Николай Дубровин. Русская жизнь в начале XIX века (1810-1818)

Меры, предпринятые Барклаем-де-Толли к обучению войск и облегчению солдатской службы. - Состав офицеров. - Низкий уровень их образования. - Средства к его поднятию. - Быт офицеров и солдата. - Дисциплина и ученье. - Сознание офицеров в необходимости изучения военной истории. - Образование с этой целью общества в Измайловском полку. - Издание подполковником Хатовым "Опыта общей тактики". - Всеобщая ненависть к Наполеону. - Появление комет. - Патриотическое настроение.

Деятельный и неутомимый, приобретший опыт в предыдущих кампаниях, Барклай-де-Толли, со дня назначения своего военным министром, обращал особенное внимание на живую боевую силу России и на нравственную подготовку войск. - Главное в военных экзерсисах занятие солдата, - писал он, - должно быть в цельной стрельбе; искусство cиe не может иначе приобретаться, как без принужденным поощрением к тому охоты. Офицеры, от коих зависит весь успех сего дела, предварительно должны быть сами испытаны в необходимых правилах цельной стрельбы; замечания и приемы их должны быть основательны и верны.
Указав, на некоторые подробности, которые должны быть приняты при обучении стрельбе, военный министр выражал надежду, и что если дивизионные, полковые и батальонные командиры иметь будут неослабное смотрение за сим учением, то в короткое время нижние чины в цельной стрельбе доведены будут до совершенного искусства, которое у нас ныне ещё в большом небрежении. Гг. начальники обязаны надзирать, чтобы офицеры сами занимались стрельбой в цель, дабы они могли с лучшим успехом учить солдат.
По дошедшим ко мне сведениям, - писал Барклай в другом приказе, - что в некоторых полках обучают нижних чинов стрелять в цель без штыков и ранцев, я рекомендую дивизионным начальникам, чтобы они приказали учение cиe производить с примкнутыми, штыками, а иногда и в полной амуниции, ибо людям должно приучаться стрелять метко в том самом положении, в каком будут находиться во время сражения с неприятелем.
Вместе с введением новых правил в обучении солдата, принимались меры и к облегчению его службы, но, к сожалению меры эти ограничивались одними бумажными распоряжениями и в большинстве случаев не исполнялись. Так, 9-го апреля 1801 года повелено было во всех полках обрезать у нижних чинов пукли (парик с локонами как элемент причёски (франц. bouclee (вьющаяся, завитая)), косы же оставить, но только так, чтобы были длиной в 4 вершка и завязывались бы в половину воротника. - Его императорское величество, делая сие облегчение, - писал генерал-адъютант Ливен, - надеется что гг. шефы (полков) тем более будут наблюдать опрятность нижних чинов. Распоряжением этим воспользовались, прежде всего, офицеры; они стали придумывать разные прически и дозволять себе отступления от формы.
Помню как теперь, - говорит Ф. В. Булгарин, - удивление наше, когда поручик нашей роты Бабин явился без пуклей, с небольшой косой, привязанной в полворотника, с волосами, спущенными на лоб (называемыми тогда эсперансами), в коротких сапогах вместо штиблет. Нам казалось это удивительно хорошо! При отступлении от прежней формы появились военные моды в причёске, повязке галстуха, ношении шляпы и шпаги. Вместо чрезвычайно низких офицерских шляп, введены огромные высокие шляпы с черным султаном (в кавалерии белым); вместо отлогого воротника, лежавшего на спине, стали носить превысокие воротники до самых ушей; вместо широких и длинных фалд мундиров, мундиры были короткие с фалдочками в два пальца. Пудра и косы не были отменены, но прическа совершенно изменилась. Щеголи сбивали волосы наверху головы (тупей) и всю красу поставляли в висках (oveilles de chien (собачий овал)), эсперансах и широкой короткой косе. Возникшая мода не затрудняла, конечно, офицеров, но тяжело отзывалась на солдатах, от которых требовали также тщательной и красивой прически. Чтобы достигнуть этого, необходимо было употребить много времени, и потому в большей части полков прическа производилась с вечера. Связанные ею солдаты думали только о том, чтобы не испортить ее к утру; убранство головы не давало им покоя и ночью.
Таким образом, желание императора Александра облегчить солдата на первых же порах, несмотря на сделанное распоряжение, не было исполнено.
Дошло до сведения его императорского величества, - писал государь сам, от своего имени, в собственноручной записке, - что в некоторых полках продолжается еще обычай чесать волосы людям с вечера, перед строем. Столь ненужное щегольство совсем противно намерению его величества. Оное имело целью, при заведении существующего простого расчесывания, единственно доставление большего спокойствия солдатам. Долг гг. шефов (полков) был этому в точности сообразоваться и за оным строго наблюдать. В подтверждение сего, его императорское величество предписывает шефам, чтобы подобного впредь не случалось и чтобы приложили свое старание о приучении людей во вверенных им полках как возможно проворнее чесаться и одеваться, сохраняя при том всю должную опрятность. Для достижения же сего умножить число умеющих убирать так, чтобы один другого причесывал.
Облегчение по внешности мало облегчало внутреннюю жизнь солдата, и положение его было очень тяжелое. Оно, конечно, зависело, прежде всего, от командиров частей и состава офицеров. Последние комплектовались почти исключительно дворянами, уровень образования которых был весьма низок. Граф Ланжерон (Александр Фёдорович, - французский эмигрант, русский военачальник эпохи Наполеоновских войн) называл их просто невеждами, считавшими лишним заниматься военными науками и ни во что ставившими военное искусство таких знаменитостей, каковы Густав Адольф, Конде, Тюрен, Евгений Савойский, Лаудон и Фридрих II. Ланжерон указывает лишь на очень немногих русских генералов, которые занимались военными науками, а остальные смеялись над ними. Познания большинства генералов, по словам графа Ф. П. Толстого (Федор Петрович), ограничивались "вытяжением носков", ружейными приемами и полковыми учениями.
- Мне, - говорит он, - однажды случилось быть в их обществе, в кабинете Петра Александровича Толстого, где они рассматривали географические карты и разные планы, которых у Петра Александровича было большое собрание. Между прочим, зашла, речь об определении расстояния до предметов, находящихся в дальнем и недоступном месте, а также об определении высоты гор; никто из присутствующих не мог объяснить, как это делается. Офицеры кичились быть хорошими фронтовиками, - говорит С. Г. Волконский (Сергей Григорьевич), и книги забытые не сходили с полок. По словам генерала Маевского (Сергей Иванович), до 1812 года -  военная наука была у нас совершенно в диком состоянии. Впрочем, не надо забывать, что в то время многими европейскими государственными деятелями признавалось, что наука не только не нужна военным, но и вредна. Вот что писал де Местр графу Разумовскому:
Наука, по самому существу своему, во все времена и при всякой форме правления, годна не для всех, даже и не для всех, принадлежащих к высшему сословию. Например, военные (т. е. 80 из 100 % дворянства) отнюдь не должны, да не смогут быть учеными. Одним только артиллеристам, инженерам и морякам потребны познания в математике, но познания эти почти исключительно практические и вовсе не такие глубокие, как воображают. Весьма кстати замечено было во Франции, что никогда не случалось моряку-академику (здесь: теоретику) захватить вражеский фрегат. К тому же везде существуют для этих родов службы специальные школы, но для того, что называется армией, наука не только недосягаема, она даже вредна. Наука из военного делает домоседа, ленивца, она почти всегда его лишает мужества и удальства, от которых зависит успех на войне. К тому же, большинство никогда не захочет прилежно заниматься, в особенности же высший класс общества. Военная жизнь, за некоторыми исключениями, которых нельзя брать в соображение, всегда была и будет рассеянной (здесь: без определенного места). Отнимите от ежедневных занятий офицера время, необходимое для светских обязанностей, для удовольствий и для военного учения, спрашивается, что останется для науки?
У нас не разделяли такого взгляда, но недостаточное число учебных заведений в России было причиной того, что большая часть дворян, маменькиных сынков, не обучаясь ничему, даже грамоте, и достигнув известного возраста, поступали преимущественно в полки, расположенные в местах их жительства, унтер-офицерами и затем, часто проживая спокойно в своих имениях, дослуживались, правдами и неправдами, до офицерского чина. 8-го апреля 1801 года граф Ливен сообщил циркуляром всем начальникам частей, что государь император, усмотрев, что в полках находится очень много унтер-офицеров из дворян, не умеющих совсем грамоте, повелел принимать безграмотных не иначе как рядовыми. Те же, которые успели быть произведенными в офицеры до этого распоряжения, оставались неграмотными во всю свою службу. Поэтому в 1807 году было объявлено благородному дворянскому сословию, что все желающие вступить в военную службу молодые дворяне, от 16 лет и более, могут, вместо определения в полки унтер-офицерами, приезжать в Петербург и являться в кадетские корпусы, куда они будут немедленно приняты. Оставаясь там только самое необходимое время, для изучения порядка службы и продолжая учение в классах, соответственных их познаниям, они будут выпускаемы в полки прапорщиками или корнетами.
Я уверен, - писал император Александр, - что сим распоряжением достаточно облегчены будут благородному юношеству средства к вступлению в службу соответственно их званию, наипаче в такое время, когда честь и польза государства призывает к службе каждого члена благородного сословия, знаменитого своею любовью и верностью к отечеству. Одновременно с этим министру народного просвещения графу Завадовскому поручено известить через попечителей округов всех дворян, обучающихся в гимназиях, университетах и других училищах, что желающие поступить в военную службу будут приняты на следующих условиях:
 1) Студенты, окончившие курсы в университетах, приехав в Петербург, должны явиться в один из кадетских корпусов, куда будут немедленно приняты унтер-офицерами и, пробыв в оных определенное время, для приучения их к воинской службе, будут выпускаемы и определяемы в полки офицерами.
 2) Не имеющие звания студенты, гимназисты и обучающиеся в других заведениях дворяне, в возрасти не менее 16 лет, являясь в кадетские корпусы в Петербурге, будут помещаемы, по мере их познаний, в соответственные классы, для окончания в оных наук и приучения их к воинской службе, после чего, по мере их успехов, будут определяемы в полки прапорщиками и корнетами.
Дворянство неохотно следовало такому предложению и предпочитало поступать унтер-офицерами преимущественно в гвардейские полки, что год спустя и вызвало новое распоряжение военного министра.
Объявляется всем гвардейским полкам, - писал граф Аракчеев, - что по высочайшей воле, определяющиеся в гвардию недоросли из дворян не иначе могут быть приняты, как по испытанию в знаниях, предположенных для сего наук. Оный экзамен назначено производить у генерал-майора Клингера и не прежде можно представлять таковых на смотр государю императору, как по получению от него, генерал-майора Клингера, аттестата об удостоенном к принятию. А без сего аттестата запрещается утруждать таковыми представлениями государя императора, ибо cиe будет против установления, основанного на высочайшей воле. Мера эта могла оказать благодетельное влияние на корпус офицеров только в будущем; настоящее же представлялось в неприглядном виде.
Пехоту (гвардейскую) я не любил, - пишет Ф. Я. Миркович (Федор Яковлевич), - и служба в ней была так обременительна, что человеку некрепкого сложения трудно было выносить. Караулы, которые пехота содержала во всех концах столицы, дежурства и непрерывные  ежедневные ученья просто изнуряли, и кто только мог, избегал пехоты. При том только в двух полках, Преображенском и Семеновском, было тогда более порядочное общество офицеров, состоявшее наполовину из пажей. Государь был шефом обоих полков и особенно их любил. Общество офицеров остальных полков было менее чем посредственное, так что в общественном мнении армейские артиллерийские офицеры стояли выше гвардейских пехотных. В кавалерии отличались обществом офицеров только кавалергарды и лейб-гусары, куда поступала вся знатная и богатая молодежь. - Хотя Кавалергардский полк, - говорит С. Г. Волконский, - славился составом корпуса офицеров, но в общем смысле о моральной (нравственной) жизни не могу ничего сказать хорошего. Во всех моих товарищах, не исключая и эскадронных командиров, было много светской щекотливости, что французы называют point d'honneur, но вряд ли кто бы выдержал во многом разбор своей собственной совести. Вовсе не было ни в ком религиозности, скажу даже во многих безбожничество. Общая склонность к пьянству, разгульной жизни, молодечеству... Шулерничать не было считаемо за порок, хотя в правилах чести были мы очень щекотливы. Еще другое странное было мнение, - это, что любовник, приобретенный за деньги, за плату, не подлец.  Весьма ложное понятие о чести, весьма мало дельной образованности и почти во всех преобладание глупого молодечества, которое теперь я назову чисто порочным. В одном одобряю их: это - тесная дружба, товарищеская и хранение приличий того времени. Офицеры сливались в одно целое, как скоро речь шла о каком o либо деле, относящемся до чести полка и мундира или защиты обиженного начальством офицера. Эта особенность была, достоянием всего корпуса офицеров.
Кроме названных четырех полков, офицерский состав вообще представлял сборище молодых людей малообразованных и чуждых столичных обществ. От них требовалось только, чтобы они были исправными фронтовыми офицерами. Не посещать общество, и не ездить ни на какие балы, - это было непременным условием, чтобы понравиться своему корпусному командиру.
Цесаревич (?)ненавидел всю знать и преследовал их в полках. Многие офицеры гордились тем, что кроме полковых приказов ничего не читали; их занимала исключительно фронтовая служба, и они редко показывались в обществе. Отчуждение от него вело к суровости нравов, кутежам и попойкам. День проходил среди учений, хождения по набережной, обеда в трактире, всегда орошенном через край вином, в отправлении общей ватагой в театр, или кутеж и пьянство. Молодечество и удальство составляли исключительный характер молодежи. - И в войне и мире, - говорит Ф. В. Булгарин, - мы искали опасностей, чтобы отличиться бесстрашием и удальством. Попировать, подраться на саблях, побушевать, где бы не следовало, это входило в состав нашей военной жизни в мирное время. Ведя вечную войну с рябчиками, т. е. со статскими, военная молодежь не покорялась никакой власти, кроме полковой и всегда противодействовала городской полиции. Сами начальники подавали тому пример. Командир Измайловского полка генерал Малютин отличался своим хлебосольством, молодечеством и удальством. Этот Малютин, - говорит Вигель, - был добрый малый, гуляка, великий друг роскоши и всяких увеселений, который имел особенное искусство придавать щеголеватость даже безобразному тогдашнему военному костюму. Но это в нем было не главное: во фронтовом деле был он величайший мастер; зато все ему прощалось, даже страсть его к щегольству. Тогда было в моде, держать собственные катера, и Малютинский катер был известен всему Петербургу своим роскошным убранством и удалыми гребцами, а Измайловыми полк - своими песельниками и плясунами.
Осенью 1806 года, - пишет Булгарин, - в пять часов пополудни отправился я в Измайловские казармы. На половине Вознесенского проспекта услышал я звуки русской песни и музыки. У Измайловского моста я нашел такие густые толпы народа, что должен был слезть с дрожек и пробираться пешком. Что же я тут увидел? Возле моста на Фонтанке стоял катер генерала Малютина. Он сидел в нем с дамами и несколькими мужчинами, а на мосту находились полковые песельники и музыканты и почти все офицеры Измайловского полка в шинелях и фуражках с трубками в зубах (тогда на городских улицах курить не дозволялось). Хоры песельников, т. е. гребцы и полковой хор, то сменялись, то пели вместе, а музыканты играли в промежутки. Шампанское лилось рекой в пивные стаканы и громогласное " ура!" раздавалось под открытым небом. В это самое время император Александр подъехал на дрожках с набережной Фонтанки и спросил у полицейского офицера:
- Что это значит?
- Генерал Малютин гулять изволит, - отвечал спрошенный.
Государь приказал кучеру повернуть лошадь и поторопился удалиться.
Подобные кутежи продолжались всю ночь до утра и сопровождались разными насилиями над мирными жителями. На следующий день приходили в полк жалобы, и виновные тотчас сознавались, что считалось долгом чести. На полковых гауптвахтах всегда было тесно от арестованных офицеров, особенно в Стрельне, Петергофе и Мраморном дворце. Буянство хотя и подвергаюсь наказанию, но не почиталось пороком и не помрачало чести офицера, если не выходило из известных условных границ. Стрелялись чрезвычайно редко, только за кровавые обиды, за дела чести; но рубились за всякую мелочь, за что ныне и не поморщатся. Распущенность начальников была весьма заразительна и, по мнению великого князя Константина Павловича, вела к упадку дисциплины. Впрочем, он смотрел на нее своими особыми глазами. С ранних лет великий князь усвоил себе понятие, что офицер есть ни что иное, как машина; все, что командир приказывал своему подчиненному, должно быть исполнено, хотя бы это была жестокость "по его мнению, начальнику должна быть предоставлена полная и неограниченная власть над подчиненным: он может сделать подчиненного своим слугой и употреблять его на все и везде".
Понеже, - сказано было в высочайшем указе 4-го июня 1806 г., - ничто так не наносит вреда службе, как ослабление субординации, то строжайшим образом подтверждается, чтобы низшие к высшим чинам имели совершенное по службе повиновение и приказам их исполняли беспрекословно. Высшие же, обращаясь с подчиненными ласково и отдавая справедливость отличающимся исправностью и достохвальным поведением, не входили бы однако же ни в какое фамильярное обхождение, но взыскивали должное к себе почтение и уважение не только при отправлении службы, но и во всяком месте и случае. Спустя два года граф Аракчеев счел необходимым подтвердить высочайший указ, причем ставил себя примером исполнения обязанностей начальника.
С самого вступления моего в звание военного министра, - писал он, - замечал я, что субординация не наблюдается в некоторых случаях в полной ее силе. А, как известно, что оная есть главнейшее правило; связующее все части военной службы, то и полагаю должной по званию моему обязанностью объявить следующее. Нередко случается, особливо в публичных собраниях, младше чиновники не сохраняют в отношении старших должного уважения, и даже самой благопристойности, то причину сему отношу я не столько на счет младшего чиновника, как к лицу старшего, упускающего из виду должное за cиe взыскание, и через то дающего совершенный повод к явному ослаблению установленных правил военной службы. В оном мнении удостоверяюсь я, поставляя собственно себя примером: ибо никогда не замечал я, чтобы в отношении меня была нарушена субординация; следовательно, как ныне, так и впредь уверительно заключать должно, что если генерал не будет взыскивать за неисполнение обязанностей младших его чиновников, то таковой докажет, что он не умеет удержать должного к себе уважения.
Великий князь Константин Павлович тотчас же воспользовался этим распоряжением и, будучи генерал-инспектором всей кавалерии, писал в своем приказе: Господам офицерам перед всеми генералами делать вне службы фронт, как на улице, так и во всяком другом месте, исключая, если случится cиe в комнатах, подняв левую руку к шляпе, киверу или каске (до 23-го июня 1808 г., все генералы, штаб- и обер-офицеры при встрече с императором снимали шляпы и каски. В этот день приказом военного министра предписано "шляп не снимать, а вместо сего, во-первых, останавливаться, и во-вторых, подымать левую руку к шляпе. Равным же образом наблюдать cиe штаб-и обер-офицерам при встрече с генералами и вообще во время строя ни в каком случай шляп не снимать, а в комнате встречаясь с генералами становиться к оным лицом; равномерно всякому младшему перед старшим штаб- или обер-офицером, не останавливаясь на улице, поднимать левую руку к шляпе, киверу или каске.
Всем генералам, штаб и обер-офицерам наиубедительнейше предписываю себе вразумить, что как в службе, так и вне оной, во всяком обществе, в публичных собраниях, на гуляньях - единым словом везде, где двое встретятся, один из них есть старее и для того младшему перед старшим оказывать военное почтение и послушание и что мнимого названия в одном чине (камрадства) товарищества нет, ибо один выше, а другой ниже в списке поставлен. Часто мною замечено, что гг. офицеры, имея братьев или родственников в унтер-офицерских чинах, обходятся с ними фамильярно на публике, и как оное совсем противно порядку службы, ибо со стороны чужие офицеры и унтер-офицеры, не зная родства между таковыми, могут взять с того пример, который противен порядку службы и законам, утверждающим разделение чинов, то и в сих случаях должно равномерно сохранить чинопочитание. Находя себя принужденным отдать сей приказ, я буду неослабно взыскивать за несоблюдение оного.
Вскоре после Тильзита император Александр предоставил Константину Павловичу главное распоряжение по администрации и обучению войск. От великого князя зависело введение и отмена во всей армии как фронтовых, так и хозяйственных порядков. Константин Павлович писал строгие приказы, напоминал о дисциплине, но все его старания не вели к желаемым результатам. Причина того лежала в тогдашнем строе общества. Офицеры, почти исключительно дворяне и помещики, были сибариты, не привыкшие подчиняться, а напротив повелевать и пользоваться жизнью. Они переносили в войска привычки родительского дома, своеволие и особенности помещичьего быта. Командир полка или ротный были, в сущности, помещики своей части, более дисциплинированной и послушной, чем крестьяне, и, смотря на солдат как на своих крестьян, считали себя вправе распоряжаться ими, как своею вещью и собственностью. Ходячая ныне излюбленная фраза "серая скотина" была тогда больше применима к солдату, чем теперь. Солдат в глазах тогдашних офицеров был тот же крестьянину, над которым они имели власть жизни и смерти. Таково было то время! Плакали над жалостливыми романами, сентиментальничали в жизни и в то же время следовали поговорке: "моему нраву не препятствуй".
В общем, положение солдата было очень тяжелое. В то время по рукам ходили вирши под заглавием "Жизнь солдатская", в которых говорилось:

     Я отечеству защита,
     А спина всегда избита.
     Я отечеству ограда,
     В тычках-пинках вся награда.
     Кто солдата больше бьет,
     И чины тот достает,
     Тем старателен, хорош.
     Хоть на черта он похож,
     А коль бить кто не умеет,
     Тот ничего не разумеете.

Граф Ланжерон, отстаивавший строгие правила в обращении с солдатами и считавший телесные наказания необходимыми для поддержания дисциплины, приводит, однако же, с особым раздражением пример безумной жестокости. Он говорит о множестве случаев, в которых солдаты умирали под ударами палок и розг. Многие офицеры находили в этих истязаниях "особое удовлетворение и, как бы ради спорта, за чаем, велели наказывать солдат виновных и невинных". Вот что рассказывает М. С. Щепкин (Михаил Семенович, русский актер) в своих записках.  В 1802 году зашел он палатку к И. Ф. Б. (имя не расшифровывается), где находилось еще нисколько офицеров, и услышал спор. И. Б. держал на 500 руб. пари с другим офицером, что солдат его роты Степанов выдержит тысячу палок и не упадет. - Это меня чрезвычайно поразило, - говорит Щепкин, - тем боле, что мы знали И. Б. как благородного человека; но вот каково было наше хваленое время: я, признаюсь, старался скрыть мое волнение, боясь быть уличенным в слабости.
Послали за солдатом, мужчиной вершков восьми, широкоплечим и костистым.
- Степанов! синенькую и штоф водки, - сказал ему И. Б., - выдержишь тысячу палок?
- Рады стараться, ваше благородие, - ответил он.
Щепкин обезумел.
- Как же ты, братец на это согласился? - спросил он у проходившего мимо его Степанова.
- Ах, парнюга, - отвечал он, - все равно даром дадут.
Щепкин сообщил об этом полковому командиру, у которого были гости, и "поверите ли, - замечает Щепкин, - все это было принято обществом с хохотом, а некоторые даже повторяли: "ах, какие милые шалуны". А другие отзывались: "каков русский солдат!" Только одна А. А. Анненкова заметила полковому командиру князю И. Г. В.
 - Князь! пожалуйста, хоть для своего рождения не прикажи; право, жалко, все-таки человек.
Князь призвал офицеров.
 - Что вы, шалуны, - сказал он, - там затеяли какое-то пари? Ну, вот дамы просят оставить это; надеюсь, что просьба дам будет уважена.
Такое поведение и жестокость офицеров осуждались, хотя и довольно робко, военной литературой. Еще и поныне, - писал Трухачев (майор белозерского мушкетерского полка), - водится в некоторых полках не жестокость, не тиранство, но что-то на cиe похожее и едва ли сносное, а более за ученья. Хотя со времени царствования государя Александра Павловича весьма приметным образом прекращена жестокость; но все еще остались в полках следы так называемых бравых капитанов, которые одним тиранством заслужили имя бдительного и попечительного ротного начальника; другие же, чтобы быть на счету таковых же, следовали совсем против чувств своих непохвальному сему примеру. Продли милосердный Боже благословенно многие лета императору; его сердце остановило (?) в войсках тиранство, и солдат не страшится (?) уже службы, однако же, поколачивают без содрогания. Поколачивание происходило большею частью во время учений, не имевших однообразия, а потому не удобоусвояемых солдатом. В то время, по словам Ф. Я. Мирковича, не придерживались и не руководствовались уставом, а были рукописные тетради, вроде "Эволюции Конного полка". Каждый полк имел свою тетрадь неизвестного происхождения или заимствовал у другого, вносил свои поправки и изменения по своему произволу и по ним производил муштровку. Такое разнообразие в обучении вызвало вмешательство военного министерства. 16-го апреля 1801 г. генерал-адъютант граф Ливен объявил высочайшее повеление, чтобы до получения особого распоряжения полки во всем поступали на основании устава и прочих предписаний, до порядка службы относящихся. Если бы дошло до сведения их, что в войсках, в Петербурге находящихся, и сделана какая-либо перемена, то равномерно, чтобы себе примером не ставили, но ожидали бы надлежащего предписания.
Муштровка войск доводилась до поэтического восторга. Войска выводились на ученье задолго до назначенного часа. Измученные долгим ожиданием, валившиеся под грузом ранца, подавленные тяжестью туго надетого кивера, с колыхающимся от ветра почти аршинным султаном, затянутые "до удавления" туго застегнутым воротником и скрещенными на груди ремнями, солдаты с напряженным вниманием исполняли команды, требовавшие от них бодрости и быстрого исполнения.
- Смотри веселее! Больше игры в носках. Прибавь чувства в икры! - кричали им начальники.
Бывало, - говорит современник, - церемониальным маршем перед начальником проходишь, так все до одной жилки в теле почтение ему выражают; а о правильности темпа в шаге, о плавности поворота глаз направо, налево и бодрости вида - и говорить нечего! Идешь это перед ротою, точно одно туловище с ногами вперед идет, а глаза так от генерала и не отрываются... А нынче  что? Ну, кто нынче ухитрится ногу с носком в прямую линию горизонтально так вытянуть, что носок так тебе и выражает, что, вот-мол, до последней капли крови готов за царя и отечество живот свой положить.
Одиночные ученья зимой были еще сносны, но с наступлением весны они производились с 9 часов утра до 2-х пополудни, причем за малейшую ошибку с солдатами обращались не только строго, но и жестоко.

