При императоре Павле (Петровиче) дед начал свою службу в
лейб-гвардии Семеновском полку и был любим, как царем, так и великим князем
Константином Павловичем. В чине генерал-майора, 26-ти лет, командовал он
мушкетерским полком в Нарве, где и погребен 28 лет от роду. На памятнике
надпись гласит: "сын генерал-лейтенант отцу, генерал-майору ".
Готовясь к царскому смотру в июльские жаркие дни, высокий,
полный, перетянутый по тогдашней военной выправке, он был сражен на коне
солнечным ударом. Он уехал из дому бодрым, веселым, и через какие-нибудь
два-три часа был внесен бездыханным трупом к бедной, молодой вдове (18 лет),
оставшейся после него с двумя крошками, сыном и дочерью.
Отец мой (Павел Александрович Витовтов) был крестник
государев (Павел Петрович) и записан при рождении подпрапорщиком в полк его
отца (здесь Елецкий мушкетёрский полк). В бытность императора Александра I (?)
в Нарве, он, в пятилетнем возрасте, представлялся ему со всем составом
офицеров.
Тогда такие представления были не редкостью. Деду моему
обещаны были царем за удачный смотр тысяча душ и следующий чин; но судьба
решила иначе. Бабушке трудно жилось при вдовьей пенсии и небольшом доходе с
имения, до поступления отца моего в корпус, а тетки в Смольный институт.
Много рассказов передавала мне милая старушка о тогдашнем
житье-бытье, как боялись проезжать Стрельну, где квартировал уланский полк
цесаревича Константина Павловича. Это были, по-видимому, настоящие башибузуки,
бесцеремонно останавливали и заглядывали в экипажи проезжих.
Она сама подверглась такому осмотру, но, предупрежденная,
подвязала щеку платком и притворилась спящей. Еще говорила она, как трудно было
дамам при встрече с Государем, заранее остановив экипаж, выходить на ступеньки
и приседать.
Быв в интересном положении, она раз при такой встрече велела
кучеру гнать лошадей и с трудом уехала от зоркого царского глаза. Кареты тогда
имели вид настоящих ковчегов, и в них взбирались по нескольким откидным
ступенькам. К уменьшению роскоши были придуманы для полковых дам платья-мундиры
тех цветов, которые носили офицеры. Но это нововведение не привилось конечно.
Отец учился отлично и одним из первых кончил в кадетском корпусе.
Вот, как в былое время были просты и сердечны отношения
брата к сестре: располагая самыми ничтожными карманными деньгами, отец по
воскресеньям и праздникам рано утром отправлялся пешком на прием в Смольный,
который начинался тогда чуть ли не в 11 часов.
Выпив стакан сбитня и закусив булкой, купив дешевое
лакомство, он в мороз и дождь шествовал с Васильевского острова. Не полагалось
кадетам ни калош, ни башлыков, а шинели казённые были подбиты ветром. Так
закалялись люди и относились к роскоши, если не пренебрежительно, то, по
крайней мере, равнодушно. Оттого они понимали нужду подчиненных, радели о них и
приобретали, в свою очередь, их доверие и расположение.
По выходе из корпуса отец поступил в саперный батальон и
имел счастье, капитаном, оказать государственную услугу в смутные дни воцарения
Николая I-го. Все офицеры с командиром во главе отправились во дворец к
присяге; отцу разрешили остаться дома. Жена его (первая) только что скончалась
и лежала на столе.
Вдруг прискакал дежурный флигель-адъютант, князь Голицын
(Андрей Михайлович), с повелением немедленно собрать батальон и скорым шагом
идти занять дворцовые караулы. Почти бегом добежали саперы, захватив патроны, и
только успели вступить в караул, как с шумом и криками "не наши!"
ворвались мятежники и скрылись.
В пятидесятилетний юбилей отца ему поднесли картину с его
изображением пред выстроившимся батальоном и Государя Императора с Наследником
на руках, поручающего его охране верные войска. При сооружении памятника
императору Николаю I барон Клодт приезжал к отцу за его портретом, и там отец
тоже изображен. Картина в настоящее время находится в дежурной комнате
лейб-гвардии сапёрного батальона, куда отец ее завещал.
Слышала я также от отца про его знакомство с Рылеевым,
Бестужевым, Пестелем и другими; про то, как строго хранились их тайный
совещания; про его дружбу с Пущиным, братом одного из главных заговорщиков,
который находился в их компании не по сочувствию, а преимущественно из-за
опасения за брата. Он потерпел кару в меньшей мере, разжалован был в рядовые и
служил в отряде Паскевича.
За храбрость ему возвращено было офицерское звание, но я уже
помню его статским: симпатичная личность, нависшие густые брови над добрыми,
серыми глазами и добрейший смех. Он часто посещали нас. По лицу его пробегала
нередко скорбная тень, вызываемая горькими воспоминаниями прошлого. Да и не
мудрено! Вся эта образованная, пылкая молодежь приглашала отца на свои собрания
и, ничего не подозревающий, он неоднократно стремился к ним, но всякий раз
являлась какая-нибудь неожиданная помеха.
Наконец, выбрав свободную минуту, он отправился, но на
полпути вдруг встречается с Пущиным. - Ты куда катишь, Витовтов? - спрашивает
он. - Да вот, братец, удалось избавиться от дел и еду в гости к Рылееву
послушать умных речей. - Возвращайся восвояси, не пущу, - объявляет убедительно
добрый приятель. Насилу удалось ему отговорить отца и тем спасти его от
неминуемой беды.
Конечно, отец не согласился бы принять участие в заговоре,
но плохо бы ему пришлось: утаить – значит действовать против присяги, ей
изменить, а выдать товарищей он никогда бы не решился по врожденному
благородству. Провидение видимо ему покровительствовало.
Будучи великим князем, Николай Павлович всегда оказывал отцу
особое благорасположение и часто, здороваясь с ним, говорил: "Здравствуй,
Витовт, князь Литовский". Но, воцарившись, он не повторял этих слов. Отец
смеялся и говорил, что, так как царское слово ненарушимо, то он ответил бы
Царю: "С милостивого разрешения Вашего Императорского Величества оставляю
за собой этот титул ".
Во дворце у вдовствовавшей Марии Фёдоровны бывали балы, на
которые всегда приглашался отец, в числе лучших танцоров. Он описывал нам эти
блестящие приемы и как тогда кадрили танцевались в четыре пары; надо было
проделывать искусные пируэты, "pas de bourrée", "pas de
pigeon" и др.
Ребенком я надоедала отцу просьбами показать мне, как он
исполнял все эти хореографические трудности, и иногда он, к моему восторгу,
удовлетворял мое детское, назойливое любопытство. По словам отца, дамы на этих
балах следовали модам парижских щеголих первой Империи: талии короткие, лифы
очень вырезанные, белые кисейные платья и газовые розовые, голубые и других
цветов шарфы.
Младшая Императрица (Александра Федоровна) и великие княжны
блистали грацией и красотой, а наружность императора Николая I-го всем известна
благородством, величавостью и правильными, античными чертами лица. Очень
характеристично по этому поводу остроумное замечание известной французской
актрисы m-lle Georges. Увидев Государя, она выразилась так: "Il a le
physique de son emploi" (Его наружность соответствует его сану).
Отец был повышен в чине и назначен командовать саперной
бригадой, расположенной в Бобруйске. Посетив свое костромское имение, он
вздумал завернуть по соседству в Вологду, где решилась его судьба: он вторично
вступил в брак с моею матерью (Мария Павловна), урожденной Волковой,
красавицей, в числе немногих петербургских, но редко, только по необходимости,
показывавшейся в обществе, не любившей свет, да и здоровья довольно хрупкого.
Воспитывалась она в Екатерининском институте и обворожила
императрицу Марию Фёдоровну своим прелестным личиком. Её Величество особенно
ласково к ней относилась, при выпуске (кончила она Смольный институт 15-ти
лет); привозила ей конфет, целовала и благословляла ее. Когда император
Александр I путешествовал по России, императрица поручила ему справиться о
"ma petite Volkoff de Vologda" (моя маленькая вологжанка Волкова).
Мария Павловна Родзянко (ур. Витовтова), фрейлина при
великой княжне Марии Михайловне,при великой княжне Марии Михайловне, с 1846
года фрейлина императрицы Александры Фёдоровны
Во время пребывания своего в этом городе, на бале в честь
его, Государь спросил о любимице своей матери. Ему подвели высокую, стройную,
красивую девушку, сконфуженную, раскрасневшуюся, и он, с очаровательной,
чарующей улыбкой, передал ей поручение матери. Великую зависть возбудила эта
беседа и пройденный царем польский с моею матерью среди вологодских дам и
девиц. Чести такой удостоились только супруги предводителей.
После женитьбы своей пришлось отцу в 1828 или 1829 году
отправиться в турецкий поход. Мать непременно хотела сопутствовать ему, и так
как это позволялось только до известных пределов, испрошено было разрешение
главного командира армии генерала Рота (Логгин Осипович), который задал вопрос:
"А какова она, - не рожа?" и на ответ: "Красавица", -
соблаговолил позволить.
Но ей скоро пришлось одной вернуться в Одессу. Началась
осада Варны. Отец со своей командой наводил под неприятельским огнем понтонный
мост для переправы, и первый вступил на неприятельский берег. Схватив местную
лихорадку и не на шутку расхворавшись, он вместе с больными и ранеными
офицерами и нижними чинами, в числе 25 человек, должен был отбыть в Россию.
