроме обрадованного круга родных, ни один из мужчин не поблагодарил меня за военные труды и опасности; не спросил, каков чай из растопленной грязи, смешанной иногда с кровью убитых тел; не полюбопытствовал узнать - трудно ли прожить зимний месяц на аванпостах, или несколько дней с одним сухарем. Ни одна девушка не взглянула на меня ласково, а когда приходила очередь до выбора, столичный франт предпочитался армейскому улану. 
Сказать ли вам лучше, друзья мои?.....................................................

Опыт не охладил еще моей мечтательности, когда возвращался я из Турции в Киевскую губернию, где назначены были квартиры моему эскадрону. Не родные и не забавы, а Молдавская лихорадка заставляла меня желать, скорее, прийти на место. Вечером одного дождливого дня мне показали квартиру, внесли в чистую деревенскую хату, положили на постель, где, пролежал я несколько дней в изнеможении от беспокойств, трудов и болезни. Между тем, волей и неволей узнал я, что селение принадлежит помещице Кокоревой, и что Кокорева, с дочерью вдовой и двоюродным братом, к особенному моему удовольствию, живет сама в деревне.
Я никогда не был вольнодумцем. Грешен, и теперь еще помню дни генеральных сражений, стычек и походов, несравненно тверже церковных праздников, но я всегда умел сохранит в себе чувства доброго Христианина. Первый выход мой был в церковь. Прекрасный теплый день и колокольный звон вызвали меня в первое Воскресенье к обедне. Молитва солдата проста и непродолжительна. Я окинул присутствующих взором, еще полным благоговения к Всевышнему - и глаза мои, как электрические искры, отскочили от необыкновенной женщины. Я онемел от изумления. Направо, за деревянной решёткой, стояла женщина в черном платье. Тот же рост, те же черты, та же поэзия в очах, та же привлекательная задумчивость, которые очаровали меня, шесть лет назад, в металлическом зеркале Цыганки. И эта женщина, с молитвой в очах, стояла предо мною. Это был не обман чувств, не гадания безобразной старухи; но прекрасная действительность, превратившая жизнь мою в идеал земного блаженства. Сколько возвышенных дум и восхитительных ощущений испытал я в то время, в немой беседе с Богом и прекраснейшим его созданием - женщиной! Это, она, она! говорило мне сердце. - Это вдова, дочь помещицы, - сказал мне корнет Томаринов, заметив пристальные мои взгляды. Я не требовал объяснений.
Говорить ли вам, друзья мои, что я в тот же день познакомился с Чёрной розой? Не скажу ее имени, хотя оно прекрасно; как она сама. Я назову её любимым ее цветком. Вообразите себе женщину 22 лет, высокого, стройного роста, обрисованного печальной одеждой вдовы, с самой ослепительной красотой, с самыми возвышенными чувствами, с пылкостью ума, со светской любезностью, с приятными талантами и прекрасным образованием, и благословите судьбу, указавшую мне это высокое создание.
С каким отрадным чувством встретил я тогда весну под голубым небом Киевским, где так восхитительно, так роскошно цвела Чёрная роза! Сколько новых, чистых, неведомых дотоле ощущений! С какой готовностью, с какой жадностью бросился я в пыл любви моей! Теплота ее чувств, что-то сердечное между скромностью и откровенностью, что-то необыкновенно-милое в ее движениях, что-то чудесно-сладостное в разговоре, какое-то нежное благородство в обращении - следствие хорошего воспитания и уверенности в своем нравственном достоинстве, наложили на меня приятные узы небесной любви к ней и уважения.
В молодости нашей, исключая людей, в которых течет не кровь, а квас, мы, почти все, любили одинаково, хотя каждый твердил, что никто, так, как он, не любит и не любливал. Но согласитесь, друзья мои, что весна, уединенная сельская жизнь и живописная природа развивают несравненно сильное прекрасное чувство любви, нежели все ваши раззолоченные гостиные, контрдансы, гулянья и душные каменные улицы. Любовь ищет природы, как природа ищет любви - и мысль любовника никогда не останавливалась ни на роскоши, пи на приличиях большого света.
Говорить ли вам о всех счастливых днях знакомства моего с Кокоревыми? Все тончайшие оттенки, все подробности длинной повести любви сменялись одни за другими. Сперва беспечная веселость, безусловное удивление ее достоинствам, потом тихая грусть безнадежности, легкие признаки взаимности, понятные, но невыразимые, - все это, в свое время, прожил я с неизъяснимым восторгом. Любила ли меня Чёрная роза? спросите вы. Не скажу вам ничего утвердительного. Ее сердце я уважал, как святилище, которого тайны были для меня закрыты. Я счастлив был тем, что она не чуждалась меня и, даже, в минуты доверенности, любила поверять мне свои мечты, свои надежды, свои желания.
Прошла весна, миновало лето, - мне предстояла разлука с Чёрной розой: полк переменял квартиры. Мог ли я расстаться с ней, не употребив всех средств, всех усилий, чтобы достигнуть завидного звания ее мужа? Но увы! арифметические выводы; о, доходах, необходимых для семейной жизни, логически доказали, что жениться на женщине, не имея состояния, не значит любить её и я.... зачем рассказывать? Я расстался с ней.
На бесконечных переходах я ни на минуту не разлучался мысленно с Черной розой. Железная необходимость не видеть её и воспоминания недавнего счастья, делали нестерпимым мое существование. Там-то я имел время разгадать себе золотое поле, на котором являлась мне в зеркале Черная роза; тогда припомнил я, как больно обрезал себе пальцы, бросившись сорвать её голыми руками.