     Ах, прекрасная весна,
     Ты приятна и красна,
     Если вольным кто родится.
     А солдату ты, весна,
     Очень, очень несносна!
     Тут начнется в ней ученье
     И тиранство и мученье.
     О! солдатская спина,
     Ты к несчастью рождена.
     Лучше в свете не родиться,
     Чем в солдатах находиться,
     Этой жизни хуже нет,
     Изойди весь белый свет.
     В караул пойдешь, так горе,
     А с караула, так и вдвое.
     В караул нам мученье,
     А как сменишься, - ученье.
     В карауле жмут подтяжки,
     На ученье жди растяжки,
     Стой прямее, не тянись,
     За тычками не гонись.
     Оплеухи и пинки
     Принимай как блинки.

Жестокость в обращении с солдатом была всем известна, и правительство неоднократно приходило к нему на помощь, но безуспешно.
Доходит до сведения моего, - писал император Александр всем главным начальникам, - что во многих полках при обучении солдат и рекрут экзерциции, наказывают их с такою строгостью, какую употреблять должно в случае важных только преступлений. Метода сия, быв столь же вредна для службы, сколько противна здравому рассудку, введена, конечно, от непонимания, в чем должна состоять воинская строгость, или же от природной некоторых наклонности к жестокостям. Первое непростительно никакому офицеру, а последняя, обнаруживая дурные свойства души, уничтожает в нем само достоинство человека. Неоспоримо, что строгость в войске отнюдь ослабляема быть не должна, и взыскание за проступки делать надлежать неупустительно; но с преступлениями, подвергающими виновного строгому наказанию, нельзя смешивать погрешностей, происходящих от неумышленности или от непривычки еще к тому, о чем погрешающий не имел прежде никакого понятия. Преступления моральные, запрещаемые всеми законами: грабеж, воровство, обман и проч., так в особенности нетерпимые в службе воинской: неповиновение командиру, оплошность стоя в карауле, небрежение ружья своего и амуниции, отлучка без позволения, трусость против неприятеля и т. п., требуют неотложного взыскания, суждения по воинским артикулам и неизбежного наказания; но ошибки в ружейных приемах, в маршировке, в словах, когда рапортует или является вестовым, особливо же в новопринятом солдате, требуют больше неусыпности офицера и способности к его поучению, нежели строгости. Она в сем случае не только неуместна, но вредна для службы и для самых успехов в доведении обучаемых до надлежащего познания, ибо, кроме того, что через частые безрассудные  наказания лишается солдат здоровья и крепости, нужных ему для донесения трудов военных, не согласно с разумом, чтобы он, выходя на ученье, имел в намерении своем ошибаться с умысла; напротив того, ежеминутное ожидание палочных ударов, а особливо в человеке торопливом, расстраивает внимание его, и при всем напряжении сил исполнять наилучшим образом командуемое, ошибается он на всяком шагу и при всяком слове. 
Движим будучи чувством сострадания к сему заслуживающему о себе попечения классу людей и желая, чтобы как высшие, так и другие офицеры, при обучении солдат должностям их и экзерциции, давали себе больше труда к вразумлению их в том прилежным и частым растолкованием, а не побоями, где без них обойтись можно, доводя их до совершенной исправности, отличали сами себя успехами и приобретением похвалы и достойной  справедливости. Я рекомендую вам возыметь об оном рачительное попечение и сообщить с сей копии гг. шефы полков вверенной вам инспекции, на тот конец, чтобы они не предписаниями и не отдачей в приказах, а внушениями при случаях приличных ротным (эскадронным) командирам и собственным своим надзором, старались дать желаемое на сей предмета влияние.

 В 1808 году, граф Аракчеев объявил всему петербургскому гарнизону высочайшее повеление, чтобы во время жары не производить никакого ученья, а когда оно бывает рано утром, то оканчивать не позже 8 часов. Аракчеев обещал следить за этим и строго взыскивать с ослушивающихся командиров. Наконец, в 1810 году последовало новое распоряжение военного министра Барклая-де-Толли.
Усматривая из всех вообще полковых рапортов непомерное число больных нижних чинов, - писал Барклай, - я долгом себе поставляю обратиться к вашему превосходительству, чтоб предписать гг. дивизионным командирам, при наступающих осмотрах войск во всех родах ученья: цельной стрельбы, исправности оружия и одежд, обратить особенное внимание на содержание солдат. По моему мнению, нет другой причины к умножению больных и даже смертности, как неумеренность в наказании, изнурение в ученьях сил человеческих и не попечение о сытной пище. Вашему превосходительству по опыту должно быть известно закоренелое в войсках наших обыкновение: всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами бесчеловечно, не полагая в них ни чувств, ни рассудка. Хотя с давнего времени мало-помалу таковое зверское обхождение переменилось, но и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают, учат весьма долго и даже по два раза в день, что допустить можно только в наказание ленивых и непонятливых; в пищу солдатам кроме хлеба ничего не доставляют; а на лицах их не только не видно здоровья и живости, но по цвету и худобе можно назвать целые роты или батальоны больными и страдающими. Господа дивизионные командиры обязаны употребить усиленные старания о сбережении людей в полках, через бдительный надзор за обращением офицеров с нижними чинами. Российский солдат имеет отличнейшие воинские добродетели: храбр, усерден, послушен, предан и неприхотлив, следственно, есть много способов, не употребляя жестокости, довести его до познания службы и содержать в дисциплине.
Я приказал ежемесячно представлять мне выписку из полковых рапортов о числе больных, по ней судить буду о способностях и усердии полковых начальников, ибо за не опровергаемую истину принять можно, что число в полку больных показывает ясно образ управления. Покорнейше прошу ваше превосходительство предписать в донесениях об осмотре войск, сверх предписанного прежним повелением, помещать мнение дивизионных командиров о здоровом состоянии нижних чинов и хорошем их содержании.
Распоряжения эти остались историческими памятниками благих намерений императора Александра и его сподвижников, не осуществившихся на деле: они остались свидетелями того, что за исполнением сделанного распоряжения необходимо постоянное наблюдение и обуздание ослушников, а это было дело трудное, когда пример тому подавал великий князь Константин Павлович, стоявший во главе начальников. Живя постоянно в Стрельне, великий князь целый день и даже ночью муштровал свое войско и стрельбой по ночам не давал покоя жителям. Смиренный инок Троицко-Сергеевской пустыни Евгений Болховитинов, впоследствии знаменитый митрополит киевский, жаловался своему приятелю Македонцу, что Константин Павлович не дает монахам спать, открывая по ночам около 11 или 12 часов пушечную пальбу. "Он ужасный охотник до пальбы и до экзерциции, прибавлял Евгений.
Желая водворить порядок и однообразие в строю, великий князь вызывал в Стрельну из всех кавалерийских полков по одному штаб и по два обер-офицера, для узнавания порядка кавалерийской службы. Он производил ученья с раннего утра и до поздней ночи.

     Трепещет Стрельна вся, повсюду ужас, страх.
     Неужель землетрясенье?
     Нет, нет! Великий князь ведет наст на ученье.

Будучи чрезвычайно вспыльчив, Константин Павлович был резок в обращении с офицерами и солдатами и весьма часто выходил из границ предоставленной ему власти. Гнев его не знал пределов. Он сам потом осуждал свои поступки и нередко просил у оскорбленных прощения. Много офицеров, полковников и генералов были им оскорблены на маневрах, парадах и учениях, в особенности на последних. Однажды, - пишет граф Ланжерон в своих записках, - я видел, как великий князь Константин Павлович велел наказать одного прапорщика, Лаптева, 50-ю ударами за небольшое упущение при разводе. Другой случай: незадолго до коронации императора Александра I, Николай Олсуфьев был наказан пятнадцатью ударами (сабли) плашмя. На другой день он сделался гвардейским офицером, a впоследствии генерал-адъютантом великого князя Константина Павловича.
При таком обращении с офицерами о солдатах и говорить нечего. Но солдат с терпением переносил самые жестокие наказания, проходил без ропота несколько раз сквозь строй или как тогда называли по "зеленой улице", если назначенное ему наказание было справедливо и одинаково для всех. Он покорялся и покорялся безропотно всем требованиям, если они исходили от начальника справедливого, делившего с ним холод и голод, готового положить живот свой за честь русского знамени.
- Для милого дружка и сережку из ушка, - говорили гусары, когда Кульнев (Яков Петрович, генерал-майор, гусар) запретил своим солдатам носить серьги. Несмотря на все невзгоды, на всю тяжесть службы, русский солдат удивлял Европу. Немец Шторх (Генрих Карлович, экономист), француз граф Ланжерон и англичанин Вильсон одинаково восторгались им. Русский солдат - спартанец, - говорил Ланжерон, - он воздержанием в пище и питье походит на испанца, терпением на чеха, гордостью на англичанина, мужеством - на шведа,  предприимчивостью и энтузиазмом - на француза или на венгерца. В нем нет жестокости. Никогда не слышен ропот среди русских солдат; во имя России и царя, они всегда готовы на подвиги.
Когда россиянин нападает на неприятеля, - писал Шторх, - то он почитает долгом своим или победить или умереть. Искусный маневр и предусмотрительное отступление вовсе ему не нравятся. Он не знает, что такое отступить, а сильно разумеет только слово - вперед. Необходимый жар, чтобы пробиться победительски, соединенный с народным духом, также особенная доверенность к судьбе - чему быть, того не миновать - ставят пехоту российскую на первейшую ступень в Европе. Сперва доверенность к народному патрону (заступнику Николаю чудотворцу (так думал немец Шторх)) творила все, а ныне место cиe заступило сильное слово наши, коего могущество производит чудеса. Русский начинает битву хладнокровно; но лишь только из них упадет один, то раздаются тысячи голосов: наших бьют; они (солдаты) требуют дозволения броситься на неприятеля, отчего тогда весьма трудно воздержать их... В очевидной опасности русский солдат идет равнодушно, будучи уверен, что с ним ничего не сделается, если Бог не допустит; он верит, что если время не пришло, то пуля не возьмет. Русский особенно отличается от прочих народов удивительным терпением, перенесением всего и без сомнения он крепче из всех европейцев. Суворов, хорошо знавший cиe свойство, нападал на неприятеля тотчас после самых тягостных переходов, без роздыха, а особливо в Италии под жарким небом. И французы всегда обманывались, когда хотели утомить русских. Сей солдат готовит свой обед, когда может, не спит, когда занят службою; напротив того на досуге рад спать сутки. Он гораздо меньше имеет нужд, в сравнении с прочими войсками, и потому во время войны немного стоит (обеспечение). По словам графа Ланжерона, русские солдаты как нельзя более скромны в пище и могут обойтись без говядины и водки. Он восхищается безусловным послушанием русского солдата.
- То же или почти, то же писал и англичанин Вильсон. - Русский солдат, - говорит он, - привычен ко всем переменам погоды и нуждам, к самой худой и скудной пище, к походам днем и ночью, к трудным работам и тягостям. Солдаты упорно храбры и быстро возбуждаются к славным подвигам, преданы своему государю, начальнику и отечеству, набожны, но не омрачены суеверием, терпеливы и сговорчивы. Природа одарила их самыми лучшими существенными способностями для военных действий; штык есть истинное оружие русских; храбрость их беспримерна. Известны слова Фридриха II-го, сказавшего, что "убить русских солдат легче, чем их победить".
В таком положении были живые боевые силы России, когда в половине 1810 года сильно запахло войной. Все встрепенулись, стали оглядываться назад и в ожидании гостя, хотя и не желанного, готовились встретить его достойным образом. Назначенный в мае 1810 года управляющим квартирмейстерской частью князь П. М. Волконский употреблял все усилия к улучшению устройства этой части и привлекал на службу хорошо подготовленных и образованных офицеров. Князь всеми средствами поощрял поступление в колонновожатые (военн. тот, кто ведёт колонну, проводник) молодых людей, обладавших основательными сведениями в математических науках, в чем ему много помогало основанное в Москве Н. Н. Муравьевым (Николай Николаевич, граф) "Общество математиков".
В высочайше утвержденном уставе Общества говорилось, что члены его, будучи убеждены в необходимом содействии математических наук познанию, во многих частях споспешествующих государственному благу, притом возбуждаемые истинной и чистейшей любовью к Отечеству, постановили себе непреложным правилом стараться о распространении математических наук между своими соотечественниками путём бесплатных публичных лекций по математике и военным наукам. Но как из прикладных частей математики вообще самые полезные суть механика и военное искусство, то наипаче на них Общество обратило свое внимание и устремило все труды к приготовлению молодых людей особенно в военную службу. Приняв звание почётного члена математического общества и познакомившись с его президентом Н. Н. Муравьевым, князь Волконский нашел в нем полезного сотрудника, который частными средствами и своими обширными знаниями содействовал к возвышению и усовершенствованию квартирмейстерской части, одной из важнейших отраслей военной службы.
Со своей стороны великий князь Константин Павлович, очарованный военным гением Наполеона и под его влиянием, переменил свой взгляд на военное дело, и в июле 1810 года, приказал напечатать у себя в Cтрельне и разослать войскам перевод "Наставления в день сражения его императорско-королевского величества Наполеона I". В нем говорилось о сбережении людей от утомления перед сражением, "ибо свежие войска способнее к делу, нежели обременённые усталостью", указывалось на то, что войска должны в точности знать, что от них требуют, и чтобы всякий знал, что ему делать. От начальников требовалось, чтобы они ясно, но кратко излагали обязанности каждого подчиненного им лица, не увеличивая и не уменьшая трудностей, равномерно не оказывая к неприятелю ни страха, ни презрения. Итак, начальники не должны скрывать от подчиненных трудности, которые им нужно будет преодолеть, и усилия, которые вынести надобно будет, дав на замечания, что во всяком случае успех зависать будет от тишины, порядка и послушания во время дела и особенно от твердости духа и храбрости, которые по мере неприятельского стремления увеличиваться должны.
Как бы главный начальник ни был деятелен, - говорилось далее в "Наставлении", - ему невозможно видеть всего войска и быть везде, следовательно, остается отдельным начальникам действовать по обстоятельствам каждому, стараясь одержать победу, но, не отходя от данного начальствующим плана, который должен быть основанием всех отдельных действий.
Наставление это перечитывалось и изучалось в войсках. Готовясь к предстоящим военным действиям, некоторые офицеры стали читать военные сочинения и изучали кампании преимущественно самого Наполеона. Еще летом 1809 года в Измайловском полку образовалось общество офицеров, занимавшихся военными науками. Мы, - пишет М. М. Муромцев (Матвей Матвеевич), - собирались у нашего поручика Михаила Александровича Фонвизина (впоследствии декабрист). Тут бывали Дибич, Березин, граф Дамас, Спиридов (Михаил Матвеевич, впоследствии декабрист: член "обреченного отряда", (фр. cohorte perdue), - заговорщиков, согласных с необходимостью и принявших на себя исполнение убийства императора) и многие, которых не упомню. Читали Commentaires de Cesar, Семилетнюю войну Фоларда и Вобана. Все чувствовали, что война будет неизбежно, а потому множество офицеров стало заниматься военными науками. Круг наш прибавился А. А. Вельяминовым (Алексей Александрович) и П. А. Рахмановым (Павел Александрович), людьми замечательными. Они издавали Военный журнал. Этому обществу я много обязан тем малым образованием, какое приобрел. Тактика вошла теперь в моду. Подполковник Хатов издал Опыт общей тактики. Барклай-де-Толли писал по этому поводу в приказе по войскам: "Весьма приятно видеть, когда офицер, с отличным рвением и исправно исполняя долг службы своей, занимается сверх того в свободные часы военными науками, столь необходимыми для своей и общей пользы. Сочинение свиты его императорского величества по квартирмейстерской части подполковника Хатова: "Опыт общей тактики" много приносит чести его усердию и военным познаниям. Выхваляя по достоинству его труд, свидетельствую ему должную благодарность в пример всем господам офицерам, кои от правительства или домашнее получили хорошее воспитание и образование в науках". Приказ этот оказал благодетельное влияние на офицеров. Мы, - говорит М. М. Муромцев, - начали по утрам опять съезжаться у Фонвизина и заниматься военными науками. Дибич (впоследствии фельдмаршал) читал нам Семилетнюю войну. В это же время Д. Давыдов написал:

    Жомини да Жомини, а о водке ни полслова.

Император Александр I был с офицерами очень внимателен и милостив, а великий князь Константин не смел делать тех неприятностей, как прежде. 1811 год смягчил сердце начальства: офицеров берегли. Никогда государь не занимался своей гвардией так много, как в 1811 году: присутствовал ежедневно в дворцовом манеже на разводе, а каждое воскресенье производился так называемый кейзер-парад (парад без верхней одежды). Неизбежность войны была ясна для Александра I, для большей части русского общества и для угнетенной Европы. Там, все стремились к тому, чтобы свергнуть ненавистное им иго Наполеона, а в России возбудить национальное единство против злого гения войны, исполина, перед одним именем которого все трепетало. В этом направлении действовали и обе императрицы. На одном из обедов во дворце, Коленкур сказал, что приятнее было бы съездить в Париж, чем в Сибирь.
- А я лучше поеду в Сибирь, чем в Париж, - отвечала императрица Елисавета Алексеевна,  обращаясь к Н. С. Мордвинову. Все, кто только имел случай, высказывали полную ненависть к Наполеону. Известная г-жа Сталь, ненавидевшая императора Франции, во время обеда у графа Румянцева заметила великолепный фарфоровый сервиз, присланный Наполеоном в подарок графу. Посмотрев на поставленную ей тарелку, она увидела на ней изображение ястреба необыкновенной породы. Это было изображение так называемого королевского ястреба, или, как было сказано в надписи: "царя ястребов". Обратившись к хозяину, Сталь сказала ему: "это царь ястребов, а вы получили его в подарок от ястреба царей".

Этот последний все более и более омрачал политический горизонт, а в небесном пространстве являлись знамения, не предвещавшие ничего хорошего, по словам простых людей 9-го марта 1811 года жители г. Богоруслана видели на небе три светлые линии, сближавшиеся друг к другу и образовавшие нечто вроде колчана со стрелами и потом исчезнувшие. Вслед затем явилась на горизонте великолепная комета красного цвета с длинным хвостом, видимая в разных местах России. Она была очень замечательна по своей величине и блеску. Комета имела большое ядро, хвост очень густой и светлый; когда не было луны, то от кометы освещалась часть неба ((официальное обозначение C/1811 F1) была кометой, видимой невооружённым глазом на небе 290 дней. Период обращения кометы вокруг Солнца был определён как 3100 лет. Поэтому следующее возвращение кометы ожидается в конце пятого тысячелетия). - Подобной кометы, - говорит Вигель, - я во всю жизнь мою не видывал ни прежде, ни после. Все лето вплоть до осени, горела она на нашем небе и освещала мои вечерние и ночные прогулки. Комета была так ярка, что в течение двух месяцев ее можно было видеть невооруженным глазом. По вечерам на набережных и бульварах Петербурга толпы гуляющих любовалась ее длинным хвостом, горевшим на голубом небе. Жители Москвы, наоборот, предавались тревожным опасениям и ожидали для себя неминуемых бедствий. В Туле совершенно сгорел большой оружейный завод; последовавшие вслед затем пожары во многих городах, селах и горящие леса давали повод к разного рода предсказаниям и толкам.
- Хотя мы, - говорит М. П. Третьяков, - знали по слухам, что между Россией и Францией возникли тогда важные несогласия и что обе державы вооружаются и увеличивают ратные силы, однако, надеялись, что властелин Франции, Наполеон, не осмелится напасть на Россию в собственных ее пределах. А если бы и напал, то народ, - писал С. Н. Глинка (Сергей Николаевич, русский писатель, патриот), - помнящий древние нравы и славу предков; народ, отличный от других наречием своим и обычаями, беспредельно преданный государю и наконец, твердый и непоколебимый в вере - сей народ, одушевляясь верой, прославится подвигами неслыханными. Вера все заменит; и может ли быть что-нибудь сильнее мысли, что смерть на поле сражения есть начало жизни бессмертной и блаженной! Вера превосходнее мнения о чести, которое не удовлетворяет ни сердца, ни души. Веря в незыблемость и стойкость русского народа, С. Н. Глинка сравнивал его с галлами (французами). "Галлы, - писал он в Русском Вестнике, - управляемые римлянами, смешались с ними. Римские законы и язык почти повсеместно водворились; нравы римлян час от часу более вкоренялись. Явились римские бани, ристалища, сражения гладиаторов. Словом, в начале пятого столетия едва ли галлы были в галлах. То ли видим во время владычества татар над Россией. В каком из наших городов возникли нравы татар? Где учредились их обычаи, празднества, обряды, вера и проч.? Где узаконения их истребили коренное русское право? Наконец, где русские не были русскими? Тщетно Батый и наследники его стремились истребить Россию в России. Князья, бояре, граждане, люди всех сословий, противоборствуя угрозам, мучениям, в пример грядущих столетий, жили и умирали русскими. Русские остались русскими".
С приближением отечественной войны появились в печати патриотические стихи, основывались новые периодические издания, с патриотической целью. Правительство поощряло то и другое, и когда при появлении "Сына Отечества" император Александр узнал о недостаточности состояния издателя его, Н. Греча, то приказал выдать ему тысячу рублей. Вместе с тем, оберегая общество от возможных со стороны Наполеона интриг и происков, Комитет министров положил, чтобы в настоящих обстоятельствах, издатели всех периодических сочинений в государстве, в коих помещаются политические статьи брали из иностранных газет такие только известия, которые России вовсе не касаются, а имеющие некоторую связь с нынешним нашим политическим положением, заимствовали единственно из С.-Петербургских Ведомостей, издаваемых под ближайшим надзором. При этом необходимо помнить, что в то время существовало две литературы: одна печатная: более обширная и другая: рукописная - менее обширная, но зато более ядовитая. По рукам ходило множество стихов, акростихов, эпиграмм и разных листков, направленных против Наполеона и современных политических событий. В числе их были, между прочим и "Скрижали Наполеона" (например: Народы Европы! Аз есмь единый ваш царь и властелин, да не будет вам иных царей. Не творите себе других владык, не поминайте всуе моего имени и т.д.). В сих десяти заповедях содержатся главные правила поступков нового Макиавелли-завоевателя. С первого взгляда они кажутся смешными, но Наполеон доказал их основательность своим поведением. Его прокламации к солдатам, декреты и другие публичные бумаги содержать сии заповеди только в других словах. В ответ на "Скрижали" явился листок под заглавием "Символ политической веры русского":
  I. Верую во единого государя Александра I, кроткого и человеколюбивого царя земли русской и всей северной страны.
 II. Исповедую священные уставы мудростью великих князей, православных царей, императоров утвержденные и никогда не признаю законов чуждых, не преклоню колено пред владыкой чужеземных или пришлецов.
 III. Верую в единое Отечество, охранявшее благоденствие наших предков и ныне, охраняющее нас самих. Исповедую, что его польза единосущна с моей собственной.
 IV. Верую, что благотворное правительство избавит нас от злых рук Наполеона, рождённого в Корсике, от неверной жены Летиции, пронырством достигнувшего престола, поработившего Францию, Италию и Германию. В восьмое лето своего лютого царствования пришедшего на север со своими клевретами и крамольниками, для порабощения или ограбления земли русской.
 V. Но я Верую, что он пострадает от рук наших воинов.
 VI. И не превознесется (он) по описаниям лживых его рабов и наемников.
 VII. И не сядет одесную отца-отечества царя русского.
 VIII. И паки не приидет к нам со славою творити живых мертвыми и царствию его скоро будет конец.
 IX. Чаю восстановления престолов, низверженных хищною его рукою.
 X. И будущего благоденствия разоренных им народов.
Такие листки читались с увлечением и жадностью, переписывались в разные сборники и усиливали нерасположение к Наполеону, которого справедливо считали виновником всех невзгод. Все желали выйти из того тяжёлого положения, в которое были поставлены совершенным прекращением торговли, упадком курса, дороговизной первых потребностей жизни и усиленными чрезвычайными налогами. - Тяжкое время пережили мы от Тильзитского мира до разрыва 1812 года, - говорит Н. И. Греч. Россия не была покорена врагом, не повиновалась ему формально, но и союз с властолюбивым завоевателем был уже некоторого рода порабощением. Земля наша была свободна, но отяжелел воздух; мы ходили на воле, но не могли дышать. Ненависть к французам возрастала по часам. Няни рассказывали, что они нехристи, питаются лошадиным мясом и даже пожирают маленьких детей, а простой народ еще не забыл, как несколько лет тому назад в церквах проповедовалось, что Наполеон антихрист. Для всех сословий он являлся каким-то чудовищем, подвиги которого были собраны в так называемом его Титуле:  Мы, Наполеон Великий, Божиим гневом и кровью венчанный, император французов, кавалер ордена Большого Черного, у Пруссии похищенного орла, военачальник многочисленной адской ватаги, разбойник, вероотступник египетский, похититель престолов: Неаполя и Испании; палач Италии, златожадная пиявица Голландии, великий разрушитель польский, переторжчик владений Саксонии, Баварии и Вюртенберга, гнусный бездельник, мальтийский разбойник, атаман черной парижской шайки, грабитель галереи в Дрездене, тать сокровищ гессен-кассельских, королевско-княжеский вор лошадей в Берлине, мошенник саксонский, живодер тела Фридриха Великого в Потсдаме, ненасытный волк в Германии, язычник и клятвопреступник против России, брат Плутуса и начальник всего дьявольского рыцарства в преисподней и проч,. и проч.
Ненависть к Наполеону естественно переносилась и на его посланника Коленкура. Он видел это и всеми средствами старался, учтивостью и предупредительностью, сгладить неприязненные к нему чувства. - Тем не менее, многие из нас, - говорит С. Г. Волконский, - прекратили посещение в те дома, куда он был вхож. На зов его мы не ездили, хотя нас сажали за это под арест и между прочими нашими выходками негодования было следующее: Мы знали, что угловой гостиной занимаемого им дома был поставлен портрет Наполеона, а под ним как бы тронное кресло, а другой мебели не было, что мы почли обидой народности. Что же мы сделали? Зимней порой, в темную ночь, несколько из нас, сев в пошевни (широкие крестьянские сани, обшитые лубом или тесом), поехали по Дворцовой набережной, взяв с собою удобометательные каменья, и, поравнявшись с этой комнатой, пустили в окна эти метательный вещества. Зеркальные стекла были повреждены, а мы, как говорится французами, fouette cacher (а нас и след простыл). На другой день жалоба, розыски; доныне вряд ли кто знает и то по моему рассказу, кто был в санках и я в том числе.
Военная молодежь горела нетерпением отомстить французами за неудачи, испытанные в предыдущих кампаниях. Это желание было столь сильно, что в нем офицеры полагали единственно свой гражданский долг. Победы в Финляндии и Турции не ослабляли чувства мщения к французам и ненависти к Наполеону. Литература воспевала подвиги предков, а. С. П. Глинка печатал в Русском Вестнике рассуждения о военном искусстве, и в этот период времени его литературный журнал обратился в военный, отмечавший всякую особенность прежних патриотических событий в России. Подобно тому, как в 1807 году и теперь в театрах Петербурга и Москвы давались патриотические пьесы, среди которых трагедия Озерова "Дмитрий Донской", как наиболее подходившая к современным событиям, вызывала особый восторг и энтузиазм. Трагедия эта читалась и перечитывалась, и многие знали подходящие стихи наизусть. Во всех слоях общества, в позолоченных ли салонах высшего круга, в отличающихся ли простотой казарменных помещениях, в тесной ли беседе дружеской, в разгульном ли обеде или вечеринке, - одно, одно только высказывалось: желание борьбы, надежда на успех, на возрождение отечественного достоинства и славы имени русского. В домашнем кругу отцы благословляли детей своих, жены - мужей, любовницы - милых их сердцу на дело святое, близкое каждому русскому.
Были, конечно и такие, которые, помня наши неудачи в предыдущих кампаниях и преклоняясь перед военным гением Наполеона, говорили, что затеваемая борьба будет нам не по силам, но их было очень мало и их считали трусами. Никто их не оспаривал, но выражал презрение к их словам и поступкам. Общество чувствовало опасности, - говорил Н. И. Греч, - но возвышенное ощущение благодарнейших движений любви к государю и отечеству волновало все сердца. Но это не был страх. Мы отнюдь не ужаснулись нашествию Наполеона; нимало им не изумились. Оно давно уже было предвидено, предсказано и ожидалось со дня на день. Особы, посвящённые в тайны кабинетов, утверждали, что, вероятно, все кончится миролюбиво, что нет никаких ясных примет скорого начала войны. Но публика судила и видела иначе, видела правду, которой до времени нельзя было возгласить во всеуслышание. В общем, вся Россия как один человек желала войны, ненавидела Наполеона и радовалась его неудачам в Испании. Вести о возникших несогласиях и близости борьбы жадно ловились публикой и были встречаемы с таким же восторгом, как известия об одержанной нами победе над турками. В устах каждого было ненавистное имя Наполеона; в обществе только о нем и говорили. Но он в безумном своем самолюбии, - писал граф Ф. В. Ростопчин, - не хочет признать за истину, что неудовольствие его есть похвала, немилость - награда, гнев - слава, а печатная брань - грамота на бессмертие. Наполеону приписывали все невзгоды: говорили, что он, при  помощи своих сторонников-французов, живших в России, поджигает наши города, распространяет фальшивые ассигнации и проч. Как же не отомстить ему? Порыв национальной гордости и чести высказывался при всяком случае, словом и делом. Молодежь спешила в ряды войск, а удалившиеся из военной службы поступали опять в нее, не обращая внимания на то, что, за время их отставки, бывшие их подчиненные становились начальниками.
- Наполеон, - писал Ф. Н. Глинка, - разгромив большую часть Европы, стоит, как туча, и хмурится над Неманом. Он подобен бурной реке, надменной тысячью похищенных источников; грудь русская есть плотина, удерживающая его стремление, - прорвется и наводнение будет неслыханное! О, друг мой! ужели бедствия нашествий повторятся в дни наши? Ужели покорение? Нет, русские не выдадут земли своей! Если недостает воинов, то всякий из нас будет одной рукой водить соху, а другой сражаться за Отечество!
Патриотическое настроение достигло высшего предела; каждый считал своим долгом пожертвовать своим достоянием и собой для блага и счастья России. Ненависть к французам и нерасположение ко всем иностранцам были всеобщие и высказывались при каждом удобном случае.
- Для вас Россия мундир ваш, - сказал однажды граф Остерман иностранцу маркизу Паулуччи: вы его надели и снимете, когда хотите, а для меня Россия - кожа моя.
- У меня нет таких генералов, как ваши, - говорил император Александр Коленкуру в прощальной аудиенции; я сам не такой полководец и администратор, как Наполеон, но у меня хорошие солдаты, проданный мне народ, и мы скорее умрем с оружием в руках, нежели позволим поступать с нами, как с голландцами и гамбургцами. Но уверяю вас честью, я не сделаю первого выстрела. Я допущу вас перейти Неман, и сам его не перейду; будьте уверены, что я не объявлю вам войны; я не хочу войны; мой народ, хотя и оскорблен отношением ко мне вашего императора, но так же, как и я, не желает войны, потому, что он знаком с ее опасностями.
Но если на него нападут, то он сумеет постоять за себя.
В 1811 году, - писал Н. М. Карамзин в посвящении своей Истории императору Александру, - в счастливейшие минуты моей жизни, читал я вам, государь, некоторые главы моей Истории об ужасах Батыева нашествия, о подвиге героя Димитрия Донского в то время, когда густая туча бедствий висела над Европой, угрожая и любезному отечеству нашему. Вы слушали с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно минувшее с настоящим и не завидовали славным опасностям Димитрия, ибо предвидели для себя еще славнейшие.
Александр твердо верил в патриотизм и в предстоящую стойкость русского народа, но его беспокоило положение наших западных губерний, недавно присоединенных от Польши.