Он был еще ранен турецким штыком в ногу. Плыли они на
незначительном иностранном судне и всякую минуту подвергались опасности быть
захваченными турецкими, сновавшими по морю, судами. На отца, как на старшего,
возложена была обязанность раздачи порций хлеба и пресной воды. Запас
истощился, а на беду их застигла сильная буря.
В течение нескольких дней их носило по высоко вздымавшимся
волнам, и казалось, что, бросая из стороны в сторону их утлую ладью, эти волны
вот-вот перевернут их, или выбросят на турецкое прибрежье. Все оделись в
парадную форму в ожидании роковой минуты. Если бы пришлось попасться в руки к
врагу, дорого продали бы они свою жизнь. Но небо смилостивилось, и Господь
донес их до желанной пристани.
После лечения состоялся перевод отца в Петербург командиром
лейб-гвардии сапёрного батальона. Вскоре после этого случился наделавший много
тревоги и причинивший большие убытки пожар Зимнего дворца. Загорелось в верхнем
этаже, где жила прислуга и где царствовал невообразимый хаос (воспитывались там
и куры, и телята). Отец, дежурный по караулам, поспешно ехал на место
катастрофы; лошади понесли его, на мосту Мойки вывалили из саней, и он ударился
головою о тумбу.
Кровь хлынула изо рта, носа и, главное, из ушей, что
указывало на сотрясение в мозгу. Его отвезли в беспамятстве в близ лежавшие
Павловские казармы. На другой день был прислан Государем почтенный, заслуженный
старик, лейб-медик баронет Виллие, и послано было за семейным нашим дорогим
доктором Буяльским (Илья Васильевич), весьма известным по удачным операциям.
Созванный консилиум объявил, что надежды нет; но Виллие и Буяльский остались
при особом мнении, и последний напрягал все свои знания, чтобы спасти любимого
им человека.
И он достиг своей цели. Как только больному несколько
полегчало, его перенесли на Миллионную, в дом наших родственников
Глинок-Мавриных. Конечно, там уход за отцом был самый усердный. А бедная мать
была в отсутствии: она уехала со старшей сестрой моей навестить бабушку в ее
вологодском имении. Дядя H. П. Волков, её брат (также сапер, впоследствии
начальник штаба гвардейского пехотного корпуса и позже Олонецкий губернатор)
поскакал известить её, а также подготовить к печальному событию, и она, нигде
не останавливаясь, дни и ночи спешила к больному.
Поправлялся отец весьма медленно, память возвращалась
постепенно, и почти с год ему было разрешено вместо тяжёлого кивера носить
фуражку. Великий князь Михаил Павлович, за время его болезненного беспамятства
и по выздоровлении несколько раз навещал его. Вообще его высочество, не смотря
на суровый вид, был человек необычайной доброты.
Кому не известны его отеческое попечение и широкая
благотворительность? Инвалидам и их семьям он отвел помещение у себя во дворце.
К нему применимо французское название "le bourru bienfaisant"
(благодетельный угрюмец). Он очень любил острить. Смеясь над собою и графом
Сумароковым в бытность обоих артиллеристами, он говорил: l’artillerie roule sur
deux roues (артиллерия катит на двух рыжих, на двух колесах: roux - рыжий): оба
начальника были рыжие.
Когда подписан был выгодный для России мир с Турцией, уронив
султан, который тогда носили на треугольных шляпах, он сказал Государю:
"Sire, le sultan est à vos pieds" (Государь, султан y ваших ног).
Когда состоялась помолвка великой княгини Марии Николаевны с герцогом
Лейхтербергским, стоя с Государем у окна и увидев подъехавшего герцога,
чрезвычайно красивого, он воскликнул: Ah le beau harnois (Ах, прекрасная
упряжь; ах, Богарне; Максимилиан был сыном Евгения Богарне).
С великим князем соперничал меткими словами и так
называемыми "bons mots" только князь Меншиков (Александр Сергеевич),
известный своим остроумием и находчивостью.
Вскоре последовало назначение отца командиром лейб-гвардии
сапёрного батальона, а в непродолжительном времени и начальника инженеров. Мы
продолжали жить в саперных казармах. Но мать стала хворать; опасались горловой
чахотки, и вот решена была наша поездка в чужие края. Тогда еще не было и
помину о варшавской железной дороге; переезд за границу совершался водным
путем, на частных пароходах, грязных и тесных. По докладу морского министра
дозволено было Императором довести нашу семью до Свинемюнде на царском
пароходе, шедшем туда за кем-то из членов царской фамилии.
В 1836 году последовало назначение отца (Павел Александрович
Витовтов) командиром лейб-гвардии сапёрного батальона, в 1843 - и начальником
инженеров. Но моя мать (Мария Павловна) стала хворать; опасались горловой чахотки,
и вот решена была наша поездка в чужие края. Мать, сестра, двоюродная сестра,
выросшая у нас в доме сирота (дочь покойной сестры отца) я, моя няня и повар,
типичные крепостные слуги, отправились в путь.
С нами вместе перевозился наш дормез, целый ковчег. Комфорт
был полный, и общество веселое и приятное. Капитан Глазенап (Богдан
Александрович фон), командир судна, и вся его команда наперерыв ублажали меня,
ребенка, и сестру-подростка, баловали, а офицеры ухаживали за красавицей
шестнадцатилетней нашей кузиной.
Мать на палубу почти не выходила. Хотя погода и
благоприятствовала, тем не менее, морская болезнь дала о себе знать. Отец,
получив отпуск, приехал в Ниццу, где мы зимовали, и провел с нами
Рождественские праздники. Зима для Италии в этом году была суровая. Обывателям
Ниццы дано меткое прозвище "marchands de soleil" (торгаши солнцем) и,
действительно, комнаты на юг оплачиваются вдвое дороже против расположенных на
север.
Соотечественников наших было великое множество, да в
изобилии вездесущих англичан. С нашими слугами происходили забавные истории.
Например, доктор прописал матери суп из улиток. Когда мать
призвала повара и приказала изготовить себе это блюдо, он упал к ней в ноги,
произнося дрожащим голосом: "Ну, матушка-барыня, как угодно, а я подобной
гадости моей генеральше не приготовлю". Так и пришлось обратиться к
квартирной хозяйке.
Няня моя находила итальянский язык и их вертлявость прямо
неприличными, удивляясь, что нас учат такому басурманскому языку и позволяют
знакомиться и разговаривать с шутами. Был еще презабавный случай.
Только что мы перешли с моря на сушу и двинулись из Штеттина
далее, где мы ни останавливались, в деревнях и городах, любопытство немцев было
крайне возбуждено гербом на нашем дормезе (каретник постарался-таки придать ему
внушительные размеры). Где бы мы ни останавливались, нас окружали, награждая
всевозможными титулами, благодаря чему при остановках в отелях брали за все
втридорога.
Матери это надело, и в каком-то городке, где мы намеревались
провести день - другой, был позван маляр и, по распоряжению матери, герб
закрасил. Надо было видеть отчаяние нашего повара! И он, и моя няня неотступно
просили барыню не ронять своего дворянского достоинства; но мать была
неумолима, и мы поехали далее, потеряв свое обаяние, простыми бюргерами или
мелкими rentiers. Да, действительно, в старину слуги дорожили своими господами;
они радовались их радостями, печалились их печалями.
Из Ниццы двинулись мы по живописной прелестнейшей дороге,
вьющейся по берегу моря и на каждом шагу открывающей очаровательные виды. Ехали
мы на долгих, с частыми остановками, до самого Рима, с так называемым
"vetturino", ямщиком, по произволу, согласно с усталостью своих
коней, избирающим ночлеги и дневные отдыхи, но по условию обязанным доставить
нас на место в известный срок.
В городах мы проводили иногда сутки и более, желая осмотреть
достопримечательности. Тогда еще ходили слухи про разбойников и подчас
оправдывались. Два раза мы натерпелись порядочного страха. Спускаясь с крутизны
к ручью, пересекающему дорогу, мы увидели толпу, стоявшую у подошвы спуска.
Какие-то рослые люди в широкополых шляпах, с накинутыми на плечи плащами и с
остроконечными палками или баграми в руках. Ужасно!
Нет сомнения, что они нападут на нас и оберут как липку! Кто
знает чужую совесть: быть может, и наш возница с ними заодно! Все мы
побледнели. Мать поспешно разрезала на империале сукно и сунула туда все, что
находилось на лицо золота и серебра.
Кузина засунула за щеку только что подаренные ей изящные
часики; сестра прижимала к сердцу первый свой браслет; я, обливаясь горькими
слезами, держала в объятьях новую куклу, а няня, неистово крестясь, в то же
время не по-христиански проклинала заграничные порядки, певучий язык Италии
находила собачьим, ставя в противоположность всему этому безобразию мирное
житье на родине.
Но когда мы подъехали к толпе, наши опасения рассеялись. В
гористых местах от сильных дождей, нередко безобидные, тихо журчащие ручейки
внезапно превращаются в бурые потоки. За неимением мостов их приходится
переезжать вброд. При этом, течением легко относит экипаж и лошадей, и вот люди
эти, из близ лежащих деревень, для заработка, помогают переправе проезжих.
Вознаграждение за такой труд весьма скудное, но по их
бедности и лени все-таки годится. Итак, воображаемые "фра-диаволо"
оказались простыми поселянами и когда "bella eccellenza", моя мать,
щедро им заплатила, они рассыпались в восклицаниях и благодарностях. Все это
говорилось скоро, сопровождалось нескончаемыми движениями рук и ног.
Словоохотливый, жизнерадостный народ!