III.
На одном из переходов, наевшись гречневых вареников и запив их дулевкой, я заснул богатырским сном. Мне снилось, что я уже не улан, а помещик, семьянин. У меня хорошенькая деревенька, чистенький домик, сад, милая, добрая жена, исполненная семейных добродетелей, и двое детей, такие толстенькие, такие краснощекие, как херувимчики. В доме у нас большой порядок и спокойствие. С соседями и соседками мы не ссоримся, живем в ладу и пользуемся их посещениями. У нас нет ни персидских ковров, ни севрских фарфоров, ни венских экипажей, ни парижских выписных мебелей: зато мы ни в чем не нуждаемся, никому не должны и имеем на черный день небольшой капиталец. Крестьяне наши не обременены работами, трезвы, опрятны, трудолюбивы; каждый из них имеет светлую избу, крытый двор, садик. Они едят хлеб, а по Воскресеньям, после обедни, собираются в праздничных нарядах в корчму, которую содержит их брат, честный крестьянин. Хозяйство мое идет, как нельзя удачнее. У нас есть и винокурня и мельница - крупчатка, порядочное стадо рогатого скота, несколько сот шпанских овец и конский заводец. Во мне не осталось ни одного желания к почестям. На сабле моей ездит верхом старший сын Серёжа, а вицкитель размотали дети на вожжи. Мундир я надеваю только на дворянские выборы в торжественные дни; он узок мне на четверть аршина; но это ни сколько не занимает меня. Всеми хозяйственными распоряжениями занимаюсь я сам; пользуюсь советами и опытностью жены моей; соблюдаю строгую справедливость к людям; жена помогает бедным. Всякое Воскресенье мы первые у обедни; соблюдаем посты и праздники, и за то пользуемся всеобщей любовью и уважением. Четыре раза в год езжу в ближайший город на ярмарки сбывать деревенские продукты, и привожу домой подарки для жены и детей, провизию для дома и все новости нашей губернии. Чего бы, кажется, недоставало к совершенному нашему счастью? Но видно в нем отказано смертным. В роскошном цветнике нашего сада я взлелеял куст Чёрных роз. Шипами его любимая собачка жены моей выколола себе глаз; дети не один уже раз оцарапывали себе ручонки. Я кричу на них, когда они, играя, бегут мимо любимого моего куста, боясь, чтобы детская резвость его не испортила. Жена укоряет меня, что я слишком много занимаюсь цветком, делаю по хозяйству упущения, любуясь им и что даже люблю её менее Чёрной розы. При всем кротком характере жены моей, при всем желании моем сохранить в семье дружбу и спокойствие; у нас иногда бывают лёгкие ссоры, неудовольствия, даже огорчения, которые отравляют счастье нашего домашнего быта. Я проснулся!

1833
Наверх