Брожение умов в Западных губерниях. - Характеристика населения Литвы: шляхта и ее значение. - Командирование М. Л. Магницкого в Вильну. - Инструкция, ему данная. - Газета "Литовский курьер". - Отношение Виленского университета к печати и цензуре. - Состояние общества. - Поклонение Наполеону и его отношение к полякам. - Предложение кн. Чарторыйского императору Александру I восстановить Польшу и объявить себя королем. - Участие императора Александра в создании герцогства Варшавского. - Внутреннее устройство герцогства. - Деятельность Варшавского Общества любителей наук. 

Деятельность князя Чарторыйского, Ф. Чацкого, Колонтая и компании по воспитанию юношества и покровительство тому императора Александра давало полякам повод предполагать, что государь пойдет и далее по пути их политического освобождения. Надо было воспользоваться этим, надо было помочь осуществлению этой великой идеи, и в конце 1803 года в губерниях, присоединенных от Польши, стало замечаться некоторое брожение. В Вильне появились заграничные эмиссары, разные подозрительный личности, распространялись брошюры и листки, авторами которых были поляки, жившие в Париже и смущавшие своих соотечественников "разными химерическими воображениями".
На сделанный по этому поводу запрос, литовский военный губернатор Л. Л. Беннигсен (Леонтий Леонтьевич) отвечал министру внутренних дел, что возникшие в Вильне об этом слухи справедливы только отчасти. В октябре 1803 г. варшавский губернатор Келлер (?) уведомил Беннигсена, что в Варшаву прислано из Парижа более 20 пакетов, адресованных к разным лицам, живущим в Литве и других губерниях. Когда один из пакетов был вскрыт, то в нем оказалось печатное сочинение на польском языки, в котором выхвалялись поступки Закревского (?), бывшего в последнюю польскую революцию (1794?) президентом г. Варшавы, и нелепые ругательства россиян и даже на священную особу блаженной памяти государыни императрицы Екатерины Алексеевны. Полученные от Келлера конверты Беннигсен оставил у себя, но не ручался за то, что подобные брошюры могли проходить и иными путями. - При этом случае, - писал Беннигсен, - позвольте мне, ваше сиятельство, изъявить вам мнение, какое имею я о характере обывателей литовских, коих рассмотрел, вблизи имея довольно времени и случаев, будучи несколько лет по воинской и гражданской службе в сем крае.
Жители Литвы, особенно дворяне, любят новости (здесь: сплетни) до чрезвычайности, и едва ли есть большее для них удовольствие как слышать весть и пересказывать ее другим, хотя бы оная была самая нелепая; и как в Вильне всегда, а особенно зимой, находится много дворян живущих без всякого дела, то не проходит и дня, чтобы не разнеслась по городу новость, которая, переходя от одного к другому, увеличивается до бесконечности, поскольку всякий к слышанному прибавляет еще от себя что-нибудь; словом, иногда пронесутся вести о таких происшествиях, каких по порядку и в натуре вещей быть не может. Сии новости есть забава и пища праздных людей, в Вильне живущих. Но, так как в числе оных не разносилось еще ничего такого, что бы оскорбляло правительство, или случались мысли, склонные к нарушению спокойствия, то я и не видел надобности за пустые сказки поступать с кем-либо строго, зная, что подобные бредни обыкновенно сами собой на другой, или на третий день уничтожаются. - Впрочем, - прибавлял Беннигсен, - я не упускаю ни одного средства, могущего открыть мне заблаговременно какое-либо предприятие и даже мысль к оному, и если бы случился хотя бы вид дурного пред начинания, то, не медля ни минуты приказал бы я арестовать подозрительных, изыскал виновных и пред приемлемый умысел постарался бы всеми силами истребить при самом его порождении.
Такому заявлению и обещаниям не верили в Петербурге, так как известно было, что многие литовские помещики имели имения в Пруссии и постоянно поддерживали сношение с Варшавой и своими соотечественниками разными путями. В числе их был и виленский губернский маршал Бржостовский (Михаил-Иероним Станиславович). Не спросив разрешения, он издал печатные публикации, в которых приглашал своих соотечественников к пожертвованиям на выкуп польских пленных, оставшихся в разных местах Сибири, еще с Барской конфедерации (конфедерация, созданная по призыву краковского епископа Каетана Солтыка римокатолической шляхтой Речи Посполитой в крепости Бар в Подолии 29 февраля 1768 года в противовес Слуцкой, Торуньской и Радомской конфедерациям для защиты внутренней и внешней самостоятельности Речи Посполитой от давления Российской империи). Такое странное поведение маршала обратило на себя внимание русского правительства, старавшегося разузнать истинное положение дел в Западных губерниях России и вообще ознакомиться с положением края. Собранные сведения указывали, что присоединенные от Польши области населены: Литва-литовским племенем, Белоруссия - большею частью великоросиянами, а польская украйна - малороссами.
Виленская и Гродненская губернии, - сказано в одной записке (письмо Д. Ланского гр. В. П. Кочубею 30-го декабря 1803 г.), по единоплеменству жителей, по единству языка и веры, боле прочих устраняются от сближения с Россией; в губерниях Белорусских, особливо в Витебской, нравы начинают, изменяться, почему и можно надеяться, что оные и вовсе обрусеют; губернии же Киевская, Волынская и Подольская, хотя и населены большею частью чистыми малороссиянами греко-российского исповедания, показывают некоторые следы польского недоброхотства к России. Cиe недоброхотство, сия ненависть к русским, во всей Польше  замечаемые, проистекают, однако не от коренных жителей, во многих местах соединенных с нами и верой и единокровием и близким между собой наречием. Источник сей ненависти должно искать  в польских семействах, - потомках древних завоевателей России. Эти потомки, постепенно беднея, образовали тот класс, который известен под именем шляхты, явившейся непримиримым врагом России. Не отбывая никаких повинностей, шляхта жила или на своих землях целыми селениями или на землях помещиков из платежа чинша (чинш - денежный или натуральный платеж с дома или земли, которую отдали в долгосрочное пользование постороннему человеку), или, наконец, служила в домах помещиков за жалованье. В прежнее время знатные помещики употребляли этих людей, для приобретения большинства голосов на сеймах, а нередко и для поддержания какого-либо возмущения или предприятий против правительства. Мелкая шляхта всегда была орудием вредных покушений, на что легко и охотно склонялась, будучи обольщаема деньгами и "видами, предоставленными им дворянством". К этому надо прибавить, что к шляхте присоединялись в значительном числе разночинцы и крещенные евреи, получившие шляхетство от польских королей. "Наконец, бродяги и беглые стали безбоязненно принимать звание шляхтичей и еще более умножили число оных. Определить число шляхтичей в польских губерниях было невозможно (Антон Марцинкевич в своей записке 16-го апреля 1807 года о шляхте говорит, что в одной Могилевской губернии было 13-515 мужчин и 12.054 женщины. В 1810 году в Волынской губернии считалось шляхты до 33 т. душ); но если принять во внимание, что шляхтичи были арендаторами, экономами, слугами в богатых домах польских магнатов; что ими были заселены целые деревни, что многие тысячи жили на землях помещиков, которым платили оброк или чинш, то число их было весьма значительно. Сословие это имело большое влияние на политическое положение края. При всяком движении, клонящемся к отделению польских провинций от России, шляхта была лучшим проводником и становилась во главе противников русского правительства. К содействию ее обращались все коноводы возмущения и заграничные эмиссары. В 1805 году до Петербурга дошли слухи, что французское правительство, в намерении возмутить наши польские провинции, избрало к тому своими агентами графа Октавия Потоцкого, графа Шуазёля-Гуфье и литовского помещика Володкевича, приехавшего под именем генерала Ганри, с адъютантом его Ларошем.
Для проверки этих слухов и расследования дела был отправлен по высочайшему повелению в Вильну коллежский советник М. Л. Магницкий (Михаил Леонтьевич). Ему поручено было арестовать Ганри и Лароша, забрать все бумаги и отправить их самих в Петропавловскую крепость. Магницкому предписано было разузнать, действительно ли графы Потоцкий и Шуазёль-Гуфье состоят агентами Наполеона, и если это окажется справедливым, то их также арестовать и отправить в Петербург, для содержания в крепости. Прибыв в Вильну, - писал граф Кочубей Магницкому, вы остановитесь в трактире и по содержанию вашей подорожной вы о себе сказать можете, что вы отправляетесь за границу и именно к армию генерала Михельсона (Иван Иванович, победитель Пугачева). Устроившись таким образом, Магницкий должен был обратиться к губернатору Рикману, передать ему письмо гр. Кочубея и просить содействия в исполнение порученного ему дела и получить от него Сведения о состоянии умов в губернии, ему вверенной. При этом министр внутренних дел обращал внимание Магницкого на то, что виленская полиция подозревается в неблагонадежности и в случае, если это окажется справедливыми, то ему поручено было требовать от губернатора, чтобы подозрительные люди были удалены немедленно.
Еще до отъезда Магницкого, было получено донесение Михельсона, что советник Баум прислан от австрийского правительства в Вильну, для открытия следов "вредных замыслов" агентов Наполеона. Поэтому Магницкому поручено было войти в сношениие с Баумом и действовать с ним заодно.
Прибыв 12-го ноября в Вильну, Магницкий не нашел там указываемых ему лиц. О графе Октавии Потоцком губернатор совсем ничего не знал. Оказалось, что Потоцкий, Шуазёдь и брат его Рауль жили в своих имениях в четырех милях от Вильны, а Володкевич уехал в свое имение в Минской губернии. Сделав распоряжения об аресте Володкевича и доставлении его в Вильну со всеми бумагами, Магницкий и губернатор Рикман поручили исправнику наблюдать за Шуазёлем и доставлять им ежедневно сведения об его поведении и образе жизни. В ожидании результатов своих распоряжений, Магницкий обратил внимание на положение края и его жителей.
Цензура, университету присвоенная, - доносил он, - представляет, по моему мнению, неудобство. Здесь печатается газета, на польском языке, издаваемая и называемая "Литовский курьер". Она выходит без ведома полиции. И в то время как здешний почтамт имеет предписание удерживать газеты чужестранные, с огорчительными для народа известиями наполненные, собственная наша газета "Литовский курьер" провозглашает победы французов, с невероятным увеличением исчисляет потери и бедствия наших союзников и одним словом не прямо, не открыто, но довольно ясно обещает здешнему краю скорое приближение французов. И от одного конца губернии до другого ничего не слышно, кроме сих известий. На почтах, в селениях, в трактирах, везде, где в проезд мой ни спрашивал я о новостях, меня уверяли, что Бонапарт находится уже за четыре почты от Вильны. Каждый печатал все, что хотел: ябеды, статьи, направленные против личности или правительства. Если губернатор замечал какую-нибудь вредную книгу, то, чтобы задержать ее, он должен был сноситься с цензурным комитетом и пока получал он него ответ, то тысячи экземпляров сочинения успевали быть распроданными. Монастыри, - писал Магницкий, всегда бывшие в Польше гнездом заговоров, - имеют свои типографии и печатают все с дозволения университетской цензуры. Между прочим, монастырь так называемых Пиаристов (пиары - католический монашеский орден для обучения юношества), напечатал однажды, с разрешения секретаря дворянского собрания, перевод новоизданного тогда положения о земских повинностях. Губернатор принужден был запретить оный и послать  отобрать напечатанные экземпляры; ибо если типографии присвоят себе право обнародовать акты правительства, то могут, при случае, издать и ложные, или какого-либо рода прокламации.
Основываясь на сих положительных уважениях, утвердительно, заключить можно, что здешняя цензура должна быть подчинена губернатору. Не лишая университета прав его, можно ему оставить всю ученую часть, поручив губернатору все прочие книги и разного рода издания, ибо иначе каким образом может губернатор ответствовать за вредные разглашения газет, за опасное распространение против общественных мнений и проч. С другой стороны цензура университета, обыкновенно составленная из нескольких человек, совершенно удаленных от общества, ни духа правительства, ни приличия не знающих, каким образом может догадываться, в каком смысле хочет правительство направлять дух народный; к чему намерено оно готовить общее мнение? Каждый губернатор, по ближайшим сношениям его с центральным правительством, по внушениям, ему делаемым от министерства, и вообще по обширнейшему кругу гражданского бытия его, конечно, просвещеннее всякого профессора в сем отношении. Стараясь собрать сведения о крае, Магницкий вел рассеянную жизнь в Вильне, заводил знакомства и уверял всех, что, в продолжительную бытность его во Франции, он имел связи с поляками, там живущими, и пользовался их доверием. В Вильне же он поставил себе правилом "все слушать и ничего не говорить". Таким путем он узнал, что полиции не было известно кто живет в городе, наполненном людьми беспаспортными, и что разбойники были пойманы с паспортами военного губернатора. В так называемых казино или клубах пили за здоровье Наполеона, рассказывали разные непозволительные мнения о наследии русского престола, и большинство относилось недоброжелательно к русскому правительству. Но все это, по замечанию одного лица, долго жившего в Вильне, могло привести лишь к частным вспышкам, но не к всеобщему восстанию.
В присоединенных от Польши областях, писало это лицо, - нельзя ожидать всеобщего возмущения без сильного постороннего пособия. Предшествовавшие последней революции обстоятельства за то ручаются. Где нет согласия между двумя семействами; где каждый хочет управлять, а не повиноваться; где собственность всегда приносилась на жертву исканиям и тщеславию, а не на оборону публичных дел и общего благосостояния, там не может быть общей решимости на предприятие важное и опасное. Трудно привести в действо заговор частный. Много приготовлений, долгое время, движение больших капиталов на cиe потребно. Сварливость, непостоянство и нескромность народного характера всякому тайному предприятию вредить будут. Поляк свободен и дерзок на словах, но робок в действиях. Речи вольные, разговоры красноречивые и его увлекающие сильно действуют на его воображение и воспламеняют оное, но ненадолго. Есть некоторая часть нации довольная и благомыслящая, но она малочисленна. Правосудием и порядком ее можно умножить. Есть большая часть людей недовольных, и не благоприятствующих правительству. Трудно исчислить причины их побуждений, но вероятнейшими полагать можно: некоторую неопределенность в понятиях о благе общественном и старинную привязанность к власти и своевольству. Они до ныне сетуют, что прошли те времена, когда управлялись они сами собой; когда сильному можно было придти, разорить слабого соседа и сжечь дом его, сказав: пришел мне позыв. Праздность и политическая ничтожность внутренне их уничтожают. Им прегражден, по их мнению, путь к славе и отличиям; ибо генералович (т. е. сын генерала), воеводович, полковникович и пр. не хочет начать службы с сержантского чина, остается в своем кругу в прежнем звании и часто с прискорбием чувствует ничтожность оного, в сравнении с российскими чиновниками. Ничтожность стараются они облагородить богатством и все силы, все способы направляют на приобретение оного.
Нельзя ручаться, чтобы не было частного восстания. Праздная и развратная толпа молодых людей, кои наводняют здешние губернии, легко увлекается палестринтами (адвокатами), коих во всей Польше множество и которые всегда подстрекали недовольных и воспламеняли умы. Местное начальство предупреждать и уничтожать сии предприятия может. Но оно не имеет достаточных способов, надлежащих сведений и чрезмерно слабо. Сообщая все эти сведения министру внутренних дел, Магницкий должен был сознавать, что цель его командировки в Вильну не увенчалась успехом. Посланный арестовать Володкевича не нашел его в имении: он уехал во Францию и поступил в армию Наполеона, а Шуазёль-Гуфье переехал на жительство в Вильну, жил скромно и тихо. По наблюдениям самого Магницкого, это был человек "весьма тихий, робкий, слабый, довольно, как кажется, благомыслящий, управляемый женой и совершенно ничтожный. В общем Магницкий вывез из Вильны впечатление о всеобщем недовольстве. При первом взгляде, - говорит он, - приехавший из Poccии в Польшу поражается великим числом недовольных. Злоупотребления, вкравшиеся в губернию, насилия и притеснения, от слабости управления происходящие, и наконец надежда на обещания Франции, поддерживаемая  выезжающими оттуда поляками, и разные слухи из Галиции и Прусской Польши, в частых переписках к ним доходящие волновали поляков. Мысль о восстановлении Польши укрепилась успехами французов. Вся варшавская переписка наполнена сею надеждой и разными о том предположениями. В Вильне проживало много лиц, обращавших на себя внимание правительства, как по прежним своим поступкам, враждебным России, так и по вредному их влиянию на дела губернии (таковыми, по мнению Магницкого, были: префект старого казино Томашевский, известный злодеяниями своими, во время революции, осквернявший храмы и публично ратовавший против таинств религии. Хорунжий Варвецкий, избранный, по аресту Костюшки, его преемником; человек умный, имеющий большую доверенность в народе и даже называемый польским богом.
Генерал-мaйop Каховский, известный дерзостью своею на счет всех действий правительства и его представителей; адвокат всех недовольных. Уездный маршал Антоний Ляхницкий, заседавший некогда в том революционном комитете, который приговорил к смерти Коссаковского, подписавший приговор и бывший при его казни, но умевший не только избегнуть наказания, которому правительство наше подвергало всех его сообщников, но и сохранить состояние свое, быть всегда дружным со всеми нашими здесь начальниками и сделаться маршалом. Он чрезвычайно хитер, скрытен и опасен. В Польше называют его польским Сиесом. Соболев - человек публично обесчещенный, выкинутый из службы, с повелением никуда и никогда не определять, разграбивший целую губернию в бытность свою правителем канцелярии при Кутузове, купивший из ничего недавно деревню в 40000 червонных; правая рука Бржостовского, писавший все его бумаги и беспрестанно тяжбы и ябеды заводящий). Такие лица, действуя в одном направлении, обнаруживали свое недоброжелательство к тогдашнему порядку вещей, при всяком случае показывали пренебрежение к действиям правительства, осмеивали его, распускали разные вредные слухи и тем угождали обществу. Они делали это тем безнаказаннее, что русская власть не знала ничего, что происходило в городе и крае. Прокламации и разного рода листки распространялись открыто и всегда были написаны в пользу Наполеона, от которого большинство поляков ожидало восстановления своего отечества. Еще до Аустерлицкого сражения, в Варшаве явился тайный агент Наполеона, который старался подготовить население в пользу императора Франции, заявлением, что в ближайшем будущем он имеет намерение восстановить Польшу. Составив себе оплот против Австрии, в лице итальянских королевств и республик, против Германии, образованием Рейнского союза, Наполеон думал сделать из Польши то же самое относительно России. Если, в действительности, восстановление Польши в ближайшем будущем было делом несбыточным, или, по крайней мере очень трудным, то все-таки иметь на своей стороне поляков и пользоваться их услугами было конечно выгодно. Употребляя лесть и давая обещания, питавшие желания поляков, Наполеон приобрел себе в них преданнейших слуг. Надежды поляков на Наполеона были искренни, и они толпами спешили в ряды французской армии, проливали кровь и грудью отстаивали интересы Франции. Польские легионы участвовали почти во всех победах и завоеваниях Наполеона и отличались своей храбростью.
Со своей стороны император Франции поступал с ними совершенно беззастенчиво: во время войны он пользовался услугами и храбростью поляков, а во время мира распоряжался польскими легионами, как своею собственностью. Одну часть их он подарил королеве Этрусской, другую послал неаполитанскому королю, а третью переправил на остров Сан-Доминго. Поляки слепо повиновались своему деспоту, не видели обмана и самого грубого неисполнения обещаний. В 1806 году, во время войны Наполеона с Пруссией, лишь только французские войска подошли к границам польских областей, принадлежавших Пруссии, как поляки поднялись против пруссаков: они прогоняли прусских чиновников, устраивали временное народное правительство, собирали ополчение. Познань отправила в Берлин депутацию к Наполеону, которая приветствуя его, как освободителя Польши, просила его помощи и покровительства. По мере того как французские войска подвигались в глубь страны, народонаселение встречало их с восторгом, но, несмотря на это, с каждым движением вперед Наполеон и его войска все боле и более разочаровывались в поляках и не находили того, чего ожидали.
Берлинские жители, - говорит один из участников похода, - устрашали нас своими рассказами о Польше. По словам их, нас ожидали лишения, бедность и стужа в странах малообразованных, лишенных всех удобств жизни, населенных бедным народом и неопрятными жидами. Еще не доходя Познани, чувствуешь уже, что образованность постепенно уменьшается. Непроходимые дороги, жалкие хижины, увязшие в грязи; сухощавые поселяне с дикими лицами, с длинными усами, одетые в овчинные шубы - вот все, что мы встречали. Позен (Познань), через который проходили французы, состоял из полуразвалившихся лачуг и мрачных монастырей средних веков, посреди коих, местами, встречались красивые дома,  построенные под прусским правлением. Лежавшие на пути города едва заслуживали названия городов. Здесь вы видите одни хижины, покрытая соломой, низкие шалаши, как бы случайно соединенные посреди дикой пустыни. Хотя, по прибытии 15-го (27-го) ноября 1806 г. в Познань Наполеон и проехал под сооруженными для него триумфальными воротами, на которых было написано: "освободителю Польши", но он не думал об этом и вообще был не особенно доволен поляками. Он ожидал не того, что оказалась в действительности. Он рассчитывал на открытое и полное восстание поляков, выписал к себе Домбровского, как начальника всех его польских войск, потребовал из Парижа Костюшку и, не ожидая его приезда, приказал напечатать от его имени подложное воззвание, приглашавшее поляков к восстанию. "Монитер" и другие французские журналы порицали и называли преступными дйствия трех держав, разделивших Польшу, столь необходимую, по их словам, для благоденствия всей Европы, о котором так заботился император Наполеон. К удивлению последнего, Костюшко не согласился нарушить слова, данного императору Павлу I, не сражаться против России, остался в Париже и объявил фальшивым воззвание к полякам, публикованное от его имени.
- Костюшко сумасшедший, - писал взбешенный Наполеон своему министру полиции Фуше, - он вовсе не пользуется таким значением между поляками, как предполагает. Эта неудача заставила императора французов переменить несколько свое поведение: лаская поляков, он говорил депутации, что Франция никогда не соглашалась на раздел Польши, но что для ее возрождения нужна кровь, кровь и еще кровь; что полякам необходимо иметь 30 или 40 тысяч своих войск, и тогда он провозгласит их независимость в Варшаве. Но и из этого центра польского патриотизма были получены не совсем успокоительные известия. Маршал Даву писал Бертье, что хотя общее настроение в Варшаве и хорошо, но что лица влиятельные стараются охладить восторг средних классов; что их пугает неизвестность будущего и что они не могут стать открыто на сторону Франции, пока Польша не будет фактически восстановлена и обеспечена ее независимость. То же самое писал Мюрат самому Наполеону. - Поляки, которые выражают такую осторожность, - отвечал он Мюрату, - и требуют обеспечения для того, чтобы стать на нашу сторону, - эгоисты, которых не воодушевляет любовь к отечеству. Я хорошо знаю людей, - прибавлял Наполеон самонадеянно и резко. Мое величие основано не на помощи нескольких тысяч поляков. Они должны были бы с восторгом воспользоваться настоящими обстоятельствами, и не мне делать первый шаг. Пусть они выкажут твердую решимость сделаться независимыми, пусть обяжутся поддерживать короля, которого я им дам, и тогда я увижу, что надо будет делать. Дайте им хорошо почувствовать, что я не пришел вымаливать престол для кого-либо из своих, у меня нет недостатка в престолах для моих родственников.
Желая образумить и подбодрить поляков, Наполеон переменил тон и стал их пугать. Бюллетень по армии (№ 36) спрашивал: будет ли восстановлен польский престол? Этот великий народ возникнет ли к новой жизни и независимости? Воскреснет ли из гроба? Только Бог, в руках которого судьба вселенной, может решить эту великую политическую задачу. Пока она разрешится, Наполеону все-таки было выгодно и необходимо ласкать поляков, чтобы они не перешли на сторону России, и потому в том же бюллетене прибавлялось, что с восстановлением Польши никогда не было бы события более достопамятного, более достойного внимания. Когда в бытность императора Франции в Познани явилась к нему депутация из Галиции, то он принял ее сначала очень сухо, а потом так польстил, что прибывшие остались в восторге. Сначала он выразил удивление, что депутаты прибыли к нему тогда, когда с Австрией он в мире и добром согласии. Но потом среди разговора он спросил их предводителя дворянства:
- А сколько у вас на лошадях? Будет ли у вас пехота? Запаслись ли вы оружием?
- Государь! у нас есть руки! - восторженно воскликнул спрошенный.
Этот ответ понравился Наполеону, но не увлек его. Относясь вообще недоверчиво к польскому энтузиазму и патриотизму, Наполеон считал все-таки не лишним подогревать то и другое.
- Вижу, - сказал он депутатам, - что не так легко погубить целый народ. Столь постоянная любовь к отечеству меня приводит в изумление. То, что я делаю, делается на половину для вас, на половину для меня. Но, не будь вашего воодушевления, я не подумал бы о вас. Нужно драться; нужно, чтобы каждый дворянин сел на коня. Отечество ваше требует сабли и крови. Вам надо завоевать вновь независимость. Эта война благородная и святая. Погибший с оружием в руках пойдет прямо в рай... Впрочем, духовенство ваше станет проповедовать то же самое. Может быть, ваши несчастья обратятся вам во благо. У вас никогда не было хорошего правительства. Теперь вы устроитесь мудро и прочно. Это будет настоящее воскреceниe мертвых (из воспоминаний барона Проспера де Баранта).
Эти слова вызвали всеобщий восторг и распространились среди всего польского населения. Закинув удочку и среди галицийских поляков, Наполеон 6-го (18-го) декабря 1806 г. прибыл в Варшаву, которая не очаровала его ни своим поведением, ни внешностью. Варшава в то время представляла смесь великолепных чертогов с хижинами; площади были немощеные, предместья тонули в грязи. Улицы кривые и узкие, дома, почерневшие от времени, с низкими воротами и толстыми железными решетками в окнах, не могли понравиться жителю Парижа. Не было ни красивых широких улиц, ни шоссе, на загородных дач, напоминающих о близости большого города. Население столицы Польши было также весьма разнообразно. Когда французы вступили в Варшаву, то дворянство надело национальный костюм и устраивало всевозможные овации императору. Портрет Наполеона, перед которым преклонялось польское дворянство, как перед идолом, красовался на всех транспарантах и иллюминациях; в кантатах его называли божеством (bostwo polakow) и были вполне уверены, что наступил час восстановления Польши. В этой уверенности, поляки с полным радушием доставляли французской армии обильное продовольствие и ухаживали за Наполеоном, не смотря на то, что в его прокламациях, который от его имени составлял польский литератор Выбицкий, поляки не находили ничего определенного на счет судьбы своего отечества. Необходимо заметить, что все овации исходили исключительно от дворянства; шляхтичи же, пользуясь случаем, только весело потягивали водку и пили подогретое пиво, а простой народ оставался безучастным зрителем того, что происходило вокруг его. Под властью дворян, - говорит участник похода, - состоит, изнуренный народ, коего бедность и невежество превосходят всякое понятие.
Наполеон пробыл в Варшаве всего пять дней, принял знаменитостей "одряхлевшей Польши" не как собрание политических деятелей, а как польских панов, пришедших поклониться величию давно уже не виданного ими двора. Ни вопросов со стороны пришедших, ни ответов со стороны их принявшего, ни просьб со стороны поляков, ни обнадеживаний со стороны Наполеона не было, и депутаты приходили для того, чтобы только поклониться "великому и непобедимому Наполеону". Единственным последствием пребывания последнего в Варшаве был призыв поляков к оружию и народному ополчению. В изданном по этому поводу воззвании было сказано, чтобы владельцы населенных имений явились в армию, каждый в сопровождении вооруженного слуги; престарелые должны были выслать кого-либо из своих родственников; вдовы-помещицы - нанять и снарядить одного годного для военной службы. Шляхта должна была вооружить по одному человеку с десяти сельских домов, города - доставить солдат к армии, снабдив их жизненными припасами. Таким образом Варшавский округ выставил 5000 человек и 1200 лошадей. В самой Варшаве вербовщики ходили с музыкой по улицам, приглашая охотников поступить в солдаты, и таким путем набрали до 600 человек. Они шли в армию Наполеона с энтузиазмом, с музыкой, пением и верили, что французский император даст им самобытность. - Да как было не верить этому, - говорит Немцевич, - когда поляки были поддерживаемы прокламациями, рапортами министра Талейрана Наполеону, посланиями сего последнего к блюстительному Сенату и новым картам Европы, на которых было обозначено царство Польское, как самостоятельное государство. Являлся только вопрос, кто будет управлять им.