Переходы в настроении самые резкие: после сердечной речи
вдруг слышатся ругательства, лицо мгновенно искажается. Наш повар готовился
оборонять господ и стал в довольно воинственную позу, что при его тщедушной
фигуре пред рослыми, на картину просящимися итальянцами, было крайне забавно.
Еще случай во время путешествия по Италии, нагнавший на нас
страху. Ночная остановка пришлась не то в селе, не то в местечке, скромном по
виду, в дикой местности, не там, куда мы направлялись. А остановиться здесь
надо было, потому что перегон был слишком велик, усталые лошади едва плелись.
Отвели нам помещение в какой-то убогой пристройке,
прислоненной к каменной, полуразвалившейся башне. Большая пустая комната должна
была служить нам ночлегом. Окна крошечные, запоров у дверей нет, таинственная
немая прислужница. Все это, вместе взятое, служило к нашему вящему недоумение и
смущению. Пищи никакой, кроме галеток из овсяной муки и козьего молока. О, это
козье молоко!
Как я его ненавидела, когда меня ни свет, ни заря будили и
полусонную поили им с кофеем! Нагромоздивши у дверей все, что было потяжелее,
взрослые почти не смыкали глаз. Радостно приветствовали мы и поблагодарили
Бога, что все обошлось благополучно. Утром мать пыталась расспрашивать у vetturino,
что это была за постройка. Он твердил "lосаnda" (гостиница), а прежде
стоял здесь "castello", вероятно, замок феодальной эпохи, развалины
которого были еще довольно живописны.
В Риме мы провели торжественные праздники Пасхи. Многое
меня, несмотря на мой детский возраст, приводило в какое-то восторженное
состояние. Храм Св. Петра поразил меня своей грандиозностью, объемом, ширью,
высью. Я как-то все это не объясняла себе, но чувствовала всем существом. Росла
я между взрослыми и не по годам была чутка.
Было многое, что действовало на меня смешливым образом:
папская гвардия в ее чисто-шутовском костюме, половина туловища красная, а
другая синяя; неистовые движения на церковных высоких кафедрах проповедников,
облеченных в красное, с крестом в руках, которым бесцеремонно хлопали они по
краям кафедры в патетических местах для впечатления.
Я даже спросила у матери, почему в храм допускают актеров:
так была убеждена, что человек этот вовсе не духовное лицо. Оркестры военной
музыки, в церкви исполняющие новейшие пьесы, не исключая и танцев; дамы,
входящие молиться с собачками на руках.
Окончательно изумлена была я в театре марионеток. Когда во
время представления раздался звонок для молитвы "Ave Maria", на сцене
куклы остановились в самых оригинальных позах; зрители в партере и ложах упали
на колени, набожно скрестив на груди руки.
Приготовления наши к Светлому Христову Воскресению удивляли
не только прислугу гостиницы, но и живущих в ней. Куличи, пасхи, окорока,
красные яйца, все с любопытством осматривалось, обнюхивалось, обсуждалось. Это
было апофеозом нашего старика Василия Остаповича. Собравшиеся весьма благодушно
беседовали друг с другом. Мать с сестрой и кузиной присутствовали на
торжественной мессе, с трудом выхлопотав себе входные билеты чрез обязательное
посредство какого-то монсеньора, должно быть, поклонника дам.
Меня бедную не брали на ночную службу в нашу посольскую
церковь, несмотря на мои просьбы и слезы. Сестра и кузина рассказывали мне о
неблаговоспитанном поведении жены американского посла. Надо сказать, что в Риме
необычайное количество блох; они нападают на вас целыми армиями, и вот
посланница, несмотря на место и многолюдство, храбро с ними воевала.
Тот же кардинал вызвался выхлопотать для матери приём у
папы. Он настоятельно убеждал и хотел прислать свой экипаж: по мать не
согласилась ехать в Ватикан, зная, что, удостоившись чести видеть святого отца,
в знак благоговения и смирения припадают к его ногам, целуя его туфлю, на
которой, как говорят, изображение Пресвятой Девы. Для православной это
показалось слишком.
Красота вообще обаятельно действует на этот народ. Бывало в
Риме, гуляя по улицам, часто случалось слышать возгласы "come son
belli" (как они прекрасны), от прохожих, даже простолюдинов,
оборачивавшихся и смотревших на мою мать и сестру. В Генуе, где мы были
проездом, на страстной неделе, ходили по городу процессии так называемых
"frères pénitents" (кающиеся братья).
Это была золотая молодежь, прожигающая жизнь, - с масками на
лице, в серых одеждах, подпоясанные веревкой, в сандалиях на босу ногу, шли
они, точно костюмированные, рядами по улицам, перебирая четки и входя во все
церкви. Этим они искупали свои грехи. Но все-таки суд людской превыше суда
Божьего: лицо было скрыто от взоров встречающихся.
Мы, в качестве туристов, осматривали в какой-то древней
церкви архитектуру и живопись ее. Среди моря цветов и бездны огней от лампад и
свечей, покоилось на белом мраморном ложе тело Спасителя из воска,
художественной работы. Поразительно живо лежал Он, с окровавленными ранами на руках,
ногах и боку. Конечно, такое зрелище не может не производить сильного
впечатления.
Монахи вошли тоже и, подойдя близко к нам, перешептывались,
смеялись, заглядывали под шляпки сестер, а когда они что-то заговорили
по-русски друг с другом, принялись их передразнивать. Мать это возмутило, и мы
скоро ушли. Удивительно, как у католиков понятия перепутаны: благочестие,
доходящее до мистицизма, идет рядом с шутовством и глумлением. Особенно заметно
это в итальянцах, благодаря подвижности их и восприимчивости.
Второе путешествие наше было при других условиях, хотя ехали
мы опять-таки на царском пароходе (яхт тогда еще и в помине не существовало).
Отцу дано было высочайшее повеление "осмотреть некоторый крепости за
границей и ознакомиться с новейшими применениями гальванопластики и минными
работами".
На этот раз отец зимовал в Париже с нами и со своей свитой,
состоявшей из двух адъютантов: князя Петра Романовича Багратиона), барона
Тизенгаузена (Евгений Богданович), дальнейшая судьба которого мне неизвестна и
секретаря Мюсара.
Воздвигнутые Людовиком Филиппом укрепления Парижа давали
повод французами говорить, что "они возведены не против неприятеля, а
против жителей". Пошли у нас в квартире разные визиты. Между прочим,
припоминаю появление Гизо, тогдашнего министра, романиста Бальзака,
добродушного толстяка и великого говоруна, познакомившегося с отцом во время
путешествия.
Отец и мать, кроме приглашения на бал к министру, были
приглашены еще х князю Тюфякину (Петр Иванович), бывшему некогда у нас
начальником императорских театров. Покинув родину, как говорили, из любви к
французской актрисе и по служебным неприятностям, он поселился навсегда в
"столице мира". По богатству, щедрости и гостеприимству он слыл
знатным боярином.
Никакая нация не падка на дворянство и ордена, не поддается
на громкие титулы столько, как французская. Нигде от прислуги не требуется
такой подобострастной вежливости к господам. Всякий ничтожный
"bourgeois" (буржуа) и спит, и видит о каком-нибудь знаке отличия, т.
е. ленточке в петлице.
В этом отношении с республиканской Францией соперничает
демократическая Америка, стараясь выдавать своих дочек за обнищавших
итальянских principe и английских лордов, падких до золота.
У нас в квартире было тепло и уютно. В камине проведены были
трубы железных калориферов, вставлены двойные рамы в окна. Часто собиралась у
нас русская колония, из которой выделялись: Греч (Николай Иванович),
Айвазовский (Иван Константинович), Даргомыжский (Александр Сергеевич).
Греч казался мне насупившимся старым ворчуном а,
познакомившись впоследствии с его грамматикой и зубря ее, я еще меньше
чувствовала к нему симпатии. Айвазовский словно "всегда находился в
какой-то нирване", "мысленно отсутствовал", витая в сферах
искусства. Даргомыжский, весельчак, всегда что-то мурлыкал.
Сестра, много старше меня, усердно занималась музыкой под
руководством Шопена. Начала она свое музыкальное образование у Карла Майера, и
сперва Шопен отказывался заняться с столь юной ученицей, но мать упросила
прослушать ее, и он согласился. Эту крупную музыкальную величину я видела,
приехав раз с матерью за сестрой. Моему детскому воображению он представлялся
каким-то привидением; истощенный, донельзя худой и бледный, он, прислушиваясь к
игре сестры, нервными отрывистыми шагами двигался взад и вперёд по комнате.
Я уже говорила, что наблюдательность моя была сильно
развита, как у ребенка, постоянно вращавшегося в обществе взрослых. Полагаю,
что на мне отражались взгляды и мнения старших.
Отец уехал в Англию, где ознакомился со всем, что ему
следовало. Осмотрев доки и арсеналы Вулиджа, он обедал у местного начальника,
лорда Блумфилда. Отец очень удивлялся патриархальным нравам, царившим тогда в
английских семьях. Сын старика (здесь Джон Артур Дуглас), посланник в
Петербурге, когда обращался отец к нему с речью, отвечая ему, почтительно
привставал.
Но это "сэр" как-то неприятно звучит в устах детей
относительно родителей. Холодом веет от него. Верх вежливости соблюдается в
семейном быту; но вне дома, на материке особенно, англичанин невыносимым.
Высокомерием никто его не превзойдет. Никого и ничего не существует кроме его
особы. Но скажу одно (справедливость отдать следует) вернее и надежнее друзей
нет.
Отцу не пришлось представиться королеве: она отсутствовала.
Зато его приглашали в замки разных вельмож, вероятно из любопытства посмотреть
на "русского медведя ". Всем нам давалась тогда такая кличка, хотя
многие иностранцы, пожалуй, с честью могли бы ее себе присвоить. Отец приходил
в отчаяние от обязательного костюма для обедов и приемов: ему, как военному,
претили чулки, башмаки, фрак и белый галстух.
Матери моей пришло в голову для усовершенствования
французская языка сестры отдать ее на год в один из монастырей, где
воспитывались барышни аристократических семей, в "sacré coeur" или
"couvent des oiseaux". Отговорила ее прелестная маркиза Гиён,
представительница старинного рода, прежней благовоспитанности и изящества
француженок.
Она очень сошлась с матерью, и вот какие доводы приводила
она против ее намерения. Во-первых, она утверждала, что монахини не пожалеют
никаких ухищрений, чтобы обратить схизматичку в католическую веру. Во-вторых,
положение сестры не будет из самых приятных в такой среде, где много суеверия и
в те часы, когда три раза в день все отправляются к службам, а также в часы
уроков Закона Божьего, что она будет делать?
Хота мать не боялась за сестру относительно веры, но она
признала, что маркиза была права и отбросила эту мысль. К сестре наняли
какого-то профессора, а для меня довольствовались одной пожилой болтушкой, с
которой мы прекрасно ладили. В Тюильрийском саду я ежедневно бегала и дружила с
целым роем маленьких француженок, которые сперва, выпялив и без того большие
глазенки, с удивлением смотрели на русскую девочку, но, привыкнув, считали меня
в числе своих.
У меня было две косы светло-пепельного цвета и, по совету
парикмахера, мать тщательно прятала их под пальто: он угрожал, что, так как
цвет этот у них редкость, то их в толпе мне ловко отрежут. Моя преподавательница
не была сильна даже в первоначальных познаниях, но зато она у нас согревалась,
повторяя: "oh, la bonne châleur!" и наедалась всласть. Песен она
знала бесконечное число и готова была их петь целый день без умолку.
Отец уехал назад в Россию. Мы с матерью, пропутешествовав по
Рейну, отправились в Гейдельберг, где мать предприняла "виноградное
лечение", а мы занимались. К сестре ходили университетские учителя,
уроками которых и я позже пользовалась. Некоторые из этих учёных были чрезвычайно
симпатичны и просты в обращении: ни важности, ни натянутости они на себя не
напускали. Фамилии их я позабыла, но память о них самая хорошая осталась.
Добросовестность их удивительна: минутой раньше уговоренного
часа они не уйдут. Между прочим, мать наняло учителя музыки; услышав игру
сестры, он заявил, что "ему учить ее не приходится: так у нее хорошая
техника и выразительная игра". Условились играть в четыре руке, чтобы
хорошо, бойко читать ноты.
Как сквозь сон видятся мне развалины замка со славившейся в
них или возле них колоссальной пивной бочкой.
По возвращении нашем в Россию, великий князь Михаил
Павлович, как командующий гвардейским и гренадерским корпусами, пожелал иметь
отца начальником штаба. Государь (Николай Павлович) неохотно согласился на это
переименование. Инженерную часть он очень любил и деятельность отца признавал
полезной. Согласился он только в угоду брату, с которым он жил душа в душу. По
смерти великого князя, вскоре последовавшей, его место занял Наследник
(Александр Николаевич).
Отец мой занимал должность начальника штаба 12 лет. Молодой
главнокомандующий был неопытен, мало знаком с делом; все лежало на отце. По
какому-то случаю было многолюдное представление. Обходя присутствующих,
Государь милостиво протянул руку моему отцу и сказал: "Витовтов! Зная
верную твою службу, поручаю тебе помогать Наследнику, надеюсь, что и впредь ты
будешь также исполнять свой долг".
Отец вернулся домой растроганный лестными словами Государя,
и вся семья ликовала вместе с ним. Зато и поработал же он усердно, не жалея ни
трудов, ни здоровья, стараясь удалить с пути Его Высочества всякие неприятности
и беспорядки, каждую ничтожную проруху на смотрах и маневрах принимая к сердцу.
Во Франции возникла вторая республика. Теперешние наши
друзья тогда относились к нам насмешливо и недружелюбно; называли нас не иначе,
как: "rhangeurs de chandelles" (?). Составилось такое прозвище еще в
1814-м году, в пребывание нашей армии в Париже, благодаря солдатам, - любителям
малороссийского сала, истреблявшим его охотно, что казалось французам
чудовищным.
Над самовластным, по их мнению, деспотом императором
Николаем они позволяли себе выпускать разные карикатуры и статьи; даже в цирке
шла пьеса, весьма позорная для России. Узнав о ней, Государь через министра
иностранных дел повелел передать французскому правительству, что он пришлет
100000 казаков ей аплодировать, и пьеса немедленно была снята со сцены.
Сестра моя была сделана фрейлиной при великой княжне Марии
Михайловне. Мать моя на поступление сестры во фрейлины согласилась только с тем
условием, что жить она будет под родительским кровом, а на дежурства и
торжества будет ездить во дворец. Статс-дама Апраксина (Екатерина
Владимировна), которой дано было меткое имя "fée Carabosse" (злой
волшебницы) из какой-то сказки, действительно олицетворяла собою этот тип.
Выше этикета у нее в жизни ничего не было. Великие княжны и
те боялись ее пуще огня. Недолго, впрочем, пришлось служить сестре при малом
дворе: в. к. Мария Михайловна умерла (1846).
Сестра дан был шифр, и она перешла к большому двору,
фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны. Но великая княгиня Елена Павловна
всегда благосклонно относилась к сестре и вообще к нашей семье. Часто
приглашала она сестру с собою кататься, заставляла ее заниматься своей
корреспонденцией и, с разрешения Государыни испросив согласие матери, перевела
ее на лето к себе, в Павловск. Но сестра была там недолго. Несмотря на красивый
дворец и роскошный парк, место было очень сырое, и сестре стало нездоровиться.
Мать испугалась и увезла сестру в Царское, где мы жили и где воздух и почва
сухие и здоровые.
По переезде в гвардейский штаб у нас часто бывали
музыкальные вечера; участвовали в них знаменитости еще в зародыше. Играл на
рояле Рубинштейн, на скрипке Венявский, известная тогда в Петербурге по голосу
и передаче романсов Варламова и Даргомыжского г-жа Шиловская. Даргомыжский был
из постоянных посетителей, постоянно аккомпанировал г-же Шиловской.
Появился и как-то скрылся, как метеор, поддававший большие
надежды, скрипач Афанасьев. Как слышно было, он занял место второй скрипки в
оркестре Итальянской оперы. Сестра, восторженная поклонница Гризи (Джулия),
перед её бенефисом написала ей такое милое и любезное письмо, прося билета, что
певица, в ответ, сама явилась к нам.
Я смотрела на все в дверную щелку: мне еще возбранялось
присутствовать во время приемов в гостиной. Она была удивительно хороша, хотя
скажу, что наружность и манеры ее несколько отзывались вульгарностью плебейки,
чем она и была. Нот она совсем не знала, пела все свои партии как птица, с
голоса, по памяти, благодаря удивительно развитому, музыкальному слуху; но
такой Нормы, по отзывам знатоков, никогда не было и не будет.
Позже я была лично знакома с соловьем Патти. Удивительно,
насколько эти прогремевшие с одного края земного шара до другого примадонны
были односторонни и убоги в умственном отношении! Их всецело поглощало их
искусство, да кроме того жажда оваций и подношений.
Петербургское общество было потрясено крупной растратой
инвалидного капитала (1853). Вероятно теперь, когда всякие крахи и кражи так
часто повторяются, впечатление было бы менее тягостно. Грабителем казенной
собственности оказался казначей, везде принятый, гостеприимный, в высшей
степени щедрый, всеми величаемый Монте-Кристо, Политковский (Александр
Гаврилович).
У всех глаза были будто завязаны, и в голову никому не
приходило, из какого неприкосновенного источника берутся эти средства, тем
более что членами комитета для проверки сумм состояли заслуженные старики,
генерал-адъютанты. С полным доверием, не желая обидеть Политковского, они
первого числа каждого месяца доверчиво скрепляли все своей подписью.
Пострадали и наказаны были они за свое халатное отношение к
делу. Их было пять или шесть. Ездила я с матерью к двум из них. Навестили мы
графа Граббе (Павел Христофорович), известного своею храбростью (он меня любил,
потому мать и взяла меня с собою) и адмирала Колзакова (Павел Андреевич),
бывшего в очень хороших отношениях с нашей семьей.
Удручающе действовало присутствие вооружённого солдата при
входе в квартиру. Стоически переносили они налетевшую справедливую немилость,
преклоняясь пред монаршей волей, но все-таки замечалась угнетенность. Впрочем,
вскоре они были оправданы судом, который вменил им арест в наказание за
небрежное отношение к своим обязанностям и доверию к мошеннику, обморочившему
их. Не знаю, было ли что внесено в формуляр; говорили, "да" и
"нет".
История заговора Петрашевского (1849) также служила
предметом для противоречивых разговоров и наделала много шума. Кружок был
пойман и посажен в крепость. Кого обвинили, а кого и простили.
Когда император Николай прощался с молодым австрийским
императором (Франц Иосиф I), тогда весьма юным, маленького роста, он, как много
старше, приподнял его за локти и поцеловал добросердечно. Габсбургская гордость
не перенесла этого (1850).