Пользуясь происходившими военными действиями Франции с Прусcией, Варшавское общество любителей наук самовольно откололось от подданства королю прусскому и отправило депутацию к Мюрату, с просьбой принять Общество под покровительство счастливого и великого завоевателя. Такой поступок показывал ясно стремление Общества служить видам Наполеона и польским патриотам. Служение это выразилось политическими трудами Общества, поднимавшими народный дух и патриотическое чувство поляков. В Варшаве появилась рукопись: "Статистические сведения о Польше, нужные как для тех, которые захотят освобождать Польшу, так  и для тех, которые будут управлять ею". Этот последний вопрос ожидал своего решения, а между тем Наполеон одержал победу над русскими войсками под Фридландом и в руках его были все земли, населенные поляками, находившимися во власти Пруссии. Надежды поляков на самобытность значительно усилились, и волнения охватили наши Западные губернии. Император Александр поручил митрополиту римских церквей в России Станиславу Сестренцевичу обратиться к своим единоверцам с воззванием и успокоить их.
Поляки! - писал он. В то время, когда вы вкушаете сладость мира при безопасном огнище, пользуясь свободно в служении Богу по правилам святой нашей веры, и даже свободнее, нежели в тех местах, где она именуется господствующею, вас пробуждает шум брани, вы смущаетесь и ищете вокруг себя оружия. Будьте спокойны! Это свои ратники, стерегущие главы ваши, и шествующие для охранения границ. Положитесь на прозорливое попечение и защиту всепресветлейшего монарха Александра. Уповайте на права и могущество его! Воздадите "кесарева кесареви" (Мат. 22, 21). Оружие в руках не умеющего им владеть не защитит его, а исторгнутое из рук гражданина, не воина по предназначению, послужит против него же самого на отомщение и смерть его. Все поднявшие меч мечом погибнут" (Мат. 26, 52). Вы присягнули нашему государю на верность и повиновение. Если данное слово, или письменное обязательство считается в целом свете залогом точного исполнения, то во сколько крат важнее принятия нами на себя обязанности, во свидетельство ненарушимости коих мы призываем имя Божие? Вероломство было бы омерзительным святотатством перед Богом и людьми. Нарушитель такой присяги солгал бы не человеку, но Богу (Деян. Апост. 54).
Ваши пастыри и духовные учителя объясняют вам беспрерывно эту истину и своим примером верности (?) и преданности (?) стараются побудить вас к кротости и повиновению государю и законам. Монарх надеется на вас, что в нынешних обстоятельствах вы постараетесь в особенности показать любовь и усердие к общественному благу, что, не внимая неосновательным наветам, безбоязненно и мужественно будете шествовать по тому пути, на котором до сих пор, под сенью закона и кроткого правления, вы находили покой, неприкосновенность собственности и были участниками благословенного счастья Российского государства. Будем же служить нашему монарху с благодарностью, нелицемерно и благодаря Бога за всякое благо, ниспосланное нам через его помазанника. Будем молиться за него! Да будут дни его яко дни небесные на земле, да поживем под сенью его и послужим ему многие дни, и обрящем милость в очах его.
Воззвание это, обнародованное в Вильне 1-го января 1807 года, не оказало желаемого действия. Литовское дворянство стало укрывать запасы хлеба, чтобы сберечь его для ожидаемого прихода французов, и русские войска терпели недостаток в продовольствии. В одной Вильне было закуплено и скрыто в монастырях до 80 т. четвертей. В июле 1807 года в Вильне были рассеяны на польском языке пункты перемирия, будто бы заключенного между Poccией и Францией, по которым граница Россия отодвигалась за Двину и Днепр, а вслед затем был распущен слух, что в Вильну прибыли два французских генерала с комиссарами, для принятия в свое ведомство виленский арсенал и комиссариат. После нашей неудачи под Фридландом литовско-польские патриоты стали открыто выражать нерасположение к России и может быть решились бы на какое-либо открытое движение в пользу Наполеона, если бы не прослышали о скором заключении мира. Двое из литовских помещиков, а именно: Платер и Сераковский отправились в Тильзит, чтобы следить за ходом переговоров. Они узнали там, что по заключенному мирному трактату только часть польских земель отошла от Пруссии и получила название "Герцогства Варшавского", отданного во владение королю Саксонскому.  Среди такого хода политических событий князь Чарторыйский, 5-го декабря 1806 года, писал императору Александру:
Польша, при настоящих обстоятельствах, главнейшим образом обращает на себя внимание двух империй, но совершенно с различных точек зрения. Французы уверены в сочувствии к ним Польши, она составляет для них цель, которая возбуждает их мужество, поддерживает упорное стремление к ее достижению. В Польше Бонапарт найдет точку опоры, чтобы победить Poccию и проникнуть до самых ее границ. Удаляясь боле и более от средоточия своих действий, он должен бы ослаблять себя; но Польша доставит его прозорливому гению, его неутомимой деятельности такие же средства, как и Франция: народонаселение, которое легко возмутить и которое привычно к оружию, храбрых и опытных офицеров, деньги, продовольствие, любовь к своей родине, ее чести и свободе. Эти чувства способны довести до величайшего возбуждения, которое, проистекая из чистого источника, не может быть иначе побеждено, как только той же нравственной силой.
Для России, напротив, поляки составляют предмет беспокойства и постоянных подозрений, это - оружие, которым Бонапарт издали, но постоянно угрожал державам, разделившим между собой владения Польши. Теперь, когда наступило время употребить в дело это оружие, он с беспокойством относится к своим подданным полякам. Напрасно Польша представляет все способы для успешной войны в защиту русского престола, русское правительство опасается ими воспользоваться; чтобы не возбудить неудовольствия в народонаселении, оно боится употребить в дело своих подданных, чтобы они не обратились против него, и эта страна обречена ожидать вторжения в нее французов, чтобы Бонапарт воспользовался ее средствами. При настоящем положении дел, Польша настолько уменьшает могущество России, ее физические и нравственные силы, насколько увеличивает могущество и силы Франции. Если благоразумная политика предписывает увеличивать свои собственные средства и уменьшать средства врага, то, без сомнения, необходимо изменить такое положение дел и установить совершенно противоположные отношения Польши, как к Франции, так и к России. Для того чтобы этого достигнуть, представляется только одно средство: торжественно объявить восстановление Польши и себя ее королем, навечно со всеми своими преемниками.
Последствие этого поступка, столь же великодушного, сколько и мудрого политически, были бы неисчислимы. Он возбудит всеобщий восторг в сердцах всех поляков, которые только того и желают, - благодарность и любовь за исполнение их желаний соединить вокруг престола все их чувства и все их силы. Вместо того, чтобы предоставлять наши области действию происков и соблазна Наполеона, мы увидим прусские, восставшие за нас спасительной преградой для врага, лишь только будет провозглашено восстановление Польши. Вместо того чтобы подозрительно наблюдать за нашими областями и не пользоваться их средствами, оказалось бы, что сами они, с ревностью вновь призванного к жизни народа, восстали бы в защиту своего прочного и законного существования, против самозванца, который льстит им временными и опасными обещаниями. Наконец, вместо того, чтобы соприкасаться непосредственно к огромной Французской империи  границами бесконечных протяжений, Poccия, соединив с собой Польшу, устроила бы передовую цепь, за которою она оставалась бы спокойной со всеми своими силами, -цепь способную противостоять всякому нападению извне, в то же время эта цепь могла бы послужить началом для Pocии тех связей, которые впоследствии соединяли бы вокруг нее все отрасли старой славянской семьи. Тогда, как всякое подозрение со стороны России, что в случае  войны она не может надеяться на преданность части своих подданных, так и всякий расчет на это обстоятельство со стороны неприятеля устранились бы окончательно. Какое важное приобретение для внутреннего блага, спокойствия и силы Империи!
Может быть, скажут, что это повлечет отделение от Империи нескольких губерний; но это отделение будет только кажущееся. Корона польская будет, безусловно соединена с русским престолом. Империя вместо того, чтобы потерять, приобретет еще другие части Польши... Но скажут, для того, чтобы с успехом привести в исполнение эту меру, возбудить восторг в поляках, необходимо будет дать им правительство, соответствующее их желаниям и прежним их законам. Без сомнения, в противном случае, это была бы полумера, она вовсе не доставила бы тех выгод, которых следует ожидать. Необходимо, чтобы благодеяния императора превосходили обещания и соблазны Бонапарта. Но эти самые благодеяния установят более тесные и неразрывные связи между Империей и польским народом. Не следует забывать, что чем более народ управляется согласно с его желаниями, его характером и привычками, тем более он бывает предан своим государям.
Итак, князь Чарторыйский желал восстановления Польши в старинных пределах и дарования ей отдельного самоуправления. Мог ли согласиться на это император Александр, при тогдашних политических обстоятельствах и враждебных отношениях к Наполеону? Мог ли он рассчитывать на добровольную и мирную уступку Прусcиeй и Австрией своих польских провинций в пользу России? Очевидно, что, в случае следования советам князя Чарторыйского, император приобретал новых врагов в лице Австрии и Пруссии, и мог быть уверен, что Наполеон воспользуется таким поступком русского государя, чтобы при помощи этих держав разгромить и Россию, чего он искренно желал.
Князь Чарторыйский полагал, что обещаниями богатых вознаграждений за уступленные польские области можно привлечь на нашу сторону Австрию и Пруссию; но всем было известно, что русский император не располагает такими областями или провинциями, которые он мог бы передать произвольно и безнаказанно другим державам. Александр не мог соединить с Польшей и коренного русского населения западных губерний, без опасений возбудить неудовольствия всей Poccии и вызвать тем серьезные последствия. Все это заставило его отказаться от предложения князя Чарторыйского.
Я получил бумагу, - отвечал ему император, - которую вы сочли нужным мне сообщить. Вы желаете поговорить о ней, - я готов доставить вам случай; но не могу вам не выразить моей уверенности, что эти разговоры ни к чему не поведут, потому, что основания наших взглядов диаметрально противоположны между собой.
Это заявление послужило Чарторыйскому новым доказательством, что император Александр не имеет решительных намерений восстановить Польшу, что он поведет дело сообразно обстоятельствам и что все его заботы будут заключаться в том, чтобы не допустить Наполеона сделать это и не дать ему усилиться на счет Польши. Император Александр заводил иногда с князем Чарторыйским разговоры по этому щекотливому вопросу, но эти разговоры становились все реже и реже.
Замечая, - говорит Чарторыйский, - мое грустное, безнадежное настроение, он возобновлял свои беседы, но уже не так, как прежде. Он успокаивал неопределенными обещаниями, или совсем не высказывался о предмете, служившем единственною целью моей с ним связи. Избегая решительных объяснений, он хотел, однако, чтобы, как по этому предмету, так и по многим другим, меня занимавшими я не сомневался в неизменности его намерений и чувств.
Этого было мало для кн. Чарторыйского и для поляков; они потеряли веру в Александра и не ожидали от него осуществления своих желаний, как вдруг обстоятельства пришли на помощь русскому императору, и ему удалось, хотя и втайне, осуществить частицу желаний поляков. Во время тильзитских переговоров Наполеон, желая облегчить заключение мира, готов был идти на многие уступки и в числе их отказаться от восстановления Польши. Когда, после Фридландского сражения, начались переговоры, то Наполеон сам предложил признать Вислу истинной и естественной границей России, но император Александр не согласился на это, потому что мечтал о другом - об исправлении мнимой несправедливости, совершенной Екатериной II.
Мы видели, что Александр с юных лет мечтал о восстановлении Польши и затруднялся только исполнением. Он не признавал возможным принять на себя почин в этом деле, требовавшем отнятия от Австрии и в особенности от Пруссии, его давнишней союзницы, коренных польских областей. Совершить самолично ампутацию монархии Фридриха Великого представлялось для императора Александра I столь щекотливым делом, что он никогда не решился бы его исполнить; он даже упорно отвергал, по этим соображениям, предложенный ему правый берег Вислы, а затем и правый берег Немана. Но в Тильзите представился прекрасный способ для разрешения этого, близкого его сердцу, вопроса: стоило рукой Наполеона отторгнуть от Пруссии ее польские области, создать хотя и скромное, но самостоятельное польское государство, предоставляя всемогущему времени сделать остальное, и создать благоприятную почву для будущих политических комбинаций.
Наполеон поспешил на помощь Александру, тем более, что в образовании герцогства Варшавского он создавал себе удобный базис на случай враждебного положения Александра относительно Франции. Мало того, Наполеону пришлось сдерживать Александра, предлагавшего посадить на престол Саксонии и Варшавы брата Наполеона принца Иеронима. Император Франции отказался от этого, доказывая, что такое назначение могло привести к столкновению между Poccией и Францией. "Политика императора Наполеона, - сказано в записке, препровожденной 22-го июня (4-го июля) Наполеоном к императору Александру, состоит в том, чтобы не распространять своего прямого влияния на Эльбу; он усвоил эту политику, потому что она представляет единственное средство, могущее согласоваться с искренней и прочной дружбой, которую он намерен заключить с великой Империей севера. Таким образом, земли, лежащие между Неманом и Эльбой, послужат преградой, разделяющей обе великие империи и притупляющей булавочные уколы, которые между народами предшествуют пушечным выстрелами.
Все выше изложенное указывает несомненно, что истинным создателем Варшавского герцогства был император Александр, видевший в этом исполнение частички своих заветных и давнишних желаний. Поляки не знали, конечно, всех подробностей переговоров и приписывали образование герцогства Наполеону. Они жаловались только на то, что новое герцогство названо Варшавским, а не Польским; название это, по их словам, разрывало все исторические предания и для более дальновидных патриотов не давало никакой надежды на восстановление в будущем самостоятельности всей Польши. На большинство же поляков тильзитский трактат подействовал благотворно. "Провинции, от которых отказался прусский король, - сказано было в трактате, - будут управляемы по конституции, обеспечивающей вольности и привилегии народонаселения этого герцогства и согласной со спокойствием соседних государств".
Трактат был подписан 25-го июня (7-го июля) 1807 года и ратифицирован 27-го июня (9-го июля). С этого времени и началась политическая жизнь Варшавского герцогства. Оно привлекало к себе внимание всех поляков, живших в Австрии и в западных наших губерниях.
Нет сомнения, - писал Немцевич (Юлиан, польский писатель), - что саксонский король, приняв во владение Варшавское княжество (герцогство), возвратит оному правление, если не во всем сходное с конституцией 3-го мая, то, но крайней мере согласное с предписанными в оной правилами. И тогда поляки, состоящие под владением России, имея в том краю родственников, имения и всегдашние коммерческие сношения с княжеством (герцогством), видя возвращенную столицу к прежнему состоянию, начнут жаловаться на жребий, что не предоставлено им жить под теми правами, которые они некогда совокупно восстановляли и которые отыскать (найти) жителям только тамошних провинций дозволило Провидение. Так рассуждать будет и дворянин, и еврей, который в скором времени увидит в Варшаве отрасли парижского сангедрина (религиозный еврейский суд), и, наконец, крестьянин, который вскоре осведомится об артикуле конституции 3-го мая, в коем сказано: "Кто станет ногой на польской землю, тот делается свободным".
Из сего образа мыслей вынесется общее мнение, что нет для польской нации счастливейшего события, как под властью саксонца, коего предки столь милостиво царствовали в Польше. А потому российское правительство должно заблаговременно употребить все благоразумие свое к отвращению противного мнения, которое обыкновенно возрастает с новостями и обратить оное к своей пользе теми же самыми средствами, которые там предприняты будут". Хотя, по словам Немцевича, русское правительство постоянно обращало внимание на состояние польских областей и принимало меры к облегчению их положения, но как "самые превосходные намерения часто не столько действуют на умы человеческие", сколько распоряжения, сообразные с прежним "обрядом жителей", то Немцевич и предлагал образовать особый комитет, составленный из сенаторов-поляков, присутствующих в Петербурге, и депутатов по одному из каждой губернии для выработки проекта об управлении провинциями, присоединенными к России от Польши.
Когда сим образом, - говорил он, - предложенные комитетом проекты представлены будут, то монарх со своей стороны приступил бы к оказанию польской нации новых благодеяний, к отвращению многих злоупотреблений и к исправлению всего того, что до сего времени могло выйти из своих пределов. Нельзя думать, чтобы таковые милостивые намерения, равняющиеся с теми, которых ожидают жители Варшавского княжества (герцогства), не уверяли всякого из них, что несравненно вернее и существеннее (будет) благо большей части Польши, присоединенной к столь сильной Империи, нежели той, которая, быв разделена и окружена сильнейшими соседями, сделалась отдаленным аванпостом французского правительства.
Немцевич уверял, что при таком действии русского правительства, "в областях, не состоящих под владением России, возродится новое желание переселиться со своими капиталами в Pocсию, так как cиe до сего времени нередко случалось".
В то самое время, когда Немцевич писал свою записку, в Дрездене была утверждена Наполеоном, 10-го (22-го) июля 1807 г., конституция для герцогства Варшавского. Правителем герцогства был назначен саксонский король, трон которого объявлен наследственным. Во главе управления поставлен государственный совет, решения которого имели силу только после утверждения короля саксонского, герцога Варшавского. Через каждые два года должен был собираться сейм, состоявший из двух палат: сенатской и депутатской. Обсуждению сейма подлежали проекты законов, выработанные в государственном совете. В административном отношении все герцогство делилось на шесть округов и управлялось по французскому образцу: префектами, подпрефектами, бургомистрами и советами. Судоустройство производилось по кодексу Наполеона. Военная сила герцогства должна была состоять из 30000 человек, не считая национальной гвардии. При господстве в стране католичества, конституция объявила свободу вероисповедания; личное крепостное право было отменено, и все граждане объявлены равными перед законом.
Таким образом, на карте Европы появилось новое государство, совершенно независимое и лишь только под наблюдением, если можно так выразиться, саксонского короля. Вся же верховная власть принадлежала Наполеону: он утвердил конституцию, распоряжался устройством и образованием польских войск, распоряжался финансами герцогства и проч.
Весь гражданский порядок, прусским правительством устроенный, уничтожен, - сказано в записке, сохранившейся в бумагах М. Сперанского и поднесенной им императору Александру, - и чиновники, разные места занимавшие, выгнаны за границу, но не заменены другими. В положении совершенной анархии начались обещания о восстановлении Польши; но когда пришла необходимость требовать денег и продовольствия французской армии и составлять польские войска, тогда почувствовали, что написанных конституции и прокламаций недостаточно. Начали составлять правительство или, лучше сказать, набирать его. Дело cиe поручено французскому министру при саксонском дворе Серра. Можно себе представить, на кого пал сей выбор. Иосиф Понятовский самим императором Наполеоном принужден был принять место военного министра. Таким же образом определен был председатель варшавского совета Малаховский, известный по участию своему в конституции 3-го мая 1791 года. Министром юстиции определен Лубенский (Фелискс), бывший адвокат, человек весьма корыстолюбивый, но остроумный и способный, непримиримый враг Пруссии и Австрии и не преданный Франции. Министром внутренних дел определен Лущевский, также адвокат, но человек простой и добрый. Он весьма недоволен французским правительством, и уважаем своими согражданами. На место графа Дембовского определен министром финансов Венглинский. Он был адвокатом в Австрии, нажил себе довольно большое состояние разными непозволенными способами; в 1805 году по уголовному делу осужден на смерть, бежал в Пруссию и определился управителем в Белостокской области к графу Яну Потоцкому, в местечко его Боцки, под именем Будзинского. В 1807 году уехал в Варшаву, где разными пронырствами получил место министра финансов. Главной причиной сей удачи его полагают то, что по смерти Дембовскаго, которая определена была насильственной, никто не хотел занять места по расстройству финансов, весьма опасного и в котором должно быть бичом своих сограждан. Венглинский же принял cиe звание в награду за его деятельное участие в возмущении Галиции. Министр полиции - граф Александр Потоцкий, известный друг умершего Игнатия Потоцкого, участвовавшего в конституции 3-го мая; человек самый развратный и неспособный. Военный министр Понятовский - человек недеятельный и любитель роскоши. Он сохраняет место свое для защиты своих сограждан от влияния польских пришельцев, партии Домбровского и Зайончека, кои принесли с собой разврат, дух безбожия и грабительства революционных войск. При Понятовском находился генерал бригады, произведенный впоследствии в дивизионные начальники, Фишер, бывший адъютантом у Костюшки, человек, знающий в военном искусстве, расторопный и добрых нравов.
Государственный совет составлен из малого числа людей именитых, а большей частью служивших в польских легионах (польские легионы составлены были в Италии из остатков польских войск 1794 года, беглых из Польши и австрийских пленных, навербованных в Галиции) и известных порочными нравами и корыстолюбием. Председатель совета Гутаковский человек простой и добрый. Он определен в это звание по причине его богатого состояния и доброго имени, но против его воли. Генеральный секретарь совета известный Юлиан Немцевич, бывший секретарем Костюшки и находившийся, вместе с Фишером, в 1794 году пленным в России. Он человек весьма острый и известен в польской литературе стихотворениями и сатирами своими против России. Совет не имеет никакой власти на самом деле. Он есть орудие французского министра. Сенат составлен по принуждению из людей, участвовавших в сейме 1789 г. Сенат недоволен правительством.  Министр Серра есть истинный король Варшавского герцогства. Ни одно дело не проходит без его утверждения. Министр юстиции просто его секретарь. Все министры дают ему отчет в делах своих; министр же финансов состоит в точной его подчиненности. Ни одно место в правительстве варшавском, ниже в канцеляриях министров, не может быть дано без его утверждения. Он предпочтительно употребляет в разные звания французов, поляков, в легионах служивших, и некоторых бывших прусских чиновников, кои потому необходимы, что одни в делах сего края сведущи. Вообще, правительство варшавское было в самом расстроенном состоянии, и министры присягали не конституции, а королю-герцогу.
21-го ноября 1807 года Фридрих-Август саксонский прибыл в Варшаву и был встречен с большим энтузиазмом. Первым делом герцога было переименование Медовой улицы в улицу Наполеона и прибитие досок по углам ее. Торжество это было отправлено с особой пышностью, и доски прибивал сам министр полиции. Вслед за тем последовал ряд декретов герцога, имевших целью провести конституцию в жизнь. Декреты эти относились до введения гражданского и уголовного судопроизводства, организации сената, военного управления, разделения герцогства на департаменты, округа и общины. Далее говорилось об организации государственного совета, совета министров, установлены военного ордена, уничтожении крепостного состояния и определении, кто должен считаться гражданином герцогства. "Уложение Наполеона", - сказано было в выше приведенной записке, - конституция герцогства и разные постановления, под именем короля саксонского изданные, только призраки порядка и на самом деле не существуют, как и суммы, на поддержание оных нужных, нет в распоряжении правительства. Тем не менее, люда старого поколения, пережившего столько тревог и невзгод, возвратившись теперь большею частью из эмиграции, с гордостью помышляли, в качестве политических мучеников, о своих заслугах на пользу отечества и хотели восстановления давних форм жизни.
Люди, помнившие старую Польшу только в годы ее раздала и подчинившиеся идеям, разнесенным по всей Европе французской революцией, должны были сделать над собой усилие, чтоб от составленных ими идеалов спокойно перейти к той скудной действительности, которую представило им урезанное в своих границах Варшавское герцогство. Поколение, только что вступившее в жизнь, способно было на все жертвования, которые потребовались бы от него в случае войны, но не могло еще служить оплотом для жизни общественной. Таково было положение лиц, входивших в состав высшей и средней шляхты; зато шляхта мелкая и безземельная, но важная по численности своей, натерпевшаяся всяких лишений во время прусского владычества, которое постоянно устраняло ее от дел, должна была смотреть на Варшавское герцогство, как на обетованную землю, где ей представлялась возможность кой чего добиться, ничего при этом не теряя.
Вместе с тем в Варшавском герцогстве было немало людей, которые относились к нему враждебно - это немецкое или скорее прусское население, довольно многочисленное, в руках которого была перед тем вся администрация края и потому имевшее большое влияние. Новая же администрация, введенная Наполеоном, не была ни польской, пи прусской, а была подражанием французской системе, и злые языки того времени называли торжество обнародования кодекса Наполеона погребальным шествием польского права. И действительно во вновь образованном герцогстве приходилось согласовать старинные польские уставы с прусским земским правом, и наконец, с правами вновь вводимого французского кодекса. Для устранения всех этих неурядиц прибегли к изучению старинных порядков Польши и к изучению ее истории. Еще в 1806 году Варшавское общество любителей наук просило генерала Коссецкого поспешить с окончанием истории последних времен Польши. В начале 1807 года Общество составило особый комитет, которому было поручено изложить следующие отделы из истории Польши: 1) восстановление и упадок конституции 3-го мая 1791 г.; 2) восстание Польши под начальством Костюшки, до совершенного ее разделения; 3) истории польских легионов; 4) труды Варшавского общества любителей наук и другие народные события до той, по выражению Общества счастливой эпохи, когда Наполеон великий, пригласив к себе Выбицкого и генерала Домбровского, вступил с войском в пределы Польши, и наконец, 5) новейшие события в Польше.
На этот последний отдел было обращено особенное внимание, и составитель его, сенатор Гутаковский, должен был изложить похвалы польским легионам, воинскому духу, всеобщему усердию и пожертвованиям поляков для восстановления своего отечества. От Гутаковского требовали разъяснения возникавших при разных политических переворотах в Европе надежд поляков на возрождение Польши, при чем историк должен был высказать укоризны прусскому правительству за то, что оно устраняло поляков от административных должностей, определяло на них немцев и повелело, чтобы все гражданские, тяжебные и другие дела производились на немецком языке. Патриотическая деятельность Общества любителей наук высоко ценилась поляками, и 30-го апреля 1808 г., по ходатайству графа Феликса Лубенского, король саксонский и герцог Варшавский Фридрих-Август принял Общество наук под свое покровительство, пожаловал ему утвердительную грамоту и дал ему наименование Королевского. Благодаря герцога за эту милость, председатель Общества, епископ Албертранди, писал ему, что в сем событии Общество увидело исполнение надежд, которые оно питало в себе; что члены его, собравшись под священным знаменем любви к отечеству, всегда оживлены были сильным желанием сохранить существование оного, сколько того требовал их долг.
Общество постановило, чтобы ежегодно 30-го апреля было торжественное собрание, посвященное изъяснению милостей короля саксонского. По этому случаю решено было выбить особую медаль, при чем епископ Прожимовский принял на себя труд сделать описание как этой медали, так и другой, выбитой в 1807 году, в память образования герцогства Варшавского (сочувствуя успехам Наполеона и своих войск, поляки выбивали медали по разным случаям. В нумизматическом кабинете Общества оказалось 73 медали, из которых 33 были выбиты в честь Наполеона и 40 в память походов французских и польских войск). Поощренное правительством, Общество наук усилило свою деятельность, и в напечатанной в 1809 году программе "История польского народа", между прочим, было сказано, что Общество, имея существенной целью собирать и сохранять все, касающееся до отечества поляков и в особенности те предметы, кои могут послужить к оживлению и распространению между соотчичами любви к отечеству, не может смотреть равнодушно на недостаток сильнейшей к тому пружины - полного и достаточного собрания народной истории, к составлению которой и было немедленно приступлено.

Отъезд графа Огинского из Парижа в Петербург. - Ревность к нему князя Чарторыйского. - Письмо его императору Александру. - Предложение графа Огинского образовать Великое герцогство Литовское. - Мнение об этом Александра.- Записка М. М. Сперанского. - Рескрипт графу Огинскому на польском языке. - Колебания государя. - Предложение Огинского объявить восемь западных и юго-западных губерний Польским королевством. - Переписка императора с кн. Чарторыйским. - Отношение поляков герцогства Варшавского к Poccии. - Внутреннее положение герцогства. - Варшавские сены 1811 г. - Волнения в западных губерниях. - Появление в них сторонников и эмиссаров Наполеона. - Возобновление переписки императора Александра с кн. Чарторыйским.

Отправившись в 1810 году в Париж к своему семейству, граф М. Огинский (Михаил Клеофас, польский композитор-любитель, политический деятель Речи Посполитой и Российской империи) нашел там полное приготовление к военным действиям против России, причем поляки, жившие в Париже, уверяли его, что война предпринимается с целью восстановления их самобытности. Граф Огинский не разделял, однако же, этих радужных надежд и скоро убедился в справедливости своего взгляда. На балу у Валевской (Мария, польск. Maria Walewska ) приближенные Наполеона упрекали его за то, что он принял звание русского сенатора. - Было бы гораздо лучше для вас, - сказал ему Дюрок, - если бы оставались поляком и служили открыто интересам вашего отечества.
- Никакое звание, никакие почести, - воскликнул Огинский, - никогда не заставят меня забыть, что я поляк. Я готов пролить последнюю каплю крови, лишь бы только видеть отечество мое независимым и свободным.
- Независимость Польши, - заметил на это маршал, - не более как химера, неосуществимая мечта. Польша и в прежнее время не была независимой; она была всегда жертвой анархии. Мнимая свобода, которою вы хвалитесь, состояла лишь в заносчивых речах, которые дворянство имело право произносить на сеймах; рабство крестьян постоянно препятствовало нормальному устройству власти. Поляки слишком разделены взаимной враждой, и дворянское их сословие слишком держится за свои привилегии, чтобы Польша могла когда-нибудь занять место в ряду европейских государств.
Слова человека, близкого к Наполеону, выражали лучше самого императора истинный взгляд последнего и его намерения относительно поляков. Переговоры же об исключении Польши из состава европейских держав убеждали Огинского, что Наполеон смотрел на поляков, как на хороших воинов, но не считал их способными к самоуправлению. Граф Огинский сознавал, что император французов покровительствует национальным стремлениям поляков только потому, что может пользоваться их услугами, и думал, что скорее можно достигнуть успеха с помощью императора Александра, так сочувственно говорившего с ним о поляках.
22-го января 1811 года граф М. Огинский выехал из Парижа в Петербург. Узнав об этом и опасаясь, чтобы Огинский не был предпочтен ему, князь Чарторыйский писал императору Александру:
Узнав, что г. Огинский отправился в Петербург, я считаю долгом предупредить ваше величество, что он не пользуется у нас особым влиянием и уважением. Его считают легкомысленным и непоследовательным. Склад его ума и некоторые обстоятельства его жизни создали ему эту репутацию. Если ваше величество приступит когда-нибудь к осуществлению своего плана, то успех будет зависеть главным образом от выбора людей, коих ваше величество для этого употребит. Поэтому я считаю своим непременным долгом говорить об этом с вашим величеством всегда с полной откровенностью. Особенно убедительно прошу ваше величество не упоминать в разговоре с г. Огинским о вашей переписке со мною, ибо я опасаюсь, чтобы молва об этом, без всякого злого умысла с его стороны, не перешла из уст в уста, что могло бы подвергнуть меня большой опасности. Между тем, по пути к Варшаве граф Огинский всюду видел военные приготовления и необычайное воодушевление поляков. Французский посланник в Дрездене, Бургоэн (Жан-Франсуа де), уверял их в скором восстановлении Польши. "Я заранее предвидел, - пишет Огинский в своих записках, - как обманутся они (поляки) в своих ожиданиях и как мало пожнут плодов от своих великодушных усилий на жертву отчизны. Но мог ли я осуждать их? Я, от всего сердца разделявший их желания видеть восстановление Польши? Мы только не сходились в средствах и способах к достижению цели.
Граф Огинский сознавал, что для пользы дела полякам теперь более чем когда-либо, следует усилить свою деятельность при русском правительстве и искать восстановления Польши под покровительственным господством императора Александра. "Но этот неуловимый император, - говорит де Мазад (Шарль, французский писатель), биограф князя А. Чарторыйского, - постоянно колебался между своими прежними идеями (относительно поляков) и русских духом, который не мог примириться с мыслью об отречении от западных провинций, хотя бы для того, чтобы образовать из них, вместе с Польшей, одно государство под скипетром своего царя".
Решаясь действовать и мало зная характер Александра, граф Огинский основывался на всеобщем мнении о великодушии и прекрасном сердце императора и на словах его воспитателя Лагарпа, говорившего, что Александр с самых юных лет питает симпатию и сожалеет об участи Польши. 9-го (21-го) апреля граф Огинский приехал в Петербург, а 13-го (25-го) числа получил приглашение к высочайшему столу. После обеда Александр расспрашивал его о политическом положении Европы. Граф смело говорил императору о шаткости русской политики; о том, что Наполеон делает огромные приготовления к военным действиям и, опираясь, между прочим, на поляков, вторгнется в Россию с тем, чтобы разгромить ее, как единственное препятствие к осуществлению всемирной монархии. Не желая, чтобы подобные рассказы распространялись в обществе, император Александр старался опровергнуть мнение Огинского.
- Я не разделяю вашего мнения, - сказал государь ему, - чтобы Наполеон думал разгромить Poccию, и полагаю, что у него достаточно рассудка, чтобы предвидеть невозможность этого. Верю, что Наполеон очень желает объявить войну России; но я, быть может, единственный человек так думающий, и в Петербурге едва ли кто допускает это. Поэтому прошу вас говорить об этом только со мною и ни с кем более не быть откровенным; всем же, кто станет расспрашивать вас о пребывании вашем в Париже, отвечайте уклончиво.
- Вы, однако, ничего не говорите о Польше, - заметил с улыбкой Александр, желавший восстановить разговор, - а между тем я убежден, что она составляет единственный предмет ваших забот, и хотя, конечно, не опасаетесь за Россию, которая, во всяком случае, сумеет отстоять себя, но, без сомнения, тревожитесь, чтобы отечество ваше не сделалось поприщем военных действий.
- Сознаюсь, государь, - отвечал Огинский, - именно поэтому я и желал бы, чтобы ваши армии двинулись через герцогство Варшавское в Пруссию. В таком случае прусские войска, вместо того, чтобы подкрепить Наполеона, примкнули бы к русским, и если бы ваше величество в то же время провозгласили бы себя польским королем и обнадежили бы жителей герцогства Варшавского в соединении их с литовцами, то приобрели бы двенадцать миллионов верных поляков, готовых на всякую жертву ради восстановления своей отчизны. Но ваше величество высказали решительное нежелание начинать войну, и я должен умолкнуть и отказаться от мысли осуществить мою прекрасную мечту.
- Почему же мечту? - возразил император; - разве со временем этого не могло бы исполниться и без того, чтобы я первый начал войну?
Касаясь поляков герцогства Варшавского, Александр выражал участие к их положению, но не рассчитывал на их сочувствие к России.
- В настоящее время, - говорил он, - они наэлектризованы до восторженности обещанием воссоздать их королевство, а потому не время обращать их на путь рассудительности.
- Что касается меня, - прибавил Александр, - то я никогда не обещаю того, чего не мог бы выполнить; но настанет время, когда поляки убедятся, как высоко ценю я их и какое участие принимаю в судьбе их. На этот раз я должен ограничиться лишь желанием видеть моих польских подданных счастливыми и довольными, и если вы можете дать мне указания к осуществлению таких моих видов, то я с удовольствием займусь этим.
Пользуясь разрешением, граф Огинский тут же предложил образовать из северо- и юго-западных губерний (Гродненской, Виленской, Минской, Витебской, Могилевской, Подольской, Волынской) особый округ под названием Великого герцогства Литовского, поставив во главе его великую княгиню Екатерину Павловну.
- Мне очень приятно, - отвечал император, - что наши мысли сходятся. Уже шесть месяцев занимаюсь я делом в этом духе... Как только труд мой будет окончен, я сообщу его вам, а между тем прикажу приглашать вас каждый раз, когда будут обсуждаемы дела, относящиеся к предмету нашего теперешнего разговора и будьте уверены, без соглашения с вами не состоится ни одно решение по этим делам.
Высказав несколько возражений на проект Огинского об образовании Великого герцогства Литовского, император поручил ему развить на бумаге подробно свой проект. Семя обнадеживания было брошено, и Огинский был в восторге. Приглашаемый два раза в неделю к обеденному столу императора и имея с ним разговор наедине о переустройстве западных областей России, Огинский с увлечением писал записку и 15-го мая 1811 г. и явился с ней во дворец. Напомнив императору, что сам Наполеон, все французские газеты, прокламации и речи его агентов в Варшаве открыто говорят, что император французов намерен объявить себя сторонником независимого существования Польши, - граф Огинский призывал русское правительство к противодействию этим слухам и намерениям Наполеона. Он советовал императору Александру объявить себя немедленно королем Польши или, по крайней мере, образовать Великое герцогство Литовское. По его словам, Литва всегда составляла особенное самостоятельное владение. "Жители Литвы искони отличались воинственным духом, предприимчивостью, ревнительностью к своим правам, верностью к монархам, мужеством и любовью к отечеству. Они всегда гордились своей народностью, и хотя и соединились с Польшей, однако, сохранили свои обычаи, гражданские законы и местное управление, свою армию, верховные суды, министров, государственных сановников и даже сейм, так как сеймы собирались попеременно в Варшаве и Гродне. Все эти привилегии были так дороги литовцам, что они не решались расстаться с ними, не смотря ни на какие условия и красноречивые убеждения многих государственных деятелей".
Граф Огинский уверял, что, не смотря на резкий переход литовцев от независимости к подчинению, на злоупотребление администрации и повсеместную бедность, литовцы никогда не изменяли русским монархам; что если им будут даны привилегии, которые они прежде имели, то нелегко будет "проникнуть туда (в Литву) какому бы то ни было иноземному влиянию". "Даруя этим губерниям, - писал Огинский, - сообразную с местными условиями и характером жителей организацию и, прекратив вкравшиеся в их внутреннее управление злоупотребления, ваше величество приобретет незыблемое право на их признательность, и образует на западной границе вашей Империи оплот более надежный, нежели все расположенные там войска и крепости". Рассчитывая на податливость и согласие императора Александра, граф Огинский приложил к своей записке и "Проект указа о новой организации западных губерний", в котором управление Литовским герцогством вверялось наместнику, имеющему пребывание в главном городе, Вильне. Он должен был иметь свой двор и окружать себя пышностью. При императоре должна была состоять особая литовская канцелярия; в Вильне должен быть совет, подразделенный на несколько департаментов, и все судопроизводство производиться на основании Литовского статута; ибо литовское дворянство всегда считало этот статут за наилучший кодекс законов гражданских и уголовных. Делопроизводство предполагалось вести на польском языке, не смотря на то, что большая часть населения не знала его; последней инстанцией для решения всех дел гражданских и уголовных должен быть верховный трибунал в Вильне. Император Александр выслушал внимательно чтение записки, но как человек, обладавший скрытным и подозрительным характером, не дал никакого определенного ответа и, отпуская графа Огинского, приказал передать записку М. Сперанскому и сказал, что воспользуется его мыслями и займется вместе с ним этим вопросом.
По рассмотрении записки, М. Сперанский писал 11-го июня 1811 г. императору Александру:
"Граф Огинский желал со мною видеться прежде, нежели получил дозволение через князя Любомирского (Юзефа) явиться сегодня у вашего величества. Получив же cиe дозволение, разговор его со мной был уже без цели. Между тем в доверенности он мне читал мемориал, который намерен представить вашему величеству. Сей мемориал можно разделить на две части: в первой довольно пространно и бесполезно доказывается та истина, слишком известная, что Наполеон мыслит о восстановление Польши, и что нельзя нам считать на неверность к нему варшавского войска. Во второй довольно смешано предлагаются прежние виды об отдельном управлении литовского княжества, об установлении в нем генерал-губернаторства и потом о разных выгодах, кои ныне же всем вообще польским провинциям даровать можно и тому подобное.
Кажется, мемориал сей ни в чем не может переменить прежних мыслей вашего величества, чтоб, в дальнейшем, начать тем, чтоб учредить новый комитет из лучших польских дворян, под предлогом жалоб на некомпетентность старых. Трудность состоит в том, как составить сей комитет, выбором ли дворянства на местах, или непосредственно их вы назначаете здесь. Первый способ продолжителен и громок. Второй кажется удобнее. И хотя я ничего не говорил Огинскому о сем комитете, из его слов его заключаю, что он о нем знает, и с тем согласен. Первый его проект не удастся. Для сего изготовит он список людей примечательных. Сверив сей список с тем, что был доставлен от Северина Потоцкого, кажется, легко будет сделать хороший выбор. Председателем сего комитета полезно бы было назначить графа Завадовского (Петр Васильевич), не смотря на его отсутствие. Поляки его уважают и любят, а для наших было бы cиe полезно там, что преградило бы разные о сей компании толки. Члены сего комитета, здесь на лицо: Огинскому, Друцкому-Любецкому (Ксаверий Францевич), Стройновскому (Валериан) и Платеру (Георгий Генрих) можно, пока граф Завадовский возвратится, поручить заняться предварительными соображениями, дабы дать их заботливости полезное упражнение освежить скорее их надежды. Князь Любомирский и Огинский оба говорили, что нужно распространить на все польские губернии правило, принятое для Виленской, чтоб дворянские выборы проводить не общим сбором всего дворянства, но посредством делегатов, избранных по уездам. Мысль, кажется, весьма основательна, и в первый раз я буду иметь счастье представить о сем проект указа. Это действительно нужно, чтобы возбудить надежды в польском населении западных губерний и привлечь его на нашу сторону.
Для большого же усиления впечатления Александр в сентябре 1811 года, пригласил к себе Огинского и сказал ему:
- Я слышал, ты едешь в Литву; скажи своим землякам, что я думая о них, занимаюсь их судьбой, желаю улучшить ее, и мне, быть может, скоро представится случай доказать им это; я рассчитываю на их преданность и требую от них доверия.
- Государь! Могу ли я, - спрашивал Огинский, - передать моим землякам уверение в покровительстве и благоволении вашего величества, не пробудив в них новых надежд, так как если я стану говорить им от моего имени, они мне не поверят; от имени же вашего величества не смею говорить иначе, как в самых ясных и определенных выражениях. А между тем ваше величество, как полагаю, вы сами еще в нерешимости по этому предмету...
- Как в нерешимости? - прервал его император, - одно из двух: или, в случае, войны, я образую Польское королевство в такой же связи с Российской империей, как Beнгрия и Богемия с Австрией, или же, если войны не будет, приведу в исполнение наш великий план относительно Литвы.
В ноябре 1811 года, виленские губернские и уездные предводители дворянства прислали Огинскому подписанные ими всеподданнейший благодарственный адрес, за финансовые облегчения Виленской губернии. Адрес был написан на польском языке, и потому граф Огинский перевел его на русский и представил императору. 8-го декабря он получил от Александра следующий собственноручный рескрипт:
Посылаю вам, г. граф, ответ на присланное мне вами письмо от имени виленского дворянства. Вместо того чтобы подписать его по-французски, я считаю соответственнее написать его на польском языке. Прошу вас, поэтому, принять на себя труд перевести его тотчас и прислать к моей подписи. Через несколько дней покажу вам новый труд в довершение того, которым мы занимались".