В Варшаве на балах, Царь, видя много молодежи, рослой,
красивой и болтающейся без дела, то дома, то за границей, выразил желание (что
равнялось приказанию), чтобы эти юноши явились в рядах его гвардии. Бабушки,
маменьки, тетеньки привезли, конечно, с неудовольствием своих баловней.
Вздохам и слезам не было конца, словно их вели на плаху. К
моей матери (Мария Павловна Витовтова), как жене начальника штаба,
распределяющего их по полкам, явились графини Млодецкая, Потоцкая, Тыщкевич и
другие, упрашивая ее подействовать на мужа при определении. Они желали, чтобы
те попали в тот или иной полк, сообразно с их знакомствами или по каким-нибудь
другим причинам. Одна из них ссылалась на то, что воспитывалась с матерью в
одном институте, почему она, как бывшая товарка, обязательно должна оказать ей
протекцию и воздействовать на отца.
Мать скромно отвечала, что, "несмотря на желание помочь
им, она никогда не вмешивается в служебные дела и что муж ее даже не допустил
бы этого". Насилу отделалась она от назойливых и льстивых, когда это
нужно, полек. Тогда женщины еще признавали авторитет главы семейства, не
отстаивали равноправность.
Император Николай действительно царил между коронованными
особами и наружностью, и благородством. Очень обрисовывает его поступок с
австрийским фельдмаршалом (здесь Гайнау?), поступившим несправедливо с нашими
войсками во время похода.
Призвав его в свой кабинет, он начал громко высказывать ему
свое неудовольствие, в австриец пятился в двери, притворяя ее, чтобы не
услышали, как царь его распекает. Тогда Государь соскочил с места, настежь
распахнул двери и закричал: "Когда русский Император делает кому-либо
замечание, весь свет может слышать его".
Конечно, он приобрел себе в нем непримиримого врага, но
можно ли было давать своих в обиду?
Летом мы кочевали: жили в Петергофе, в так называемых
"кавалерских домах" и в Царском, в "Китайской" по прозвищу
деревне, находящейся в парке. Лагерное время мы большею частью проводили в
Красном Селе. Величественна бывала заря с церемонией, в присутствии всей
царской фамилии.
При торжественных звуках всех военных оркестров исполнялось
"Коль славен наш Господь в Сионе". При чтении дежурным фельдфебелем
"Отче наш" все головы обнажались, благоговейно внимала масса военных,
начиная с рядовых, блестящего офицерства, до убелённого сединами почтенного
генералитета.
Еще грандиозен был вид из царской палатки на поле, где
происходил финальный смотр. Пехота проходила тесными рядами, кавалерия неслась
то рысью, то марш-маршем. Пестрели на солнце цвета мундиров, блестели каски и
штыки, громыхали орудия артиллерии, раздавалось гулко и повторялось эхом ура,
какое-то радостное и неумолкающее. Отец возил нас на джигитовку горцев, ловкостью
которых мы изумлялись.
Император Николай I иногда присутствовал на небольших
вечерах в Зимнем и Михайловском дворцах и любил играть в лото. Ставкой была
трехрублевая бумажка, и сестре (Мария Павловна) посчастливилось выиграть такую
ассигнацию из собственного кошелька Государя. Вероятно, она хранится в семье,
как святыня.
После её выхода замуж за ротмистра кавалергардского полка В.
М. Родзянко, сестра недолго жила в Петербурге. Муж её взял бессрочный отпуск, и
они поселились с детьми в его малороссийском имении. Мать моего зятя (Екатерина
Владимировна Родзянко), уважаемая старушка, рожденная Квашнина-Самарина, была
фрейлиной великой княгини Анны Павловны.
Эту свою тетушку великие князья Николай и Михаил Николаевичи
сильно недолюбливали за ее чопорность, называя ее "тетушкой на
пружинах". Е. В. Родзянко многие годы была начальницей Екатерининского
Института. Все, кто только ее знал, любили и чтили ее за удивительную
деликатность и отзывчивость.
При старости лет она была еще миловидна и гибка; недаром ей
поручено было обучать приехавшую невестой, будущую Императрицу Александру
Фёдоровну поклонам и реверансам на приемах и церемониях, что при длинном шлейфе
задача нелегкая; но все современники единогласно говорят, что "редко кто
обладал грацией во всех движениях и таким достоинством в манерах, какими
отличалась тогдашняя царица".
В Сувалках сердце сжималось, глядя на бедноту края. Дети
бродили по улицам, как бездомные собаки, спали, приткнувшись, на ступеньках
подъездов, ютясь под воротами, едва прикрытые убогими лохмотьями, а зима была не
из "сиротских". И никому не было дела до них!
Мать торопилась, собрав небольшую сумму пожертвований,
устроить для них ночлег; нанята была стряпуха, которая два раза в день кормила
их похлебкой и хлебом. Сама мать и доверенные лица ходили за ней наблюдать.
Снабжены дети были и одеждой, хотя, тоже, не из особенно согревающей, но все же
лучшей того тряпья, которое с них сняли.
Помещики в окружности были не из состоятельных; известно,
что шляхта выше магнатов держит голову, и гонор её беда затронуть. Но для
общества поляки незаменимы: находчивы, веселы, утонченно вежливы. Они имеют в
этом отношении сходство с французами, но вежливость их даже приторна: в ней
кроется и чувствуется какая-то неискренность.
Тогда еще не были приняты решительные меры для обрусения
Польши; она не умела пользоваться в пределах, ей данных, своими прерогативами.
Наместник князь Горчаков (Михаил Дмитриевич) был известен своею рассеянностью:
сняв фуражку, он влетал к нам в гостиную в шинели и калошах; просидев некоторое
время, вдруг замечал свою оплошность и, сконфузившись, рассыпался в извинениях.
В Москве мы заняли прекрасный дом на Садовой, отведенный
городом отцу. Мелькали всех цветов и покроев мундиры и головные уборы.
Европейцы, американцы, азиаты, всё это вперемежку толпились во дворце. Державы
нашей части света соперничали блеском, но всех перещеголяли послы австрийский и
французский, граф Морни (Шарль де), приемы которого отличались оживлением и
блеском.
Наружность его не была привлекательна: пожилой, с лысиной, с
красноватым носом и выражением фальши на обрюзглом лице. Влюбился он и вскоре
женился на русской красотке, княжне Трубецкой (Софья Сергеевна), только что
вышедшей из Екатерининского института. Я восхищалась ее очаровательным, точно
из кости выточенным личиком, черными глазами и пепельного цвета волосами; но,
несмотря на всю свою красоту, она производила на меня неприятное впечатление
маски Медузы.
Что-то недоброе светилось в её прелестном, леденящем взгляде
и пробегало в улыбке ее тонко очерченных губ. Циник, сладострастный граф едва
ли осчастливил ее выбором; разве положение его удовлетворяло её самолюбию
(Морни был брат Наполеона III). Отечество своё она не признавала; да и мать ее
проживала в более чем когда-либо развращенной столице мира. В числе наших
соотечественниц она подвизалась на Афинских вечерах 2-й империи (здесь 2-я
империя во Франции провозглашена 2 декабря 1852 г. Наполеоном III).
В царствование Наполеона III всё было основано на ловкости,
великолепно организованной тайной полиции и непрерываемом ряде зрелищ, парадов
и эффектности всего наружного. В вечной лихорадке удовольствий, смотров
изнеженного войска, приемов иностранных гостей, бойкой торговли и приливе
приезжавших со всего света посмотреть на все это волшебство и веселия, дни за
днями проходили незаметно, и французы вышли из этого заколдованного круга
только когда загремели орудия Седана.
Монархия рухнула, и блестящий сон был заменён непроглядной
действительностью. Деморализация оказалась весьма печальной, пруссаки
победоносно наступали и отхватили у Франции Эльзас и Лотарингию. Поговорили о
"revanche", хвастливо уверяя, что Париж капитулировал, не допуская
слова "prise" и на том успокоились. Хотя и проклинают Бисмарка, но я
все-таки преклоняюсь пред его умом и волею.
По окончании Крымской кампании отец, пораженный смертью моей
матери, скончавшейся скоротечной холерою, стал еще более страдать ногами; боли
были настолько мучительны, что он с трудом подавлял крики. Государь (Александр
II) предложил ему для перемены климата командование 4-м армейским корпусом,
расположенным в Воронежской и соседних губерниях.
Корпус этот был один из самых боевых, с участниками осады
Севастополя. Из строевых офицеров пехоты вряд ли бы нашелся один не раненый, а
у иных было по нескольку ран. Некоторые страдали приступами меланхолии, другие
острыми болями при наступлении непогоды, особенно контуженные в голову.
Храбрый и добрейший барон Дельвиг (Николай Иванович) был
начальником штаба при отце. На зиму к нам приехала из Екатеринославской
губернии сестра с детьми погостить и похозяйничать, так как я была слишком
молода и неопытна для такой роли.
Вероятно, потеря матери, первое мое горе, поколебало меня: я
стала хворать, и недомогание разразилось горячкой, с полнейшим упадком сил. Мы
поехали с отцом в чужие края на воды, в сопровождении приставленной ко мне
старой преданной девы, давно нам знакомой, но нрава невыносимого.
Она заставляла прибегать, в обращении с нею к уловкам, дабы
не возбудить слез и ревности, а ревновала она меня даже к моей собачке,
левретке. Отец лечился в Ахене, где около источников воздух был ужасен,
пропитанный испарениями серы. Я поселилась с моей дуэньей в Спа, где железные
источники.
Это местечко очень хорошенькое, без особых притязаний на
городскую стройность. Из любопытства мы посетили салоны, где толпилось ради
рулетки самое разнокалиберное общество. Жутко было смотреть на искаженные
алчностью лица присутствующих.
Лечивший меня старичок-доктор относился ко мне как нельзя
лучше. Я провела много отрадных минут в обществе его и его столь же милой жены.
Хотя оба были англичане, в них не было и тени натянутости и равнодушия. Всегда
приветливые, в хорошем расположении духа, они принимали меня у себя в саду,
которым с любовью сами занимались и который казался мне просто раем.
Особенно красовались в нем пышные кусты золотисто-желтых
роз, всевозможных теней. Сад был их гордостью и детищем; мне сдается, что
похвалы саду были им настолько же приятны, насколько приятно бывает родителям,
когда одобрительно отзываются о детях их. Часто заглядывая к ним, я
познакомилась с красавцем англичанином, младшим сыном какого-то лорда.
По неимению средств, проживал он на континенте, подобно
многим другим отпрыскам семей в Англии, где все состояние передается старшему в
роде. Эти "обездоленные" проводят лето в курортах, а зимой ютятся в
недорогих и мало населенных городах Франции, Германии и Италии. Раз утром он
явился к нам, умоляя вечером прийти в казино. Моя верная компаньонка
воспротивилась этому, да и я была с ней согласна; но он так убедительно
уговаривал, что мы сдались.
Наш знакомый небрежно стоял у самого стола, хладнокровно и
неподвижно взирая на окружавшее его волнение. При виде нас он опустился в
кресло, будто намереваясь принять участие в игре. Мы недоумевали, что будет
дальше. Через минуту, не более, поднялся невообразимый гвалт.
Дамы визжали, стулья падали, многие повыскакивали из-за
стола; croupiers недоумевали, безмолвно вытаращив глаза. И что же оказалось? По
зеленому столу, ища спасения, мечется мышонок.
Поуспокоившись, стали его преследовать со всех сторон, но
как за ним ни гонялись с палками, он таки ухитрился найти лазейку, отчаянным
скачком очутился на полу и был таков. Нескоро все пришло в порядок, но не
досчитывались денег, ловко похищенных в пылу суматохи. Нет слов, что сцена
вышла до крайности комичной; не смеялись только потерпевшие.
Англичанин, как ни в чем не бывало, медленной,
автоматической походкой пошел к выходу и скрылся. Прождав немного, и мы вышли в
сад, где он нас поджидал, важно разгуливая. Подошедши к нам, он с торжествующим
смехом спросил, удачна ли была шутка. Я рассердилась и серьёзно спросила его:
приятна ли была такая проделка тем, которые, быть может, лишились всех своих
денег.
- Что же? - невозмутимо возразил он, - немного вышли из
однообразной колеи и только, а меня очень мучил возившийся в моем рукаве
зверёк". Эгоизм целой нации высказался в этих словах, и меня это взорвало.
- Не хотите ли вы, - обратилась я к нему, - подражать
спартанскому мальчику, который, чтобы испытать свое мужество, спрятал у себя на
груди лисицу, которая беспощадно грызла его. И вы собою жертвовали для
общественного удовольствия?
Моя насмешка видимо не пришлась ему по вкусу, он вскоре
распрощался с нами. Моя компаньонка заметила мне, что я была слишком резка, но
я осталась очень довольна собой.
Еще доказательство английской бессердечности. По соседству с
железными источниками, в Спа, находится пещера и небольшой водопад, которые
служат целью для прогулок. Эта пещера не представляет собою ничего особенного.
Внутри течет ручей; идешь по узкой тропе, - каменистой и скользкой, близ
возвышающейся сводом скалы.
Мы шествовали гуськом в белых балахонах, с факелами. Картина
была таинственная, призрачная. Сталактитов оказалось мало, и огонь в них почти
не отражался. Около водопада стояло 5-6 отвратительных старух с собачками. Они
точь-в-точь похожи на ведьм шекспировской трагедии (здесь "Макбет").
За ничтожное вознаграждение они бросали какое-то животное в
водопад, и оно, кувыркаясь и борясь с течением воды, выплывало на берег. Некий
англичанин предложил одной из этих фурий бросить 5-летнего ребенка, суля 1000
франков. Она согласилась, но зато общество выгнало её из своей среды. Ребенок
жив, но припадочный... Какое лекарство!
Окончив обязательный курс лечения, я чувствовала себя вполне
хорошо, и мы отправились к отцу в Ахен. И ему, видно, воды принесли желанную
пользу. Виделся он со своими товарищами: генерал-адъютантами графом Баранцевым
и князем Святополк-Мирским. При нем состоял его адъютант, князь Енгалычев,
преданный ему, услужливый, прекрасный человек. Июля 22-го, в день именин
императрицы Марии Александровны, вздумалось отцу устроить праздник.
Балкон нашей квартиры, выходящей на улицу, иллюминовали;
перед ним играл оркестр. Гремел он до полуночи, и толпы немцев разгуливали
перед домом. Они падки на музыку, как "мухи на мед". По окончании
делового, рабочего дня раздаются стройно исполненные "Lieder". Когда
усердный камердинер отца обносил и угощал музыкантов пивом, кто-то из публики
выпросил себе стаканчик и подвыпив, во все горло, орал "hoch".
Из Ахена мы двинулись в Париж, для так называемой
"nach'kur" (после лечения), отдыха и развлечения, и пробыли там
недели две. Отец (Павел Александрович Витовтов) почти не выезжал, предоставив
мне, под охраной компаньонки и князя Енгалычева колесить по всему городу и
осматривать что захочу. Я ежедневно каталась в Булонском лесу, любуясь
экипажами и туалетами.
Обедали мы с отцом в ресторанах разного типа; руководителями
нашими по кулинарной части были Бутурлин и князь Горчаков (сын канцлера).
Первый тащил туда, где было повкуснее и посытнее; он слыл гастрономом и
соперничал аппетитом с известным в Москве Рахмановым, которому приписывают
следующие слова.
Сидя у открытого окна, он всласть накушался; четверть
телятины уменьшилась наполовину. В ту минуту, когда он отдыхал, как боа, и
переваривал проглоченное, подошел нищий, прося милостыню и жадно глядя на пищу.
"Счастливец, - воскликнул обжора; - он есть хочет!".
Наоборот, умеренный и расчетливый князь впадал в другую
крайность: он разыскивал дешевые рестораны, которые оказывались весьма плохими;
отец, любивший хорошо кушать, даже ворчал; да и я, не смотря на свою
неприхотливость, выходила из-за стола почти голодная.
Мы, конечно, посетили гробницу великого Наполеона,
окружённую его трофеями. Увы! географическая карта Франции не расширилась
вследствие его завоеваний. Можно только повторить за мудрецом: "Oh, vanité
des vanités, tout n’est que vanité!" (суета сует, - всё суета!).
Из Парижа мы поехали в Аркашон. Проезжая Бордо в утомительно
жаркую погоду, мы все-таки захотели взглянуть на этот город винной торговли.
Тут все сосредоточено на этой промышленности, лавки, подвалы крупных фирм, из
которых одна из выдающихся нашего Елисеева. У него свои виноградники, свои
суда. Здесь все величают его графом.
Когда, возвращаясь, мы переехала нашу границу, повеяло на
меня отечественным духом. Хотя невзрачна наша природа, но сердцу русскому мила;
в ней есть что-то недосказанное и что-то в будущем сулящее. После смерти матери
(1857) я еще не снимала траур.
Хотя мы провели несколько дней в Петергофе, где готовились к
свадьбе Великого Князя Михаила Николаевича, но я нигде не бывала. Отец, по
обязанности службы, присутствовал на выходах и балах. Вскоре мы уехали на
зимние квартиры в Воронеж.
Там забавлял меня очень часовой в будке у нашего подъезда,
а, главное, что он мне тоже, при моем появлении, отдавал честь. Это отец потом
отменил. По вторникам к нам собирались даже враждующие меж собой люди.
Оригинальна была встреча непримиримых врагов г-жи Шале, желавшей играть в
городе первенствующую роль и писавшей невозможные пригласительные записки на
французском языке (это было нечто очаровательное) и ее противника, Вигеля,
очень неглупого, довольно язвительного господина.
Из-за чего возникла между ними такая злоба, не знаю; но при встрече
она, проходя мимо его, бросала ему убийственные взгляды и как-то шипела. Он
избегал находиться в одной с ней комнате и при виде ее отдувался и надувался
как петух.
Губернатором был тогда Синельников (Николай Петрович),
некогда дежурный офицер, в бытность отца начальником штаба. При отце все
военные были прекраснейшее люди: начальник штаба барон Дельвиг (Николай
Иванович), адъютанты князь Енгалычев, большой мой приятель, и граф Остен-Сакен
(Николай Дмитриевич), сын генерала, севастопольского героя, имя которого
упоминается в сложившейся у солдат песне.
Весной мы вторично предприняли заграничное путешествие.
Проездом, в Москве, я увидела нашего кавказского победоносного вождя Ермолова
(Алексей Петрович). Львиная голова его врезалась мне в память; любезное его
обращение отзывалось не светской вежливостью, но чем-то искренним, чисто
русским добродушием.
Приглашены мы были в Ивановское, к графу Закревскому
(Арсений Андреевич), игравшему роль вице-короля; всё пред ним преклонялось,
трепетало при его неудовольствии и замечаниях. Служащие слетали с мест без
всяких объяснений. Роста он был ниже среднего, с почти совершенно голой
головой; ничего властного в фигуре и в выражении лица нельзя было подметить.