Ответ виленскому дворянству, который поручено было перевести, был следующий:
Господин сенатор граф Огинский. Я всегда дорожил чувствами, воодушевляющими жителей Литвы, и с истинным удовольствием принимаю новое доказательство их благодарности. Все сделанное мною для них до сего времени да будет залогом моих твердых и неуклонных намерений к их благу. Мне приятно видеть в вас орган для передачи моих настоящих уверений".
На следующий день, 9-го декабря, польский рескрипт на имя виленского дворянства был подписан. Он был единственным документом, подписанным императором на польском языке, и несомненно произвел бы громадное впечатление, если бы в промежуток этого времени не произошли обстоятельства, охлаждающие его значение.
В конце того же ноября отношения между Россией и Францией прояснились настолько, что в Петербурге никто не сомневался в неизбежности войны. Встретившись с Огинским, император Александр высказал ему опасение, что едва ли до войны ему удастся произвести желаемые преобразования.
- Мне только жаль, - сказал он, - что у нас не будет времени привести в исполнение наш план относительно Литвы. Но теперь уже нечего думать об административных мерах и организации ваших восьми губерний, а надо позаботиться об усилении средств к защите. Поэтому прошу вас объяснить мне виды ваши относительно военных средств, которые соотечественники ваши, в подвластных мне губерниях, могут теперь предоставить в мое распоряжение.
Эти слова разрушили все надежды Огинского, но, исполняя приказание, он 1-го декабря подал новую записку императору. Предоставляя людям более опытным выработать план организации литовской армии, Огинский говорил, что его можно осуществить с пользой только тогда, когда ему будет предшествовать организация западных губерний.
- Не в имени, конечно, - писал он, - истинное счастье людей, принадлежащих к какой бы то ни было народности. Силой вековых переворотов, в Европе до того перепутаны судьбы народов и названия земель, что найдутся миллионы людей, не ведающих своего действительного отечества. И, однако же, слово отечество, несомненно, существует. С древнейших времен оно составляет любимую идею истинных мужей страны. Есть в нем какая-то обаятельная прелесть для всех, кому дороги честь и добродетель. Оно призывной лозунг всех народов, испытавших порабощение, и никакая человеческая сила не смогла заглушить его в длинном ряду поколений.
В таком положении, по мнению Огинского, находятся поляки, имеющие основательные причины желать восстановления их древнего отечества. Разделенные между тремя государствами, они несут разнообразное чужеземное иго. В Австрии полякам достались чуждый язык, налоги, непривычное судопроизводство и насилование старинных обычаев. В Пруссии все административные должности заняты немецкими чиновниками; достались тяжелые формы делопроизводства на немецком языке, издевательства, неспособность и вымогательство чиновников. Только в России, - говорил Огинский, - положение поляков несравненно лучше, и "благодаря сходству языка, обычаев, привычек, наклонностей и потребностей судьба их не столь тягостна. Налоги не увеличены, дворянство сохранило свои преимущества, судопроизводство почти не изменилось; свободный выбор чиновников, за исключением некоторых, назначаемых от правительства, оставлен на прежнем основании. Одним словом, состоя под владычеством России поляки, и именно дворяне, имеют много оснований предпочитать свой быт условием, в который поставлены соотечественники их в Австрии и Пруссии.
Но как, с другой стороны, изгладить старинный воспоминания? Каким образом заставить забыть деспотическое господство в Польше русских послов, конфедерации и вызванные ими междоусобицы, личные преследования, разорение земельной собственности, гибель и унижение множества семейств. Рассудительные люди, не относя всех этих действий к русскому правительству, слагали вину их собственно на чиновников. Тем не менее, однако, зло было велико и глубоко чувствовалось. Даже и после окончательного падения Польши, как мало чиновников оправдало виды правительства! Как многие из них, взирая на поляков как на мятежников и революционеров, отказывали им в том покровительстве, каким пользуются все другие подданные Империи. Этим путем развивалось неудовольствие в народе, и Огинский приписывает его действиям мелкого чиновничества, представлявшего поляков народом беспокойным, которым трудно управлять по малой преданности его к русским монархам. Но единственным недугом этого народа было желание носить имя поляков и если, - прибавлял Огинский, - ваше величество призовет их к деятельности, они будут первыми орудиями вашей славы и преданнейшими вам подданными. Наполеон льстит их надеждами, и они видят в нем обновителя своего отечества.
- Обратите, государь, - говорил Огинский, - то же самое орудие против Наполеона, и вы увидите, какой силой подкрепят вас их преданность и одушевление, внушаемые к тому же вашими личными качествами.
Но для этого надо было действовать скоро и решительно. По мнению графа, в виду близкого разрыва России с Францией и обещаний Наполеона, одного образования великого герцогства литовского будет уже недостаточно, и мера эта не поведет за собою тех великих последствий, каких можно было ожидать в мирное время. Она не пробудит всеобщего энтузиазма, ибо как бы велики не были выгоды, предоставленные Литве, они не могут идти в сравнение с мыслью о восстановлении всей Польши.
- С того момента, - говорил граф Огинский, - как Наполеон изберет или провозгласит польского короля, если только ему удастся предупредить в этом ваше величество, обрушатся все радостные впечатления, какие вызвали бы образование Литвы. При уверенности в войне, образование Литвы была бы уже мерой политической; но нет никакого сомнения, что для России было бы гораздо выгоднее сделать из литовского герцогства Польшу, и вашему величеству провозгласить себя польским королем, и стать в положение, которое присваивал себе Наполеон.
Огинский предлагал теперь объявить все восемь губерний Польским королевством, издать манифест, в котором было бы выражено положительное обещание даровать королевству впоследствии конституцию 3-го мая столь дорогую полякам. Но и этот план он считал полумерой и находил, что впоследствии необходимо будет установить тесную связь между западными губерниями, Варшавским герцогством и Галицией. Таким образом сначала шла речь об образовании отдельных политических и административных западных губерний, а теперь заявлялось требование объявить их, с включением Юрьева, краем польским и мирным путем восстановить Польшу в тех пределах, в которых была она в конце XVIII века.
- Восстановление Польши в том виде, в каком вы предполагаете, - отвечал Александр графу Огинскому,- не противоречит интересам России; это значит не отчуждать завоеванные провинции, но сделать из них напротив, могущественный оплот для Империи и привязать к интересам Poccии миллионы жителей, которые не могут еще забыть о прежнем своем существовании. Что касается титула, то почему не наименовать мне себя польским королем, если это приятно жителям. Но, во всяком случае, надо подождать развития событий. В настоящее время я получил более успокоительные известия, подающие надежду, что, быть может, дело не дойдет до открытого разрыва с Наполеоном. На всякий случай, однако, я желаю, чтобы вы указали мне тех из ваших соотечественников, которым мог бы я доверить изготовление плана организации восьми губерний, из которых должна состоять Литва или Польша. Я желаю по одному из каждой губернии. Огинский назвал этих лиц, император одобрил их и присовокупил, что сделает распоряжение о скорейшем по возможности вызове депутатов.
Слух о намерениях Александра образовать Литовское герцогство быстро распространился и дошел до кн. Чарторыйского, который с некоторой завистью писал императору:
До меня дошли разные слухи касательно предполагаемого намерения вашего величества создать Великое княжество Литовское и даровать этому новому государству все преимущества, которые могут сделать дальнейшую его участь гораздо завиднее участи герцогства Варшавского. Так как эти слухи все более и более подтверждаются, то я осмелился употребить один из паспортов, который вы соблаговолили дать мне, чтобы вызвать сюда одного из моих приятелей, который писал мне в восторженных выражениях о планах, приписываемых вашему величеству. Но он сообщил мне весьма мало нового, передав только одни слухи и предположения. Между тем, эти слухи, при всей их туманности, были приняты с восторгом и признательностью не только в провинциях подвластных вашему величеству; но они произвели еще большее впечатление в герцогстве Варшавском, где народ очень страдает и желает развязки, которая выяснила бы совершенно определенно дальнейшую судьбу страны.
Ваше величество оказали бы мне особенную милость, разъяснив в нескольких словах вышеупомянутые слухи. Если эта просьба покажется вашему величеству неуместною, то соблаговолите простить мне это, во внимание к руководящему мною при этом побуждению, которое вызвано столько же искренним желанием блага моей стран и сколько и моей преданности "к особе вашего величества".
Император Александр не желал, однако же, ни входить в подробности, ни разъяснять истинные свои намерения. Он оставил без ответа князя Чарторыйского и не вызывал депутатов из губерний. Нельзя сомневаться в том, что он только кокетничал с поляками и, как русский император, не имел возможности привести в исполнение свои обещания. Если, в виду предстоявшего разрыва с Наполеоном, было опасно иметь врагов в лице дворянства западных губерний, то еще опаснее было накануне войне оскорблять Россию отдалением от нее этих губерний и признанием их польскими. Как бы ни сочувствовал Александр полякам, он все-таки должен был понимать, что поступок этот нанес бы страшный удар всем русским, отцы и братья которых проливали свою кровь за возвращение провинций, издревле принадлежавших России и с русским населением. Хотя общественное мнение проявлялось тогда весьма слабо, но все-таки вокруг императора раздавались голоса, указывавшие на несбыточность подобного плана. В числе таких лиц были Карамзин и Сперанский. "Дела польские, - писал последний императору Александру, - могут озаботить нас наипаче в том предположении, когда восстановится Польское королевство. Для сего: 1) должно нам сколь можно более удостовериться в намерениях Франции. В Вене и в Париже может быть нужен лучший дипломатически надзор. 2) Показать решительную твердость, что не токмо по видам пользы, но по совершенной необходимости, мы принуждены удерживать прежние наши положения во всей их силе. Податливость и снисхождение тут могут только поощрить предприимчивость Наполеона".
В виду этого, императору Александру приходилось льстить полякам, ограничиваться одними обещаниями и поддерживать их надежды на возможность восстановления Польши. Он выслушивал предложения гр. Огинского и просьбы князя Чарторыйского, давал обещания тому и другому, но в действительности не сделал ни одного решительного шага. Поляки потеряли веру в русского императора. Будущее никому неизвестно; люди, общество и целые государства живут настоящим и прошедшим, являющимся как опыт. Прошедшее говорило полякам, что Наполеон образовал сначала герцогство Варшавское и потом расширил его территории и увеличил его народонаселение, а император Александр давал только обещания, делал намеки, вел переговоры и, с осложнением политической обстановки, прямо высказал графу Огинскому, что теперь не время приступать к каким-либо преобразованиям. После характеристики, сделанной князем Чарторыйским графу Огинскому, Александр не считал уже возможным вести с ним серьезные переговоры и открываться ему. Император принимал его проекты, обсуждал их вместе с ним, но далее этого не шел. На чью же сторону должны были клониться все симпатии поляков? От кого они могли ожидать действительного восстановления Польши и дарования ей самобытности? В этом случае им не было выбора, и в их глазах только один Наполеон мог быть творцом их счастья. С его разрешения образовывались конфедерации в герцогстве Варшавском, собирались сеймы, на которых произносились патриотические речи, обсуждались и решались вопросы до некоторой степени самостоятельного государства. Варшавское герцогство привлекало теперь внимание всех поляков, находившихся под властью Пруссии, Австрии и России; все они зорко следили за тем, что происходило в Варшаве. А там князь Понятовский (Юзеф, военный министр герцогства Варшавского и главнокомандующий польской армией. Маршал Франции) старался возбудить энтузиазм в своих солдатах. На смотрах он приветствовал их громкими фразами, говорил им, что они ветви того самого народа, от которого в древние времена дрожал весь свет; хвалил их действия и храбрость в последнюю войну с австрийцами; давал балы и обеды своим офицерам, проповедовавшим то же самое. Словом сказать, энтузиазм поляков был возбужден на столько, что французскому министру в Варшаве, по его собственному признанию, нужно было смирять его порывы и стараться предупреждать только отклонение этого патриотизма от прямого пути - патриотизма, столь выгодного и согласного с интересами Франции. Биньон (Луи Пьер Эдуард), окруженный множеством агентов и снабженный деньгами, успел достигнуть того, что поляки верили в расположение Наполеона к польской нации и твердили вместе с поэтом:

     Francya winna ci szecze cie, kray Wloski znaczenie,
     Panstwa Rzeszy byt pewny, Polska wybawienie.
     Lijdu calego odglos ten sie dzis urodzil,
     Co zuchwalych ukorzyl, slabych oswobodzil.

Франция тебе (Наполеону) одолжена счастьем, Италия - могуществом, Германский союз - упроченным состоянием, Польша - освобождением. Вся твердь единогласно восклицает: сегодня родился тот, который дерзких и надменных унизил, а слабых освободил.

     Ten kometa na niebie w Europie sie ziawil,
     Za nim przyszedl со Litwe z nicosci wybawil.
     To jest promien, со lodow stapiaiae okowy -
     Wraca martwym roslinom zycie i wzrost zdrowy.
     Przezen Bog nowe Kroli osadza na Tronie,
     Sprawiedliwy, wszechmocny Bog w Napoleonie.

Эта комета явилась в Европе на небе, а за нею пришел тот, который Литву извлек из ничтожества. Вот божественный луч, разрушающий ледяные оковы и возвращающий растениям жизнь и здоровье. Бог его десницею новых королей возводит на престолы, справедливый всемогущий Бог, проявляющийся в Наполеоне.

Поляки-аристократы с нетерпением ожидали развязки. В каждом доме, причислявшем себя к числу двигателей вопроса о восстановлении Польши, можно было встретить портрет Наполеона. "В походе случалось нам, - пишет один из участников Отечественной войны, - останавливаться для квартирования в фольварках у помещиков. Почти в каждом доме были портреты Наполеона. П а н ь я (хозяйка), замечая наше внимание к портрету, рассказывала, что Наполеон велький (великий) сам себя называл незграбным (неловким, некрасивым) французом, але голова его мосце добродзею, - прибавляла она значительным тоном, качая своею головою и давая через то уразуметь остальное".
Многие поляки дошли до совершенной экзальтации. Предстоящая война, возбуждая их надежду, не представляла ничего страшного: никто не думал ни об опасностях, ни о лишениях. Дамы распределяли между собою полки, для которых должны были приготовлять корпии и бинты, для перевязки раненых. В продолжение четырех или пяти месяцев, предшествовавших войне, во всех домах можно было видеть круглый стол, вокруг которого деликатные ручки, отбросив остальные работы, занимались приготовлением, по розданным моделям и образцам, различных форм бандажей и принадлежностей для перевязки ран, делаемых или саблей, или огнестрельным оружием. Если с одной стороны образованный и господствующий класс и патриоты были настолько возбуждены, что готовы были жертвовать всем в пользу Наполеона, то с другой стороны остальное, преимущественно земледельческое население было далеко недовольно и тяготилось различного рода поборами и своеволием войск.
Смотря на Варшавское герцогство как на свое создание и как на обширный военный лагерь на границах России, Наполеон не стеснялся с поляками и высасывал из жителей последние соки, требовал от них чрезвычайных напряжений. Он приказал увеличить польскую армию до 60000 человек (Военные силы Варшавского герцогства составились: 1) из легионов, в Италии бывших; 2) конскрипции и 3) из беглецов австрийских и поляков польских провинций. К ним были прикомандированы французские офицеры. Солдаты были хорошо одеты, содержались в довольстве, строго и с "большою пышностью" обучались. "Но вообще замечено, что никак не может правительство согласить их с французскими войсками, кои поют разные оскорбительные для них песни и называют их мужиками, которые не умели спасти своего отечества. Замечено также, что, при всяком успехе во французских делах, самому герцогству дают чувствовать, что оно есть завоеванная провинция, что чрезвычайно оскорбляет все состояния". (Записка, поданная М. М. Сперанским императору Александру)), переписать всех лошадей, из которых несколько тысяч было отобрано у частных лиц в счет недоимок и с обещанием уплаты, никогда не возвращенной. По распоряжению императора Франции, 20000 земледельцев работали на литейных и оружейных заводах и через то лишились доходов от своих полей, дурно обработанных. С тех же жителей производили сборы съестных припасов и фураж бесплатно. Содержание войск, постройка новых литейных заводов и арсеналов, работы на них истощили казначейство, и повели к истреблению государственных лесов. Цены на все сельские произведения упали вследствие дороговизны денег. Для покрытия усиленных расходов на военные потребности, Наполеон приказал сделать за счет герцогства заём в 12 миллионов, еще более разорив население.
"Мне показалось при въезде в первые польские деревни, - пишет Михайловский-Данилевский, - что я очутился в жилище диких. Варшава уподоблялась крепости, находившейся в осаде; в ней видны были одни солдаты и боевые ученья; всюду раздавался барабанный бой. Приготовлялись к нашествию на Россию. Наполеон успел обратить Польшу в военный лагерь. Всеобщая нищета, беспорядки в администрации, разномыслие во мнениях - вот состояние, в каком находилось герцогство Варшавское. Как городские жители, так, и земледельцы стонали под тяжестью налогов, говорили, что работают единственно для содержания многочисленных войск, цифрой своей превышавших средства страны. Многие владельцы добровольно отдали свои имения в управление правительству, потому что доходов с них не хватало на уплату податей. Те же, которые оставили мнения за собою, искали расположения крестьян, устраивали для них обеды, кормили за свои счёт. Молодые люди больше из нужды, чем из истинной любви к отечеству, поступали в войска; между властями царствовала раздельность: одни были увлечены возрождением отечества, а другие - собственной корыстью и наживой. По словам одной польской записки, самое большое число мест занималось голышами, людьми самыми безнравственными; немало было и таких, которые прямо из тюрьмы заняли лучшие правительственные места. Они не останавливались в выборе средств, грабили население, и землевладельцы пришли в крайнюю бедность. Тяжело жилось в герцогстве, и в Варшаве появились, ходившие по рукам, стихи под заглавием: "Изображение герцогства Варшавского", в которых в подстрочном переводе на русском языке говорилось:

     В княжестве (герцогстве) царствует король-немец (саксонский)
     А поляк в отечестве своем чужеземец.
     Солдат польский, а гульден прусский;
     Правление, законы и кодекс французский.
     Большая в отечестве мешанина
     И каждый день иная новина.
     Имения от всех отобрали,
     Дворян в рекруты записали.
     Пахарь свободен, но только голый;
     Солдат без жалованья, но веселый.
     По принуждению чужие края измеряет,
     В чужом деле жизнь теряет.

     Какое непонятное заблуждение!
     Совершенное торговли пресечение.-
     И остатки старины отнять
     Умел Бонапарте способ дать.
     Миряне, духовенство притворствуют очень живо
     И кричат, все счастливо:
     Польша возобновлена от Наполеона.

Не смотря на все старания отыскать сочинителя этих стихов, его не удалось найти. Казалось бы, что подобное положение дел должно было отклонить поляков от Наполеона, но мысль о возможности восстановления отечества была так сильна, что вызывала совершенно обратное толкование поступков французского императора. Вот, что писал императору Александру, увлеченный той же идеей восстановления Польши, граф Огинский:
И в публичных речах на сейме в Варшаве, и в приказах по войскам герцогства Варшавского непрерывно повторяются выражения признательности Наполеону, воскресителю Польши, постоянно заботящемуся о счастье польского народа. Столь же открыто и положительно говорится об его великодушных намерениях относительно Польши и в распространяемых по всей Европ печатных сочинениях, - чего, конечно, не могло бы быть без формального разрешения французского правительства, или, по крайней мере, без его тайного согласия. Минуя, наконец, надежды, вызываемые учреждением герцогства Варшавского, укажу на недавнее умножение польской армии до 60000, на формирование национальной гвардии в герцогстве Варшавском, но новую реквизицию лошадей для польской артиллерии, на отправку в последнее время 200 пушек и 40000 рублей в Варшаву, на сделанный по приказанию Наполеона заем в 12000000 за счет герцогства Варшавского. Все это факты, которые должны были возбудить энтузиазм и надежды поляков. Такова сила обаяния Наполеона, таковы искусства, увлекательность и могущество средств, которыми он действует на поляков, что они и до сих пор еще убеждены в восстановлении Польши, как необходимого для Франции оплота против России.
При таких условиях 6-го декабря 1811 года был созван в Варшаве сейм, имевший огромное значение на умы поляков. На сейме собралось все лучшее население Варшавского герцогства, говорило и спорило в течение пятнадцати дней. Выслушав отчет министра финансов о печальном положении казны, сейм все-таки, прежде всего, обратил внимание на устройство войск. Желающих поступить в его ряды было много, но чувствовался значительный недостаток в деньгах, необходимых на обмундирование, продовольствие и вооружение солдат. Сам саксонский король в разговоре своем с бароном Биньоном как нельзя лучше охарактеризовал средства поляков, сказав, что у Польши как из земли вырастают солдаты и крепости, но жаль, что в ней не растут таким же образом деньги. Денег не давал полякам и Наполеон, по распоряжению которого производились вооружение. Он поскупился даже тогда, когда Биньон донес ему, что большой смотр войск отложен и не состоялся потому, что у солдат не было сапогов. Французский император требовал только вооружения и заготовления запасов продовольствия. Запасы эти запрещено было расходовать для местных польских войск, получавших свое довольствие от особых подрядчиков. Все это принудило сейм увеличить налоги по многим статьям доходов, запретить вывоз хлеба за границу, объявить военную конскрипцию (всеобщая воинская повинность, но с правом откупа). Затем, по настоянию Наполеона, была учреждена национальная гвардия, к службе в которой призывались все обыватели от 18 до 50 лет, и объявлено, что в случае, если война примет обширные размеры, то все мирные жители могут быть потребованы на службу. Не смотря на налоги, тягости и невзгоды, поляки ликовали, видя в сейме свою самостоятельность и некоторую независимость. Еще боле ликовали поляки западных наших губерний, зорко следившие за тем, что происходило в Варшаве. "Известно, - говорит современник, - каким пламенным польским патриотизмом пылала Литва в то время; она, быть может, превосходила в этом коренных поляков. Для Литвы Наполеон был полубогом, идеалом земного величия и могущества, ниспосланным свыше для восстановления исторической Польши в единстве с Литвой". Ожидаемую кампанию они считали средством к осуществлению этой задушевной мечты и потому готовы были на всякие пожертвования. Литовские помещики-поляки часто ездили в Варшаву, получали там наставления, собирали политические известия и с ними возвращались домой. "Варшава, - писал Кржижановский, - для порочных, банкротов, шалунов, богатых молодых людей и развратных женщин, есть такое же пристанище, какова была для Украины в Малороссии Запорожская сечь. Там принимают всякого бродягу и богатым дают без разбора чины. Жители княжества Варшавского с жителями провинций российских заражены одним воображением, следовательно, родственники притягивают к себе своих родных для службы и на жительство. Российские подданные получают большею частью паспорта бессрочные и, пользуясь таковым отпуском, увозят за границу наличную монету, отчего ощутительный в крае здешнем недостаток в звонкой монете. С присоединением Белостокской области, вновь установленная граница представляла все удобства для сношений жителей герцогства Варшавского с поляками, жившими в России. Принадлежавшее графу Старжинскому имение Пешково разделялось речкой, составлявшей границу, так что дом графа принадлежал Белостокской области, а вся деревня и большая часть земли отошла к герцогству Варшавскому.
Сам Старжинский, бывший областным маршалом, уехал в Галицию, и его имение было приютом для всякого рода переговоров и сношений. Поляки пользовались таким удобством сообщения, закупали лошадей в значительном числе и отправляли их в герцогство. В Варшаве можно было видеть целые полки кавалерии на русских лошадях. В Смоленске, Могилеве, Минске и других городах появились шпионы под видом комедиантов, фокусников, учителей, художников, лекарей, музыкантов и странствующих монахов. Так в Минской губернии появилось очень много землемеров, по-польски коморников, которые занимались сниманием окрестной местности.
В феврале 1811 года министр полиции Балашов просил губернаторов юго-западного края, чтобы за приезжающими из Варшавского герцогства продавцами сит или так называемыми решетниками, хотя бы они и имели законные паспорта, был употреблен строгий надзор, при разъездах их по ярмаркам, так как в числе их могут "пробираться люди с неблагонамеренными видами". В июле Барклай-де-Толли просил киевского военного губернатора М. А. Милорадовича следить за тем, чтобы лица, выезжавшие из Варшавы, не были допускаемы до осмотра и съемки наших крепостей. Вообще правительством приняты были меры к усиленного надзора и принятий всех мер к открытию всякого рода подозрительных людей, приезжающих к нам из Варшавы; приказано было строго наблюдать за исправностью караулов в крепостях и военных складах; всячески предупреждать и пресекать попытки злонамеренных людей снимать планы и собирать сведения о производящихся крепостных работах и немедленно подвергать аресту лиц "польской, французской и жидовской наций, любопытствующих о числе и состоянии войск, яко о предметах неприличных и не принадлежащих частным лицам. Таких лиц ловили, но взамен их появлялись новые. "Слабый присмотр, - доносил барон Розен, - и беспечность здешней виленской полиции облегчают отправленным из герцогства Варшавского особам собирать известия и возмущать поляков". Такие лица являлись в Вильну с паспортами за подписью варшавских министров и проживали в городе долго. Они ходили по вечерам в питейные дома, где собирались: мелкая шляхта, адвокаты и купцы. Наиболее примечательными, по словам барона Розена, были: граф Потоцкий, супруг принцессы де-Линь и адъютант маршала Даву. Он усиленно посещал все общественные и частные собрания, приглашал к себе разного состояния людей, с которыми и беседовал наедине. Отставной бригадир Шидловский, присутствовавший на варшавском сейме, своими рассказами о значительных пожертвованиях варшавских жителей кружил головы полякам. Лабунский, брат каноника в Вильне, проповедовал необходимость соединения с французами и проч. Все эти лица находились под покровом полиции.
"Покровительствуя подобным злоупотреблениям, - доносил барон Розен, - полиция пользуется выгодами. Полицеймейстер от здешнего кагала получает ежемесячно по тысяче червонных и соразмерную плату от прочих купцов и промышленников". Полиция предоставляла каждому полную свободу действий; переход через границу был для всякого свободен и никем не наблюдался. Поляки широко пользовались такой свободой: одни ехали в Варшаву для того, чтобы поговорить на сейме и подышать, по их собственному выражению, "воздухом свободы"; другие отправлялись, для устройства Общества, имевшего целью возбуждение всех и каждого содействовать восстановлению отечества. В числе последних были: Александр Сапега, самый богатый собственник в Литве, князь Доминик Радзивил, Сангушко, Ходкевич, Потоцкий и другие. Возвращаясь домой, они привозили известия, что Наполеон, соединившись с польскими войсками, вторгнется на Волынь; что Россия не имеет денег для ведения войны, ни способных генералов и не в состоянии противиться гению Наполеона. Такие внушения производили всеобщее волнение. "Молодые люди, - писал киевский военный губернатор Милорадович, - в большом восхищении о варшавских войсках и говорят об энтузиазме сего войска. Сколько можно было заметить, то бывший здесь из Волыни на контрактах польской службы генерал Карвицкий (Кшиштоф) чрезмерно заражен воображением в восстановлении Польши. Бывший здесь сын подкомория великого (судьи), графа Винцентия Потоцкого, Францишек Потоцкий, сколько по слухам известно, привержен к французскому правительству, но вел себя скромно".
Пользуясь всеобщим брожением, ксендзы и монахи произносили в костелах патриотические проповеди, в которых называли Наполеона великим и тем лучом солнца, которое в самом непродолжительном времени взойдет над всей Польшей. Проповеди эти оказывали большое влияние на женщин. В своем патриотическом увлечении польские дамы перещеголяли мужчин и были вернейшими и преданнейшими слугами Наполеона. Чтобы не быть голословными, мы приведем слова Биньона, рисующего участие женщин в этом деле. В конце 1811 года приехала в Варшаву княгиня Чарторыйская, супруга старика князя Адама-Казимира Чарторыйского, еще в 1764 г. претендовавшего на польский престол. Биньон познакомился с княгиней и в восторге писал: "Если есть хотя одна страна, где мнение женщин не должно быть пренебрегаемо, то, конечно, это Польша. Нельзя видеть без особого удовольствия общего направления их чувств, а в особенности там, где чувства эти касаются собственно любви к независимой самобытности их отечества. Это поистине вещь благородная, это род удальства, с которым женщины смотрят на войну, как на единственное средство к благосостоянию их отечества. Княгиня Чарторыйская много жила, много перенесла испытаний для того, чтобы в ней можно было подозревать блестящие иллюзии, которые тешат воображение более молодых и менее опытных. Те же самые чувства, но с гораздо большим жаром, возбуждены во всех дамах высшего общества. Может быть, они смешиваются с честолюбивыми идеями, может быть, с желанием видеть восстановленным Польское королевство, а, может быть, наконец, они присоединяют к этому тайную надежду занять место, близкое к трону, который будет восстановлен, и видеть в Варшаве снова двор, способный соперничать в блеске с другими большими европейскими дворами". Поляки и польские дамы забывали всякую осторожность и потому пугали излишеством патриотизма самого Биньона, имевшего приказание до времени не обещать им ничего определенного. Но всеобщее увлечение Наполеоном должно было естественно вызывать противоположное чувство относительно России.
"Как верный подданный, - доносил барон Розен, - я могу под присягой уверить, что, во время пребывания моего в Литве, я везде находил поляков не доброжелательствующими России, и они теперь более, нежели когда-нибудь, надеются на восстановление Польского королевства". В этой надежде, почти вся аристократия в западных губерниях уехала в Варшаву. В Несвиже, Минской губернии, принадлежавшем князю Радзивилу, славившемуся прежде гостеприимством и стечением многих дворян, Кржижановский нашел пустым даже замок самого князя. Он поступил на службу в польские войска, оставив в имении одну малолетнюю дочь с кормилицей и двумя нянями, в самом скудном состоянии. Перед отъездом князь Радзивил отправил своего комиссионера в Варшаву с 10 тыс. червонцев, а сам вывез с собой до тысячи разного рода людей, столько же лошадей и забрал с собой деньги, серебряные сервизы и все драгоценности. Многие помещики последовали его примеру, а оставшиеся волновали население. Дворянство отказывалось служить, говоря, что, не имея отечества, не желает жертвовать собою для чужих выгод. По словам Кржижановского, поветы (районы): вилейский, речицкий, слуцкий, мозырский и пинский поголовно были неблагонадежны и готовы были поднять оружие против России. "Смело сказать могу, - доносил Розен, - что доколе будет Варшавское княжество (герцогство) в нынешнем положении существовать, доколе не истребится в поляках воображение восстановить Польское королевство, дотоле не будет верности в здешнем народе к правительству".
"Входя, - писал князь П. Багратион Барклаю-де-Толли, - деятельнейшим образом в разыскание образа мыслей и поведения жителей по Волынской и Подольской губерниям, - узнал я за истинно справедливое, что многие из значащих по достатку своему особ, не приверженных к нам ни наружно, ни внутренне, имеют сильное влияние и между собою сношения, как здесь, так и в герцогстве Варшавском. Пребывание их в сем крае я нахожу весьма вредным и в том утверждаюсь мнении, что сего рода людей крайне необходимо удалить во внутренние российские города и тем прервать всю здешнюю и заграничную их связь. Оставив же их без замечания, число сих коварных и не благомыслящих со временем умножится, кои действуя соединению с другими, и наши дела приведут в расстройство. Имена их мне известны, о коих официально отнестись к вам не могу, ибо легко статься может, что и в самой столице найдутся люди, которые cиe опровергнут. Вот причины, истинно побуждающие меня покорнейше просить ваше высокопревосходительство, пока еще со стороны наших соседей не происходит никакого движения, исходатайствовать высочайшее у государя императора соизволение прибыть мне зимним путем, как удобнейшим для поездки, на самое короткое время в столицу, для личного объяснения с его величеством и с вами, по некоторым частям, до армии касающимся, так равномерно обнаружить качества замеченных мною особ и тем внутреннюю безопасность нашу постановить на основательных и твердых мерах". Разрешения однако же не последовало, и Баркай-де-Толли писал Багратиону, что его величеству неугодно, чтобы командующие войсками в "нынешнее время" от своих мест отлучались. Отказ этот вызывался тем, что почти во всех губерниях разглашали слух, что Наполеон в самом непродолжительном времени провозгласит независимость Польши в прежних ее пределах. Под влиянием таких слухов, молодежь волновалась и изучала военный строй под руководством ксендзов и монахов, не стесняясь присутствием русских войск. В Несвиже "гимназисты и школьники, - пишет очевидец, - большими партиями, под руководством доминиканских монахов, гуляли по городу с барабанным боем и воинскими криками, неся на шестах пестрые платки, в виде знамен. Это меня изумило; я подошел к их предводителю и спросил, что это значит?
     - Муштра (ученье), - отвечал он.
     - Для чего?
     - Так для пшиклада (примера).