Напускал ли он грубоватость или она была ему присуща,
определить не могу; умен он был, конечно, по природе, но едва ли очень
образован. Все же в нем было что-то барское. Графиня (Аграфена Федоровна), жена
его, скорее могла быть принята за толстую веселую купчиху, чем за важную особу.
Оба они, и муж, и жена, были хлебосолы, и у них в доме всем чувствовалось легко
и хорошо.
К сожалению, прославившуюся их дочь, графиню Нессельроде
(Лидия Арсеньевна) я не видела; воспета она была в романе Дюма. Я сидела против
графини Ростопчиной (?) и, быть может, чересчур назойливо на нее смотрела:
любопытство, свойственное молоденькой девочке при виде знаменитости. Она вела
оживленный разговор со своим соседом, молодым офицером.
После обеда, когда я проходила мимо нее, она остановила меня
словами: "Вы, кажется, m-llе Витовтова, удивились, что такая пожилая
особа, как я, любезничает с молодым человеком: он сын моей приятельницы".
Этим она меня привела в смущение, но, собравшись с духом, я
отвечала, что смотрела на нее с восторгом, как и вся Россия. Должно быть,
наивное и вместе с тем лестное мое объяснение ей понравилось; она со мною
продолжала разговаривать и впоследствии, чрез общих знакомых, присылала мне
поклоны.
Памятна мне встреча на какой-то перекрестной станции с
наследным принцем прусским, отцом нынешнего императора Вильгельма (I), так
недолго процарствовавшим. Принц был строен и очень привлекательной наружности.
Поздоровавшись с отцом, которого прежде знал, он любезно протянул мне руку и
спросил: "Люблю ли я путешествие и не скучаю ли по родине?".
Осенью мы возвратились в Воронеж. Зимой давались вечера и
балы в красивом и обширном зале Дворянского собрания, по случаю предстоявших
выборов. Впервые присутствовала я на этом шумном съезде. С любопытством следила
с хоров за передвигавшимися беспрерывно группами дворян, жужжавшими подобно
улью и охотно жалившими друг друга, как гнездо ос.
Около меня волновались за мужей, родных и поклонников
заинтересованные в выборах дамы, и они одна на другую бросали косые, не
совсем-таки доброжелательные, взгляды. Началась баллотировка. Торжественно
подходили по очереди старые, пожилые и молодые; в ящик бесшумно опускался шар и
решал судьбу волнующихся.
Дело разрешилось выбором большинством голосов Афанасия
Николаевича Сомова в губернские. Отставной моряк, богатый помещик, холостяк, он
был "отчаянием" маменек. Выгодная партия всегда ускользала из их рук,
несмотря на всевозможные подходы и ухищрения: он все-таки продолжал избегать уз
Гименея и упорствовал в безбрачии.
Отец поехал делать кавалерийские смотры в расположенные по
близ лежащим губерниям полки, а меня отпустил к сестре (здесь Мария Павловна
Родзянко). Радостно пустилась я в путь, ехала со всевозможными удобствами, в
дормезе с приспособлениями, с кроватью, которая раздвигалась, и спалось на ней
отлично, как у себя дома. Были и часы, и фонарь, и шкафики по бокам для книг и
лекарств.
Сопровождал меня целый штат: компаньонка, внушительного вида
жандарм на козлах, при пистолетах и сабле, а на запятках великан-лакей в
военной форменной одежде. Упряжь почтовая, шестериком, везла на славу, по
допотопной дороге.
Станционный смотритель при нашем появлении стремительно
сбегал с лестницы, спешно застегивал на все пуговицы свой потертый мундирчик,
и, подскакивая к дверце кареты, спрашивал или, скорее, почтительно
осведомлялся, как будет угодно ее высокопревосходительству: сейчас отправиться
далее или напиться чаю и отдохнуть.
В одну из таких остановок, я от жары и мух вышла на крылечко
из душной избы. У дома стоял огромный чан воды, кругом черноземная липкая
грязь; целые кучи вымазанных дегтем жирных хрюкающих свиней, всяких возрастов и
цветов, подходили к чану то и дело и жадно пили, испуская какие-то
неопределённые звуки. Освежившись, они радостно встряхивались.
Каково было мое удивление, каков мой ужас, когда я увидела
бабу, тоже грязную, вышедшую из дома с ведром и преспокойно черпавшую воду из
того же чана, первоначально разогнавши свиней крепкими словцами и ударами
прута. Я, точно по предчувствию, обратилась к ней с вопросом, куда она несет
ведро?
- Известно, - отвечала она, добродушно улыбаясь, - тебе,
барышня, на самовар... Я и моя компаньонка стали отчитывать оторопевшую бабу.
На эту сцену выскочил смотритель, вытолкал совсем ошеломленную бабу и поспешил
нас успокоить, объявив, что "сейчас же пошлет за водой". Как оказалось,
колодезная вода горька и совсем не годится для питья: им лень ездить с бочкой
под гору и брать воду из реки.
Орел - город заурядный, но Харьков произвел на меня выгодное
впечатление. За станцию до него тянулся обширный лес, как утверждали,
небезопасный для путешественников. Обстановка наша была слишком внушительна,
чтобы опасаться нападения, хотя бы и ночью. Однако же одновременно с нами ехал
офицер-ремонтёр и предложил нам свои услуги. Сам он поместился рядом с ямщиком,
а жандарму уступил свою перекладную.
Кажется, такое перемещение обоих удовлетворило: офицеру было
приятнее отдохнуть, едучи после тряской телеги в рессорном экипаже, а жандарм
мог вволю накуриться, чего он не позволял себе в нашем присутствии, из уважения
к столь именитым особам. Наш поезд принял воинственный вид, но "ни свиста
соловья-разбойника, ни зловещих фигур" мы нигде не видели и не слышали.
Наконец, через несколько дней, добрались мы до имения моего
зятя (Владимир Михайлович Родзянко). Сестра окружила меня сердечными заботами.
У них было четверо детей: три сына и одна дочь. Последнему мальчику не было и
года, когда они осиротели. Лишившись материнских ласк, они воспитывались
попечениями доброй бабушки, начальницы Екатерининского института и под надзором
дочери ее, незамужней тетки, фрейлины Родзянко.
Из числа моих племянников, старший (Николай) первым окончил
Академию Генерального Штаба; второй (Павел), по выходе из Пажеского Корпуса,
вскоре женился; третий (Михаил), покинув кавалергардский полк, служил по
земству в своей губернии.
Мой любимец с детства, средний, Павел (шталмейстер
высочайшего двора), с собственным санитарным поездом отправился на Дальний
Восток, где делит и переносит все трудности наравне со всеми (1905)... Да
благословит его Господь за этот подвиг! Живой портрет своего деда, - моего
отца.
Племянница (Мария) замужем за Андреем Васильевичем
Пантелеевым. Она была крестницей императора Александра II, лично стоявшего у
купели с моей матерью. Государь всегда очень ласково к ней относился и в
детстве называл всегда Машей. В пребывание персидского шаха, на балу, Его
Величество спросил племянницу, как "нравится ей шах?". Она ответила,
что "ни дать, ни взять один из конвоя Государя: такой же черный и
носатый". Государь очень смеялся.
Она обожала своего Царя и в ночь на роковое 1-го марта
видела вещий сон. Ей дважды приснилось, что Государю угрожает опасность. Она
так плакала и металась во сне, что муж встревоженный разбудил ее. Рассказав ему
про испытанный ею страх, как бы услышав пророческое предупреждение, она умоляла
мужа скорее спешить во дворец, добиться приема и убедить Государя не ехать на
предположенный смотр.
Конечно, муж не согласился; да и возможно ли было взять на
себя такое поручение? Сочли все это "делом возбуждённого
воображения", диким сном; а кто знает, не мог ли он быть благодетельным
предупреждением кровавой, из ряда вон катастрофы или даже предотвращением её?
Прогостила я у сестры недели две слишком. Продав всю лишнюю
мебель (провоз ее обходится очень дорого: кладь шла на подводах, так как Россия
не была исполосована железными дорогами, сократившими и время, и траты), мы
покинули Воронеж. Отец попросил разрешения у Государя оставить занимаемое им
место. Мы ехали в Петербург, я, чтобы более не возвращаться, но отцу
приходилось еще побывать в Воронеже для передачи вверенного ему корпуса
преемнику.
Отец уехал, поместив меня у родственников Глинок-Мавриных, у
которых я гостила в имении близ Луги. У них жилось очень привольно: старинная
барская усадьба, окруженная прекрасным парком, за пределами которого блестело
озеро, а на берегу виднелся монастырь, скромная обитель, куда мы ездили к
обедне.
В Петербурге меня ожидало великое горе. Не стало сестры... Я
впала в какую-то апатию, и мне предписаны были нашим другом Буяльским
постоянные катания и гулянья пешком.
Сестра умерла в июле, и я до рождественских праздников почти
никуда не выезжала, бывая только у родных и самых хороших знакомых. Из числа
моих ближайших подруг назову С. Норову и сестер Клейнмихель (Елизавета и
Александра); хороша я также была с А. Корф. Отрадно вспомнить, как мы веселились
в обществе друг друга. Теперешние барышни скучают без присутствия мужчин; наш
квартет не нуждался в них, чтобы без умолку болтать, проказничать и смеяться.
Граф Петр Андреевич с семьей занимал "просто
дворец"; богатая обстановка, ватага прислуги и бесконечное число
просителей и посетителей. Частые базары в обширных залах в пользу
патриотических школ, которых графиня (Клеопатра Петровна) была
председательницей, не обходились без меня. Давались блистательные балы с
присутствием царской фамилии, спектакли с благотворительною целью.