Положение было настолько серьезно, что император Александр пытался вновь привлечь на себя внимание поляков. Указывая на великую важность приближающейся минуты, он писал князю Чарторыйскому, что продолжает трудиться над любимыми планами по возрождения Польши, но приведение их в исполнение останавливается обстоятельствами. Обстоятельства истекали из неизбежности войны с Наполеоном.
"Эта война, - писал государь, - прольет потоки крови, и бедное человечество еще раз будет принесено в жертву ненасытному честолюбию человека, созданного, по-видимому, для его несчастья. Вы слишком ясно смотрите на вещи, чтобы не видеть, сколь мало либеральные идеи относительно вашей родины имеют влияния на его образ действий. Наполеон имел на этот счет конфиденциальные разговоры с посланниками австрийским и прусским, и тон, которым он объяснялся с ними, прекрасно выражает и его характер, и малую его привязанность к вашим соотечественникам, на которых он смотрит лишь как на орудие своей ненависти против России. Эта война, от которой, как мне кажется, я не могу более уклониться, совершенно развязывает мне руки относительно Франции и предоставляет мне свободу трудиться над любимыми моими планами возрождения вашего отечества. Итак, теперь дело идет только о том, чтобы определить образ действий самый выгодный для обеспечения успеха наших планов; и для того, считаю полезным сообщить вам несколько указаний о военных действиях. Хотя нет невозможности, чтобы мы могли довести наши войска до Вислы, даже переправить их и занять Варшаву, однако, осторожнее было бы не основывать наших расчетов на столь выгодных предположениях. Отсюда вытекает необходимость распорядиться нашими действиями так, чтобы не было надобности рассчитывать на средства и на влияние, которое доставило бы нам обладание Варшавой. Итак, центр действий нужно будет создать в наших областях. Из этого проистекает несколько вопросов, разрешение коих весьма важно. Какой момент всего удобнее для того, чтобы провозгласить возрождение Польши? Самый ли это момент разрыва? Или выгоднее подождать, чтобы военные действия увенчались каким-либо значительным успехом? Если мы предпочтем второе, будет ли полезно, для успеха наших планов, устроить Великое княжество Литовское, в виде предварительной меры и дать ему одну из двух приготовленных конституций?
Относительно этих двух существенных вопросов прошу я вас высказать ваше мнение. Я не стану более вступать здесь в рассуждение о двух вероятностях, представляющихся для России в этой борьбе; удовольствуюсь напоминанием о громадном протяжении земли, которое имеют за собой русские войска для того, чтобы отступать, не давая себя расстроить и о возрастающих трудностях, которым будем подвергаться Наполеон, по мере удаления от источника своих сил. Если только война начнется, здесь решились не складывать оружия. Собранные военные средства весьма значительны, и общее настроение превосходно, в противоположность тому, коего вы были свидетелем первые два раза. Нет уже более того хвастовства, которое заставляло презирать неприятеля. Напротив, его силу признают, и считают неудачи весьма возможными; но, не смотря на то, мы твердо намерены до последней возможности поддерживать честь Империи. Какое бы действие произвело при этих обстоятельствах присоединение поляков! Оно было бы громадно, и эта масса немцев, влекомых силой, конечно, последовала бы их примеру. Неужели невозможно достигнуть этого великого результата Вы, который всегда были столь усердны к этому делу (освобождению угнетенной Европы), вы, не сомневаюсь в том, сознаете все громадные выгоды, которые принесет Европе и человечеству вообще его успех (дела) и, в качестве поляка, вы не можете быть ослеплены относительно всех несчастий, коим подверглась бы ваша родина, если бы, став под знаменем Франции, она дала России право отомстить за все зло, которое бы ей причинила Польша". Письмо это было получено кн. Чарторыйским только 22-го мая (3-го июня) 1812 г. (война началась 24 июня 1812 года).
"Мне представляется, - отвечал он, - единственный в своем роде случай доставить вашему величеству этот ответ, - это проезд Новосильцева, от которого я с часу на час ожидаю известия, и к которому я намерен выехать навстречу за несколько почтовых станций отсюда, чтобы избежать огласки, которая могла бы быть вызвана нашим свиданием. Затруднительность сообщения с Россией увеличивается с каждым днем; становится даже опасно преодолевать ее. Меня об этом особенно предупреждали. То место в письме вашего величества, коим вы были так добры, уведомить меня о шпионах, меня окружающих, заставляет меня удвоить осторожность в будущем. Новосильцев придет сегодня или завтра. Мне остается всего несколько часов, чтобы собраться с мыслями и изложить их наскоро. Я должен спешить и потому могу коснуться только главных пунктов письма вашего величества, не распространяясь о тех предметах, о коих вы говорите так подробно, как они того требуют.
Когда находишься вдали от дел, не будучи причастен к ним в совокупности, когда приходится беседовать издалека, и когда между вопросом и ответом проходит шесть недель и более, между тем, как всякий день приносит с собою новые события и положение дел постоянно изменяется, - очень трудно отважиться давать советы. Затруднения увеличиваются более, когда их приходится давать в столь решительную минуту. Одна ошибка, одно неверно понятое слово могут повлечь за собою такую огромную ответственность, которой я, при моем исключительном положении, должен опасаться более чем кто-либо. Поэтому я не осмелюсь дать никаких положительных советов, но, так как ваше величество приказываете, то я выскажу свое мнение, сделаю возражения, предоставляя вашему величеству самим вывести из них заключение. Тот монарх, который захочет снискать любовь ее жителей, должен будет пообещать полякам те блага, которых они добиваются, и тот, кто сдержит свое обещание, может рассчитывать на их неизменную преданность.
В настоящую минуту, когда раздастся вскоре гром орудий, среди путаницы, беспорядка и превратностей военного времени, было бы весьма трудно, даже почти невозможно, организовать новый порядок вещей и привести его в исполнение. Но если бы в момент объявления войны появился манифест, коим народу были бы торжественно обещаны разные преимущества, которые он мог бы ожидать от монарха, обратившегося к нему с этим манифестом, то последний мог бы произвести сильное впечатление на умы. Хотя бы это не принесло немедленных выгод, но все же этим было бы брошено семя, которое могло бы принести плоды, смотря по обстоятельствам. Ход военных действий указал бы благоприятный момент, когда благодетельные намерения, возвещенные монархом, могли бы быть осуществлены".
Касаясь вопроса о конституции, Чарторыйский не одобрял ни одного из проектов, предлагаемых императором Александром, и считал необходимым составить нечто среднее между двумя предложенными, но для составления его необходимы просвещенные и благомыслящие, местные деятели, пользующиеся уважением общества, "Выбор людей, - говорил князь Чарторыйский, - которые будут употреблены в дело и советами которых будут пользоваться, всегда окажет самое существенное влияние на успех всех мероприятий в Польше. Вашему величеству необходимо обратить на этот предмет особое внимание и не повторять ошибок русского двора, когда на сцену (в Польше) выступали обыкновенно люди, пользовавшиеся в стране самой дурной репутацией. Даже имя Огинского, поставленное во главе, может внушить недоверие к прочности и успеху предприятия, так как его обвиняют в легкомыслии. Илинский и Ворцель вовсе не могут быть употреблены у нас, так как они пользуются слишком дурной репутацией. Вавржецкий (Томаш) может сообщить верные сведения относительно более или менее выдающихся личностей, которые заслуживают того, чтобы с ними посоветовались".
Обращаясь к мерам, которые необходимо предпринять, кн. Чарторыйский советовал усвоить такую систему действий, которая уничтожила бы всякую вражду между двумя народами. "Добродушие, чувствительность и храбрость - отличительные черты моего народа, - выразился кн. Чарторыйский о поляках. В течение продолжительной анархии, бывшей последствием крайне плохой формы правления, польский престол никогда не был обагрен кровью. Следовательно, поляки неспособны выказать неблагодарность за сделанные им благодеяния.
Провидение решит участь начинающейся страшной борьбы. Оно вдохновит вас. Каково бы ни было определение судьбы, я искренно желаю, чтобы ваше величество не отрешались от умеренности и великодушной доброты, составляющих основные черты вашего характера. Эти благородные качества никогда не могут повредить и служат иногда самой надежной помощью и поддержкой тому, кто ими обладает. Возношу мольбы за ваше благополучие и за мое отечество. Как бы я был счастлив, если бы эти мольбы могли совместиться!"
Письмо это нашло императора Александра уже в Вильне. По мере того, как войска обеих сторон стягивались к нашим границам и можно было в близком будущем ожидать кровавой встречи, император Александр признал необходимым отправиться в Вильну, чтобы оттуда руководить войсками и следить за населением.

Перемена во внутренней политике императора Александра. - Впечатление, произведенное ссылкой М. М. Сперанского. - А. С. Шишков и его "Рассуждение о любви к отечеству". - Поручение, данное ему государем составить манифест о рекрутском наборе. - Учреждение Комитета министров с особой властью. - Два рескрипта графу Салтыкову. - Назначение Шишкова государственным секретарем. - Недоверие к русским и пристрастие к иностранцам. - Приглашение прусских офицеров в русскую службу. - Отъезд императора в Вильну (Вильнюс). - Показная восторженность и действительное настроение дворянства. - Его враждебные действия. - Расширение власти губернаторов. - Интриги Наполеона. - Отозвание барона Биньона и назначение де Прадта чрезвычайным послом в Варшаву. - Положение князя Адама Чарторыйского. - Письма его к императору Александру и к Матусевичу.