Семейный быт их был очень привлекателен, хотя в присутствии
главы семейства, несмотря на его добродушие и шутки, всем было как-то
стеснительно. Хозяин он был прелюбезный, но на небольшие вечера иногда совсем
не выходил, или выходил очень поздно, ссылаясь на занятия.
Мне врезался разговор во время обеда. Рассуждал он с кем-то
о недавно выстроенной железной дороге и смеялся, рассказывая, что в первый год
своего существования она принесла чистого дохода несколько копеек. Немудрено:
большинство боялось таких путешествий и относилось скептически. Меня граф
любил, а я, не сознавая его тогдашнего величия, бесцеремонно с ним шутила.
Часто приходили ко мне двоюродные братья, которых у меня
было пятеро. Мы занимались музыкой, шумно беседовали и играли в карты. Скучно
не было; но отец находил, что я в такие молодые годы слишком долго не выхожу из
траура и веду жизнь слишком затворническую. Он пожелал, чтобы с наступления
святок я начала выезжать.
Развлечений было много. Начались мои выезды оперой, и выезд
этот составляет эпоху в моей жизни. Будучи за границей, я часто встречала (хотя
знакома не была) моего мужа (Илья Евграфович Салтыков). Он "в моих
девичьих грезах" занимал первенствующее место. Войдя в ложу, я была
поражена и обрадована до испуга, увидев в соседней ложе предмет моих мечтаний.
После частых встреч на водах мне ни разу не удавалось его видеть. Вообще он
любил только товарищеское общество и отклонял всякие приглашения.
Вскоре при дворе был назначен бал в концертном зале, всегда
очень многолюдный. Двоюродный брат мой, Волков, товарищ мужа по Школе
Гвардейских Подпрапорщиков, по его просьбе подвел его ко мне. Он не танцевал
(что мне очень понравилось) и, поговорив, выразил желание представиться отцу.
На другой день он был с визитом. Так началось наше знакомство.
Мечта моя сбылась; конечно, под впечатлением происшедшего, я
не обращала внимания ни на нарядный зал, ни на роскошь туалетов, сиявших
самоцветными камнями, не слушала оркестра Лядова, переходившего от полных неги
вальсов к оживленным кадрилям и воодушевляющей мазурке. Я была в чаду...
Еще веселее были эрмитажные балы, для избранного кружка.
Танцевали в восхитительном зале в мавританском вкусе, напоминающем рассказы об
Альгамбре (здесь Вашингтона Ирвинга). Когда я присутствовала здесь, шла
"Дочь полка", конечно, с участием лучших итальянских артистов. Тогда
гремели имена Лабшаша, Тамбурини (Антонио), Кальцолари (Энрико), несравненной
по голосу и изящной наружности Бозио (Анджолина).
Необычайно милостив был ко мне, обожаемый и мною и отцом,
ангел-монарх Александр II. Сколько мягкости, душевной теплоты отражалось в его
облике и обращении! Недаром был он воспитан Жуковским. Всегда и ко всем
приветливый, сочувствующий; лицо его постоянно озаряла ясная улыбка. Я свято
храню память о его внимании ко мне, обо всех оказанных им милостях отцу моему,
с глубокой признательностью.
Отношение Его Величества к престарелому верному слуге было
настолько тепло, что он нередко удостаивал его своим посещением, лично крестил
с моею матерью ребенка моей сестры.
Когда отцу разрешено было Государем переселиться в Москву, в
надежде улучшения здоровья, он все-таки считался состоящим на службе при особе
Государя, в качестве генерал-адъютанта. В бытности свою в Москве, Государь
всегда навещал отца. В год свадьбы (1874) своей дочери (Мария Александровна) Е.
И. Величество сопровождал "молодых" в первопрестольную столицу.
Императрица (Мария Александровна) сопутствовать им не могла
по причине слабости и уже тогда таившегося в ней недуга. Начался целый ряд
увеселений для встречи новобрачных. Увидав меня на балу дворянском, Государь
подошел во мне и обратился с такими словами: "Как чувствует себя Павел
Александрович? Сожалею, но вряд ли к нему попаду".
Я отвечала, что "поспешу передать отцу сказанное им и
что это его утешит и придаст бодрости". Возвратившись поздно домой, я,
однако же, наскоро сообщила отцу о разговоре и велела рано утром отнести к нему
мое послание. С выхода, когда целовали руку у новобрачной, в придворном платье
я проехала прямо к отцу. Он встретил меня с сияющим лицом и голосом, дрожащим
от умиления, объявил мне: - А царь только что был у меня!
В вечер того же дня Государь на бале у князя Долгорукого
опять осчастливил меня разговором.
- А я нашел время, - сказал он, улыбаясь, навестить Павла
Александровича и прочел вашу записку. Аккуратно исполняете вы поручения. Жаль,
не удалось мне привезти ему моих молодых.
У квартиры отца, на Тверской, против церкви Благовещения,
всегда при царских посещениях собиралась густая толпа, и в ней шли
разнообразные толки, к кому Его Величество ездит. Было решено, что "к
бывшему своему дядьке".
Я с мужем и детьми жила в имении и познакомилась с новой
родней и с одним из ее членов, известным Щедриным, братом моего мужа. В
семейном быту он был молчалив и угрюм, но когда, случалось, на него находил
разговорчивый стих, в течение целого часа он высказывал по поводу одного и того
же предмета диаметрально противоположные суждения и мнения, и все с желчном
оттенком и видимым раздражением.
Свекровь моя (Ольга Михайловна), хотя по струнке вела
"своих подданных" и все делалось по ее ведению безропотно и
беспрекословно, была женщина недюжинного ума и обижать их не обижала. Соблюдая
собственные выгоды, она не отягощала их работой и поборами. Конечно, для меня,
непривычной, странно и зазорно казалось, что престарелых служителей и служанок
величали "Фильками", "Матрешками", гоняли за несколько
десятков верст в стужу и непогоду пешком с нужными и ненужными поручениями,
иногда просто с барскими затеями. Я втайне негодовала.
Но, повторяю, обиды они себе в этом не видели. В стариках
видны были остатки прежней приниженности; но в молодых проявлялось некоторое
самосознание. Слышались иногда внушительные оклики свекрови: "что,
матушка, нос-то задрала, рано фордыбачиться стала; острастки-то видно,
полагаешь, на тебя нет, ошибаешься". Вся женская прислуга во всякую погоду
бегала босиком. Меня это коробило, и я попала впросак: недолго думая, всем им я
заказала обувь. И досталось же мне за это своевольное распоряжение!
"Городская, мол, жительница, невестушка, порицает
старую дуру; людей она, вишь, мучает, в черном теле; по-своему прислугу держать
хочет"... Я, конечно, извинилась, да вовсе и не имела намерения стать
соправительницей и дала себе слово до поры до времени ни во что не вмешиваться,
чтобы не накликать на себя неудовольствие и упреки старушки, хотя сделала это
из сострадания, без всякого поползновения разыгрывать хозяйку и подрывать ее
власть.
Впрочем, со свекровью мы ладили, жили дружно.
В вотчине моего мужа крестьяне почти все были зажиточные,
исключая отчаянных пропойц и лежебок. Теперь посмотришь, куда девалась эта
зажиточность?! Мало уцелело хороших хозяйств.
Вскоре после объявления воли (1861), вероятно по чутью,
налетели в сёла аферисты для скупки старинных монет. За серебряный рубль давали
10 коп., а за пятирублевый золотой чуть ли не полтинник. В одном из сел
мужниной вотчины, где насчитывалось до 40 дворов, эти аферисты загребли до 11
тысяч. Хранились эти деньги в корчагах и зарыты были в укрытых местах в земле
от жадных и зорких взоров господ и их управляющих, еще чище обиравших крестьян.
Когда свекровь передала в руки мужа имение, почти все
служившие при прежних порядках в разных должностях остались на своих местах, и
теперь некоторые из них мирно доживают век на иждивении моего сына. Насколько я
присмотрелась к пресловутому, помещичьему хозяйничанью, оно велось своеобразно
и необременительно для самих владельцев.
Избирался обыкновенно, среди крепостных, для домашнего
хозяйства, среди дворовых, для полевого между крестьянами, какой-нибудь юркий,
способный и умевший угодить человек, и ему оказывалось полнейшее доверие.
Он забирал в свои цепкие руки бразды правления и, отдавая
отчет в своих плутовских деяниях, умел "все округлить и барыне зубы
заговорить". Выбор падал иногда на немца для вящей острастки вотчины и в
полном убеждении его честности...
Отец мой скончался 10 марта 1876 года. Горе было великое.
Утешало сочувствие всех и, еще раз, расположение незабвенного царя,
назначившего панихиду по отце в дворцовой церкви. В Москве служили панихиды,
торжественно сопровождали тело, с генерал-губернатором во главе, военные; шел
пешком с духовенством преосвященный Леонид, а около Покровских казарм выстроены
были солдаты по пути следования.
Отпевали, по прибытии в Петербург в церкви Спаса
Преображения, соборе гвардии, в присутствии Его Императорского Величества и
великих князей. Государь со свитой следовал за погребальной процессией почти до
половины Литейной. Далее шествие дошло до Девичьего монастыря, где и покоится
прах моих родителей. В обеих столицах улицы были полны народа, конки были
приостановлены, и вообще воздано покойному то, что было заслужено им
беспредельной привязанностью к царю, строгим и честным исполнением долга.
Комментариев нет:
Отправить комментарий