Собираясь покинуть столицу и не желая оставлять в ней вредного для себя элемента, а, напротив, привлечь к себе общество и вызвать его сочувствие в предстоящих событиях, император Александр круто изменил свою внутреннюю политику. Не обращавший прежде никакого внимания на толки и выражения неудовольствия общества, государь пошел теперь на всевозможные уступки. Преобразовательная деятельность была остановлена, и ближайший сотрудник в этом деле М. М. Сперанский принесен в жертву его врагам. В последнее время, в глазах завистников и людей старого устоя, государственный секретарь был человеком, стремившимся к разрушению всех основ Империи. О нем ходили самые нелепые слухи: говорили, что он имеет тайные сношения с Францией и что целью этих сношений было приглашение Наполеона вступить в Россию, где им уже подготовлено освобождение крестьян уничтожение и дворянства. Последнее волновалось и в особенности московское дерзко отзывалось о государе и его ближайшем советнике. Если верить словам Армана Домерга (французский театральный деятель), то император Александр, садясь за стол, нередко находил под салфеткой неприятные для него записки, неизвестно, как и кем туда положенные.
Это дало повод петербургским врагам Сперанского указать императору Александру, что накануне жестокой войны, во время которой только один патриотизм дворянства может спасти государство, необходимо его сплотить, уничтожить недовольство, а не оскорблять общество, сохраняя при себе человека ненавистного дворянству, подозреваемого в сношениях с Наполеоном, а, следовательно, и измене.
Государь уступил наговорам, и 17-го марта Сперанский внезапно был отправлен в ссылку в Нижний Новгород. Происшествие это поразило и озадачило многих. Никто не мог ожидать, чтобы император Александр, постоянно говорившей и писавший во многих письмах, что закон стоит выше его власти, мог без следствия и суда отправить в ссылку выдающегося государственного деятеля и человека ему весьма близкого. Член Государственного совета Н. С. Мордвинов (Николай Семёнович) подал в отставку, а адмирал А. С. Шишков (Александр Семёнович) "уселся дома, дабы не показывать себя любопытствующим". Когда же спустя несколько дней государь потребовал его к себе, и Шишков стоял в секретарской, к нему подошел статс-секретарь П. С. Молчанов (Петр Степанович - писатель, статс-секретарь Александра I) и спросил его, зачем он здесь?
- Не знаю, - отвечал Шишков, - государь за мною присылал.
- Как! - вскричал он, - государь за тобой присылал? О, так я от тебя скорее уйду.
Таково было впечатление высылки Сперанского на лиц, стоявших ближе других у трона, впечатление "необычайное, наводившее некий страх". Что касается большинства, то высылка Сперанского возбудила всеобщее ликование, в особенности в тех, на коих отразилась его преобразовательная деятельность. Толпа праздновала его опалу, как первую победу над французами.
Велик день для отечества и нас всх-17-е марта! - писала В. И. Бакунина (Варвара Ивановна, рожденная Голенищева-Кутузова, писательница) в своих записках, - Бог ознаменовал милость свою на нас, паки к нам обратился, и враги наши пали. Открыто преступление в России необычайное, измена и предательство... Должно просто полагать, что Сперанский намерен был предать отечество и государя врагу нашему. Уверяют, что в тоже время он хотел возжечь бунт вдруг во всех пределах России и, дав вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян.
Эти слова должны считаться отголоском общественного мнения, и, конечно, ссылка Сперанского достигла цели - возбудить патриотизм, приверженность к правительству и вызвать сочувствие и содействие в приближавшихся грозных событиях.
С удалением Сперанского предстояло решение вопроса об избрании государственного секретаря. Выбор государя останавливался на Н. М. Карамзине, но Балашов (Александр Дмитриевич, обер-полицмейстер Санкт-Петербурга), которому император сообщил свое желание, указал ему на адмирала А. С. Шишкова, как на заслуженная сановника и ревностного патриота, еще так недавно обратившего на себя внимание общества своею речью "О любви к отечеству". Речь эта была прочитана в начале 1812 г. в "Беседе любителей русского слова" и как по своему содержанию, вызванному тогдашним положением России, так и по изложению произвела сильное впечатление на общество и его патриотическое настроение. Шишков говорил, что человек, считающей себя гражданином всего света, не принадлежащим ни к какому народу, "не признает ни отца, ни матери, ни роду, ни племени. Он, исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных".
- Что же такое отечество? - спрашивал Шишков и отвечал: - Страна где мы родились, колыбель, в которой мы взлелеяны, гнездо, в котором согреты и воспитаны, воздух, которым дышали; земля, где лежат кости отцов наших и куда мы сами ляжем. Какая душа дерзнет расторгнуть сии крепкие узы? Какое сердце может не чувствовать сего священного пламени? Самые звери и птицы любят место рождения своего... Какой изверг не любит матери своей? Но отечество меньше ли нам, чем мать? Отвращение от сей противоестественной мысли так велико, что какую бы ни положили мы в человеке худую нравственность и бесстыдство, хотя бы и представили себе, что может найтись такой, который в развращенной душе своей действительно питает ненависть к отечеству своему, однако же, и тот постыдился бы всенародно и громогласно в том признаться... Напротив того, везде в прошедших и настоящих временах, находим примеры, что сила любви к отечеству преображает силу любви ко всему, что нам драгоценно и мило: к женам, к детям нашим и к самим себе".
Приводя в пример Пожарского и Минина, Федора Никитича Романова и патриарха московского Гермогена, спасших Россию своею любовью к отечеству, Шишков указывает, что любовь эта говорит человеку, что "неисповедимая премудрость Божия повелела тебе родиться от отца и матери, иметь братьев, сестер, родных, ближних; дала тебе отличное от животных свойство знать и помнить их от колыбели до гроба; обязала их пекущихся о твоем младенчестве, дышать тобою и любить тебя, даже и за пределами твоей жизни. Поставила сердце твое посреди сладчайших чувствований к тем, от кого ты произошел, и к тем, которые от тебя бытие свое получили. Не благополучен ли ты посреди объятий родившего тебя и рождённого тобою? Сим образом благость Создателя Вселенной назначила тебе дом, жилище, место пребывания. Повелела, чтоб единое семейство посредством брака соединялось с другими: да течет во всех одна и та же кровь, да свяжут сии священные узы весь народ и да скрепят его единодушием, любовью, дружбой. Отсюда законы назвали тебя - гражданином, единоземцы - братом, отечество - сыном... Что делает любовь к отечеству? С благостью в очах, с прозорливостью в уме, с истиной и правосудием в сердце, печется о благоденствии народном. Она в одной руке держит законы, а в другой - меч и говорит народу: сии законы, начертанные мной на основании Божьих заповедей, суть ваша свобода; сей меч, держимый мной на поражение внешних и внутренних врагов, есть ваша безопасность: доколе сии законы будут свято храниться, до тех пор я с вами и вы свободны; доколе меч сей никому, кроме нарушителей законов, не будет страшен, до тех пор радость и спокойствие обитать будут в сердцах и жилищах ваших. Она говорит каждому сыну отечества: член великого тела! не отрывайся от оного никогда и поставленной от Бога над ним главе служи верою и правдою. Люби Царя и отечество делами твоими, я не словами. Не надейся никогда быть счастлив угрызаемый совестью, и не бойся ничего похваляемый ею...
Что делает народная гордость? не хочет никому уступать. Ревнует украшаться и блистать собственными своими достоинствами. Велит любить честь, велит уважать себя, иметь мужество, твердость, душу. Она не променяет имени, языка, нравов своих ни на что. Она покорствует единой главе отечества своего и больше никому. Она простирает руку помощи слабому и смотрит на сильнейшего без зависти и без боязни. Всяк чужеземец ей друг, но как скоро помыслит он властвовать над нею, с оружием в руках, или с лукавством в сердце, на силу свою не надеясь, или на прельщение, тотчас увидит ее грозную, как тучу, и страшную, как молнию и гром.
Между уничижением и погибелью избирает она погибель, между цепей и смерти кидается она в объятия смерти. Где любовь к народу своему, там и желание видеть его процветающим, благополучным, сильным, превозносящимся над всеми другими царствами. Там всякий словами и душой не сравняет имени отечества своего ни с каким другим, пользуется чужими изобретениями, произведениями, хвалит их, но любит только свои.
Когда один народ идет на другой с мечем и пламенем в руках, откуда у сего последнего возьмутся силы отвратить cию страшную тучу, сей громовой удар, если любовь к отечеству и народная гордость не дадут ему оных. Отечество требует от нас любви даже пристрастной, такой, какую природа вложила в один пол к другому... Но не одно оружие и сила одного народа опасны, бывают другому; тайное покушение прельстить умы, очаровать сердца, поколебать в них любовь к земле своей и гордость к имени своему есть средство надежнейшее мечей и пушек. Средство cие медленно, однако ж верно в своих соображениях, и раньше или позже, но всегда цели своей достигнет. Мало-помалу налагает оно нравственные узы, дабы потом наложить и настоящие цепи, зная, что пленник в оковах может разорвать их, может быть еще горд, и страшен победителю, но пленник умом и сердцем остается всегда пленником". По словам А. С. Шишкова, вера, воспитание национальном духе и языке "суть самые сильнейшие средства к возбуждению и вкоренению любви к отечеству, которая ведет к силе, твердости, устройству и благополучию".
Речь была прочитана при многочисленном собрании; прочитал ее и государь по указанию Балашова. 
Но Александр не любил Шишкова и держал его в загоне. При преобразовании Государственного совета многие удивлялись, почему Шишков не был назначен его членом. Философов (Михаил Михайлович) даже заявил о том государю.
- Но к крайнему моему сожалению, - говорил он потом Шишкову, - увидел я в нем такое к вам неблаговоление, что, при сильном настоянии моем, он напоследок сказал мне, что лучше согласится не царствовать, нежели сделать вас членом. Я не могу понять, кто так несправедливо очернил вас в его уме.
"Cиe приключение, - пишет Шишков, - открывшее мне, свыше всякого моего воображения, гнев государя на меня, крепко меня тревожило; но, наконец, чувствуя себя невинным, я успокоился и перестал о том думать".
Скоро обстоятельства изменились для Шишкова. Сделав одну уступку общественному голосу ссылкой Сперанского, государь пошел на другие и стал назначать на высокие государственные должности таких людей, к которым не только не был расположен, но и чувствовал в большей или меньшей степени отвращение (Такими лицами были, между прочим, князь Кутузов-Смоленский, граф Ростопчин, Роземкампф и некоторые другие. Еще, будучи наследником, Александр не терпел Ростопчина, с которым имел много столкновений, оскорблявших его самолюбие. Но теперь, по настоянию сестры Екатерины Павловны и других лиц, Александр назначил Ростопчина главнокомандующим в Москву). 22-го марта он потребовал к себе Шишкова.
- Я читал, - сказал ему император, - рассуждение ваше о любви к отечеству. Имея таковые чувства, вы можете ему быть полезным. Кажется, у нас не обойдется без войны с французами; нужно сделать рекрутский набор; я бы желал, чтобы вы написали о том манифест, в котором бы побудительным для народа образом изложена была необходимость сей правительством меры.
- Государь! - отвечал Шишков, - я никогда не писывал подобных бумаг. - Это будет первый мой опыт, а потому и не знаю, могу ли достойным образом исполнить cие поручение. Попытаюсь.
Но при том осмелюсь спросить: как скоро это надобно?
- Сегодня или завтра.
- Приложу все мое старание, но должен донести вашему величеству, что я подвержен головным болезням, который так иногда усиливаются, что я лежу без движения в постели. Проснувшись сегодня с сею болью, я опасаюсь, чтобы она, умножась, не лишила меня сил выполнить в скорости ваше повеление.
- Ежели не сможете скоро, - заметил государь, - то хотя бы дня через два или три.
На следующий день Шишков привез манифест императору.
"Настоящее состояние дел в Европе, - сказано было в нем, - требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить великую Империю нашу от всех могущих против нее быть неприязненных покушений. Издавна сильный и храбрый народ российский любил со всеми окрестными народами пребывать в мире, и тишине, соблюдая свой и других покой; но когда бурные дыхания восстающей на него вражды понуждали его поднять меч свой на защиту веры и отечества, тогда не было времен, в которые бы рвение и усердие верных сынов России, во всех чинах и званиях, не оказалось во всей своей силе и славе. Ныне стоит необходимая надобность увеличить число войск наших новыми запасными войсками. Крепкие в Господе воинские силы наши уже ополчены и устроены к обороне Царства. Мужество и храбрость их всему свету известны. Надежда престола и державы твердо на них лежат. Но жаркий дух их и любовь к нам и отечеству да не встретят превосходного против себя числа сил неприятельских!"
На этом основании повелевалось собрать по два рекрута с 500 душ.
Государь прослушал манифест, одобрил его и благодарил Шишкова за скорое его исполнение.
- Очень хорошо, - сказал он; - оставьте его у меня.
- Я не очень чисто пишу, - заметил Шишков, - но не смел иначе написать, как моей рукою.
- Я велю переписать.
На другой день приехал к Шишкову один знакомый ему сенатор.
- Я сейчас из Сената, где нам читали написанный тобою манифест о рекрутском наборе, - сказал он.
- Почему ты знаешь, что он написан мною?
- Потому, что многие узнали твою руку, а притом и по слогу, отличающемуся от прежних манифестов.
"Тут узнал я, - записал Шишков, - что государь подписал ту самую бумагу, которую от меня взял".
Этот манифест действительно был не похож на прежние: в нем не было канцелярского слога, а напротив он дышал простотой и искренностью. "Спустя некоторое время управлявший министерством внутренних дел Ф. П. Козодавлев показал мне, - говорит Шишков, - из разных городов три письма, в которых отовсюду отзываются, что присланный к ним манифест не только не произвел того прискорбия какое обыкновенно при подобных требованиях бывает, но что напротив всеми вообще с радостью был читан. Признаюсь, что это меня до слез тронуло".
Манифест был подписан 23-го марта и окончательно утвердил Александра в решении избрать Шишкова государственным секретарем, с тем, чтобы иметь его при себе личным секретарем, для составления манифестов и других бумаг. Но прежде утверждения Шишкова в этой должности последовало несколько новых назначений.
По случаю отбытия нашего из столицы, - сказано было в указе Сенату 20-го марта 1812 г., - за благо признали мы учредить под председательством генерал-фельдмаршала графа Салтыкова Комитет министров, с особой властью, по делам всех министерств, снабдив его на сей случай правилами, которыми он руководствоваться должен.
Утвержденными в тот же день правилами Комитет министров состоял, под председательством графа Салтыкова, из главнокомандующего в столице, который в отсутствие председателя занимал его место, из председателей департаментов Государственного совета, из министров и чинов управляющих министерствами.
"Никто из членов Комитета, - сказано в учреждении о нем, - не может себя уволить от присутствия; в случае же болезни министр извещает Комитет через управляющего делами оного, что по сей причине присутствовать он не будет".
Комитет обязан был собираться в одиннадцать часов утра в Зимнем Дворце, в обыкновенной комнате, два раза в неделю, один раз по вторникам, а другой по назначению председателя; в экстренных случаях он должен был собираться и чаще. "Когда предстанут дела вышней важности или требующие безотлагательного разрешения, председатель назначает чрезвычайное собрание Комитета".
Рассмотрению Комитета подлежали дела, которые докладывались министрами императору; по которым необходимо было общее соображение или содействие разных министерств, а также дела, в решении и исполнении которых министр встретит затруднение или сомнение. Особенному вниманию Комитета поручались дела высшей полиции, т. е. относящиеся до общего спокойствия и безопасности, до народного продовольствия и по всяким чрезвычайным происшествиям. На этом основании главнокомандующий в С.-Петербурге обязан был доставлять Комитету сведения: 1) о проживающих в столице подозрительных людях, о которых неизвестно, какими делами они занимаются; 2) о приезжающих в столицу из-за границы или изнутри государства подозрительных людях; 3) о собраниях и обществах, навлекающих на себя подозрение; 4) о разглашаемых слухах и известиях, опасение или тревогу наводящих; 5) вообще о всяких в столице случившихся в сутки происшествиях, обративших на себя внимание полиции, и получаемых из губерний донесениях о чрезвычайных происшествиях; о ценах на все жизненные потребности в таком случае, когда они будут превышать обыкновенную их цену.
По делам обыкновенным, текущим, Комитету предоставлялось приводить свои положения в исполнение; в случае разногласия, исполнять по большинству голосов. По делам, требующим высочайшего разрешения, и по делам высшей полиции Комитет должен был предоставлять решения свои на высочайшее усмотрение и ожидать повеления. В случаях же, не терпящих отлагательства, "приводить их в исполнение под общей всех членов Комитета ответственностью и о чем немедленно доносить его императорскому величеству. При разногласии в сих случаях, ответственность остается на тех, по мнению которых исполнение будет сделано".
Через день после указа Сенату об учреждении Комитета министров, граф Салтыков получил два рескрипта, оба от 22-го марта: "Возложив на вас, - сказано было в первом, - по отличной моей к вам доверенности, звание председателя Комитета министров, учрежденного с особой властью, на время отсутствия моего из столицы, предоставляю я вам созывать Комитет к себе на дом, когда состояние здоровья вашего не позволит вам присутствовать в нем, в назначенном для него месте.
Поелику (так как) дела вышней полиции, - сказано было во втором рескрипте, - во время отсутствия моего из столицы принадлежат по учреждению Комитета министров до его рассмотрения, то повелел я министру внутренних дел, для принятия надлежащих мер в нужных случаях, доставлять Комитету сему сведения о подозрительных переписках, открыться могущих, сообщая предварительно вам, как председателю оного, копии с перлюстрованных (просматривать почтовую корреспонденцию с целью цензуры) писем, дабы вы, судя по важности содержания их, могли назначать чрезвычайное собрание Комитета, в случае настоящей в том надобности".
Уезжая из столицы и не желая оставлять в ней деятелей, к которым он не чувствовал расположения или доверия, император Александр решил ограничить их деятельность пребыванием при своей особе. Так, после высылки Сперанского, смотря косо на его предателей, Армфельта (Густав Мориц, граф, шведский и российский государственный деятель) и Балашова (Александр Дмитриевич), бывшего с.-петербургским военным губернатором и министром полиции, государь приказал им обоим ехать в Вильну. Управление столицей вместо Балашова было поручено С. К. Вязмитинову (Сергей Кузьмич), со званием главнокомандующего С.-Петербурга, министра полиции, "исключая из них единственно те, которые Балашов, по нахождению при императоре, мог сам исполнять". Последнему было поручено иметь постоянные сношения с Вязмитиновым, чтобы обоим быть в полной известности по части дел полиции.
С предоставлением особых прав Комитету министров, он являлся единственным распорядителем судеб России; Государственный же совет был устранен, и его деятельность сведена почти к нулю. Поэтому надо было убрать его председателя канцлера графа Румянцева. Император Александр не был к нему расположен, как к стороннику союза с Францией. В последнее время наиболее важная часть политических сношений шла не через графа Румянцева, а через Сперанского, А. И. Чернышева (Александр Иванович последствии князь) и графа Нессельроде. Поэтому указом 29-го марта председателем Государственного Совета был назначен граф Салтыков, с оставлением председателем и Комитета министров, а граф Румянцев получил приглашение сопутствовать государю и состоять в его свите. Там ему не предстояло особенной деятельности, так как у императора был другой доверенный деятель по этой части - граф Нессельроде, и некоторые другие.
- Я сомневаюсь, - сказал однажды Александр графу Нессельроде, - чтобы новая с моей стороны попытка к соглашению, обращенная к Наполеону, привела бы к мирной развязке. Так же, как и вы, я считаю разрыв неизбежным. В случае войны я намерен стать во главе армий; тогда мне нужен будет человек молодой, могущий всюду следовать за мной верхом и заведовать моей политической перепиской. Канцлер, граф Румянцев, стар, болезнен, на него нельзя возложить этой обязанности. Я решился остановить свой выбор на вас; надеюсь, что вы оправдаете мое доверие, исполняя свои обязанности с верностью и скромностью.
После назначения графа Салтыкова председателем Государственного Совета и почти диктатором, нельзя было, по взаимным отношениям, оставлять графа Аракчеева председателем военного департамента и ему повелено было также ехать в Вильну, что он исполнил с неохотой.
"Война неизбежна, - писал граф Аракчеев брату Петру, - а уже все войска наши на границах, главнокомандующие на своих местах, государь из Петербурга выезжает завтра (отъезд был отложен до 9 апреля). Место его (пребывания), и следовательно всех с ним находящихся предположено в Вильне. Война предполагается самая жестокая, усиленная, продолжительная и со всеми возможными строгостями, о которых выдано конфирмованное (утвержденное подписью) из четырех частей положение, коего один экземпляр я вам посылаю.
Вы найдете в сих положениях почти товарищей главнокомандующим, - то оные сделаны в армиях: у Барклая, где государь предполагает свое пребывание - генерал-лейтенант Паулуччи (Филипп Осипович), во второй Западной армии, т. е. у князя Багратиона - генерал-адъютант Сен-Пpиecт (Эммануил Францевич). Вы увидите в сих положениях важную должность генерал-интенданта; они помещены в армиях: у Барклая - Канкрин (Егор Францевич), а у Багратиона-сенатор Ланской, который был в 1809 г. губернатором в Москве. Вы увидите в сих положениях строгую военную полицию, которая должна все знать и обо всем доносить. К сему употребляются те люди, которые к сему привыкли здесь в Петербурге и которые уже несколько лет живут счастливо на несчастье других людей.
Теперь приступаю к описанию, что я думаю, известно уже вам, - выезд из Петербурга  Сперанского и Магницкого. На их счет много здесь говорят нехорошего, следовательно, если это так, то они заслужили сами свою нынешнюю участь. Но вместо оных теперь партия знатных наших господ сделалась чрезвычайно сильна, состоящая из графов Салтыковых, Гурьевых, Толстых и Голицыных. Следовательно, я, не быв с первыми в связи, был оставлен без дела, а сими новыми патриотами равномерно не любим, также буду без дела и без доверенности. Cиe все меня бы не беспокоило, ибо я ничего не хочу, кроме уединения и спокойствия и  предоставляю всем вышеописанным вертеть и делать все то, что к их пользам; но беспокоит меня то, что, при всем оном положении, велят еще мне ехать и быть в армии без пользы и, как кажется, только пугалом мирским, и я уверен, что приятели мои употребят меня в первом возможном случае там, где иметь я буду верный способ потерять жизнь, к чему я и должен быть готов. Вот вам мое положение в ясности. Со всем оным как бы то ни было, но уже мне объявлен подписанный указ, чтобы я ехал в Вильну и находился при особе государя".
Встретившись как-то с А. С. Шишковым, Балашов сказал ему:
- Император собирается ехать в поход, и, думаю, возьмет тебя с собой.
- Куда мне, - отвечал Шишков, - в мои лета и с моим худым здоровьем таскаться по походам!
Слова эти, конечно, были переданы государю, тем не менее, в день своего отъезда (9-го апреля), он призвал к себе Шишкова.
- Я бы желал, - сказал ему Александр, - чтоб вы поехали со мной. Может быть, для вас это и тяжело; но для отечества нужно.
- Государь! - сказал с жаром Шишков, - силы и способности мои не от меня зависят; но в ревности и усердии служить вашему величеству я никому не уступлю. Употребите меня, как и куда угодно: я готов остальные дни мои посвятить вам и отечеству. Между тем, позвольте, государь, донести вам о себе правду: я морской человек, с сухопутными войсками никогда не хаживал, плавал всегда на кораблях и даже верхом будить не смогу и не умею, - вы будете иметь во мне худого вам спутника.
- Мое дело употреблять вас там, - сказал, улыбаясь, государь, - где в верховой езде не будет надобности.
В тот же день был подписан указ, повелевавший Шишкову быть при особе государя, в звании государственного секретаря. Назначение это было встречено с сочувствием в обществе.
"С удивлением узнал я, - пишет С. Т. Аксаков (Сергей Тимофеевич, русский писатель), - что Александр Семенович (Шишков) сделан был государственным секретарем на место М. М. Сперанского. Нисколько не позволяя себе судить, на своем ли он был месте, я скажу только, что в Москве и других внутренних губерниях России, в которых мне случилось в то время быть, все были обрадованы назначением Шишкова и что писанные им манифесты действовали электрически на целую Русь. Не смотря на книжные, иногда несколько напыщенные выражения, русское чувство, которым они были проникнуты, сильно отозвалось в сердцах русских людей".
Я помню, - говорит князь П. А. Вяземский, - что во время оно мы смеялись нелепости его (Шишкова) манифестов; но между тем большинство, народ, Россия читали их с восторгом и умилением, и теперь восхищаются их красноречием; следовательно, они были кстати. Манифесты Карамзина были бы с большим благоразумием, с большим искусством писаны, но имели ли бы они то действие на толпу, на большинство, неизвестно.
За несколько дней до отъезда в Вильну, государь пригласил к обеду некоторых генералов и после стола обратился к ним с следующими словами: - Мы участвовали в двух войнах против французов, как союзники, и кажется, долг свой исполнили; теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, и потому, уповая на Бога, надеюсь, что всякий из нас исполнит свои обязанности, и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную.
В этих словах слышится бы недоверие к собственным силам и к своим войскам. Так отчасти это и было. Симпатии Александра и его доверие клонились боле на сторону иностранцев: он преимущественно советовался с Пфулем (Карл Людвиг Август, прусский генерал, позже принятый на русскую службу. Известен по составленному им плану Отечественной войны 1812 года) по части военных действий, вызвал к себе Штейна (Генрих Фридрих, прусский юрист, государственный и политический деятель, который отменил в стране крепостное право и провёл ряд других значимых реформ, обеспечивших экономическое процветание и социальную стабильность Пруссии после Наполеоновских войн) для совещаний по политической части, беседовал с известным иезуитом, бывшим сардинским посланником де Местром, и наконец старался привлечь в армию прусских офицеров.
"Его императорское величество высочайше повелеть соизволил, - писал Балашов правителю Белостокской области, - чтобы в отмену общих правил о паспортах, безостановочно были пропускаемы в границы наши все прусские военные чиновники, которые представят паспорта, за подписанием находящегося в Берлине, чрезвычайного нашего посланника и полномочного министра графа Ливена".
13-го июня последовал указ министру полиции, следующего содержания: "Уполномочив указом моим от сего числа, состоящего по армии майора Голтца (Александр Вильгельм, барон фон дер Гольц (Freiherr von der Goltz), генерал-майор прусской службы (19 сентября 1818 года). 9 марта 1812 года вышел в отставку и волонтёром присоединился к российской армии с чином подполковника) принять всех офицеров прусской службы, которые к нему явятся, и употребить все нужные меры, какие он по сему предмету за благо найдет, поручаю вам предписать тайной полиции, дабы она по сему предмету вступила с ним в сношение и содействовала со своей стороны майору Голтцу во всем, что до исполнения данного ему поручения касается".
Наконец, в два часа по полудни 9-го апреля, поели молебна в Казанском соборе, государь при огромном стечении народа, его провожавшего, выехал из столицы в Вильну (совр. Вильнюс). Туда же отправились и те лица, которые должны были составлять свиту императора. Свита эта была значительна и весьма разнообразна по составу (В свите находились: принц Георгий Ольденбургский, герцог Александр Вюртенбергский, граф Н. П. Румянцев, граф Нессельроде, граф Кочубей, обер-гофмаршал граф II. А. Толстой, А. С. Шишков; генералы: барон Беннигсен, гр. Аракчеев и Пфуль: генерал-адъютанты: Балашов, князь П. М. Волконский, граф Комаровский, генерал Армфельт, флигель-адъютанты и многие другие лица).
В вербное воскресенье, 14-го апреля, в два часа по полудни, звон колоколов и орудийные выстрелы возвестили жителям Вильны о прибытии императора. За шесть верст от города, у первой полевой рогатки, ожидали высочайшего прибытия генерал-адъютанты, и в некотором оттуда расстоянии военный министр и главнокомандующий первой армией Барклай-де-Толли со всем генералитетом и несколькими эскадронами кавалерии. По отдании чести, кавалерия направилась вслед за государем. У второй рогатки началась пальба из пушек, поставленных на горах, на которых играла полковая музыка. В предместье города, на Антоколе, император Александр сел на лошадь и, окруженный многочисленной свитой генералов, был встречен обывателями с магистратом во главе. Вершины гор, находящихся между предместьем и городом, крыши домов покрыты были толпами народа; все окна были растворены и наполнены зрителями. Ремесленные цехи, в своих торжественных одеяниях, с распущенными хоругвями, преклонением их приветствовали монарха и звуками барабанов и литавр отдавали честь высокому посетителю. Монашествующее духовенство приветствовало государя в предместье, а члены капитула, при кафедральном соборе. Приложившись к кресту, Александр въехал в город через Замковые ворота. Отсюда до самого дворца стояли по одной стороне войска, а по другой многочисленная толпа народа, кричавшая: "виват, да здравствует император". От главных университетских ворот, вдоль св. Янской улицы, стояли воспитанники университета и гимназий со своими наставниками.
Прибыв в старый епископский дворец, служивший в то время помещением для генерал-губернатора, государь был встречен дворянством, имевшим во главе губернского предводителя Казимира Сулистровского и уездного князя Януша Гедройца. Здесь же находились: гражданский губернатор Лавинский с чиновниками и ректор университета Ян Снядецкий с членами совета.
Вечером город был иллюминован.
Прибытие Александра в Вильно "Литовский Курьер" назвал событием, увенчавшим живейшие и вожделеннейшие желания здешних жителей. Вскоре прибыли в Вильну великий князь Константин Павлович и генерал Римский-Корсаков (Александр Михайлович), назначенный вместо Беннигсена литовским генерал-губернатором. С прибытием свиты, Вильна сделалась центром управления Россией, где каждая административная часть имела по нескольку представителей. Полиция имела двух деятелей: Балашова в Вильне и С. К. Вязмитинова в Петербурге; военное министерство - Пфуля, Барклая-де-Толли и графа Аракчеева в Вильне, а князя Горчакова в Петербурге; советником по министерству внутренних дел был в Вильни граф Кочубей, а в Петербурге управлял министерством О. П. Козодавлев; но самое большое число представителей и советников было по министерству иностранных дел: граф Румянцев, граф Нессельроде, Штейн и наконец де Местр.
По словам последнего, ему поручена была редакция всех секретнейших государственных бумаг, а потому он называл себя "конфиденциальным редактором". Де Местр говорит, что его положение было совершенно независимое и что он не только не имел никакого отношения к канцлеру графу Румянцеву, а напротив сам министр преклонялся перед ним. Де Местр прямо сносился с императором и имел с ним совещания во внутреннем кабинете. Несомненно, что в словах бывшего сардинского посланника много хвастовства и лжи, но нельзя не сказать, что и он был в числе советников Александра.
Граф Н. П. Румянцев был почти устранен от личных совещаний с императором по дипломатической части. Ему давали только подписывать или скреплять бумаги, написанные другими советниками, преимущественно немцами. Когда Румянцев отказался подписать одну из последних депеш Наполеону, которую предполагалось отправить с присланным в Вильну Нарбонном (Луи-Мари-Жак-Альмарик де Нарбонн-Лара), то император Александр выразил канцлеру свое неудовольствие и требовал его подписи.
"Не вчера ли, - писал император графу Румянцеву, - мы согласились в том, что будет сочинено письмо, так как я разумел? Не вы ли сами взялись распорядиться о написании оного? Поэтому я ожидал этого письма в тех выражениях, как я желал... Но вместо письма, такого, как я желал, я подучил написанное Нессельродом по вашему указанию вчера вечером и далеко не в таком виде, как было мое желание... Если я имею основания не отказываться от моего мнения, то какое я буду иметь средство видеть осуществление оного, коль скоро мои министры не захотят подписывать ответные письма в том виде, в каком я нахожу нужным, чтобы они были посланы... Разве это письма частные? И по моему положению, не имею ли я права указывать, какой ответ хочу я, чтобы дан был моим министерством?.. Так как вы канцлер моей Империи, я имею нужду дать ответ министерству иностранного двора, то канцлер мой должен скрепить оный своею подписью... Дело не терпит отлагательства, так как я сказал г. Нарбонну, что отпущу его сегодня после обеда. Итак, граф, я нахожусь в необходимости требовать, чтобы канцлер мой подписал ответ, который, по моему мнению, должен быть дан на сообщение французского министерства".
Первые дни пребывания в Вильне прошли в приемах дворянства, духовенства, университета, военных и гражданских чинов, магистрата, купечества и кагала (в широком смысле слова - община евреев). Император старался очаровать всех своею любезностью и многих дворян приглашал к обеденному столу. Представители аристократии, князья Сулковский и Любецкий, графы Огинский и Корвицкий, окружили Александра. Ласковый прием, многие награды в виде орденов, придворных званий и назначение дочерей во фрейлины ознаменовали пребывание императора в Вильне. Праздник следовал за праздником "и не было на свете человека, умевшего держать себя так любезно, как император Александр".
В 1807 году было основано Виленское благотворительное общество, во главе которого стоял епископ Косаковский. Утвердив устав общества, император в то же время пожертвовал 5850 руб. на его потребности. Воспользовавшись пребыванием Александра, дамы-аристократки, по принятому обычаю, в мае, открыли пилигримство из дому в дом, собирая милостыню для бедных. В шести частях, на которые был разделен город, они рассеялись, в качестве так называемых квестарок (дама или девушка, собирающая по домам деньги в пользу бедных), и все по очереди перебывали у государя, прося его принести свою лепту. Александр принимал дам весьма милостиво и увеличил сбор каждой ста червонцами. Примеру императора последовали многие лица, и в короткое время сумма пожертвования достигла значительной цифры.
Во время своих поездок смотров войскам в Вилькомире, Тельши, Плугяны, Троки и Гродно, государь охотно навещал помещиков, принимал приглашения на завтраки, обеды и "любил в обществе хорошо образованных женщин отдыхать после кабинетных и лагерных трудов". В общем, каждый день пребывания в Вильне ознаменовывался какою-либо милостью, каким-либо доказательством внимания к жителям.
На Святой неделе, виленское дворянство давало блестящий бал в честь государя. Вся улица и дом были великолепно иллюминованы. Передняя стена дома была украшена вензелем императора. Лестница, ведущая в зал, была покрыта коврами и уставлена зеленью и цветами. В зале находился транспарант, изображавший Александра, сидящего в креслах, а перед ним гения, преклоняющегося с благоговением. Под транспарантом были стихи на польском языке:

     Прославляем мы, прославить потомство
     Божественную благость в твоей особе
     И свет никогда не забудет
     О Tите и о тебе.

Избраннейшее общество и почти все военные власти собрались в 8 часов вечера и ожидали прибытия императора. В 9 часов прибыл августейший гость и, встреченный на лестнице губернским и уездным предводителями, а наверху дамами, с выражением живейшей радости, вошел в залу. Там, под аккомпанемент оркестра, хор приветствовал Александра составленной на этот случай кантатой, которая, в буквальном переводе с польского, выражала следующее:

По милостивому определению небес
Мы видим эту священную главу,
Которая очарованием своей благости
Порабощает полсвета.
     Монарх грозного севера,
     И народов известных мужеством!
     Дабы ничто не избегло твоей власти,
     Ты владеешь сердцами подданных.
Как солнце, которое одинаково светит
Для бедных деревень и городов,
Так одинаково ты любишь своих детей.
Отче тысячи народов,
     Прославляем мы, прославить потомство
     Божественную благость в твоей ocoбе
     И свет никогда не забудет
     О Тите и о тебе.
Уже хвала вьет тебе венок,
Добродетель возносит на степень богов:
Мы повторяем: да здравствует
Отрада человеческого рода!

По окончании кантаты, Александр открыл бал польским с супругой генерала Беннигсена. Танцы продолжались до второго часа, и когда все перешли в соседние залы, где был приготовлен великолепный ужин, то Александр, окинув взором приготовленные столы, оставил собрание, очарованное его кротостью и приветливостью. Пировавшие веселились до появления зари.
На другой день в той же зале была найден подброшенный пасквиль, написанный на русском языке, и по содержанию своему не соответствовавший тому восторженному излиянию чувств и неизменной преданности "своему обожаемому монарху", которые старалось выказать местное дворянство. Впрочем, Александр и не придавал этим восторгам значения чистосердечия. Ему было известно, что под наружным восторгом существует подспудное течение, выражающееся в постепенно усиливающемся волнении, охватывающем все наши Западные губернии. Еще до отъезда государя в Вильну, а именно 21-го марта последовал указ министру полиции, которым ему поручалось сделать распоряжение об особенном наблюдении за жителями пограничных губерний.
Обстоятельства нашего времени, - сказано в указе, - требуют, дабы обращено было особенное внимание на правила и образ мыслей помещиков и других обывателей пограничных губерний, не весьма давно к России присоединенных. Чего ради поручаем вам предписать гражданским губернаторам тех губерний, которые означены в приложенном у сего списке, что мы, подвергая строгому с их стороны наблюдению поведение всех жителей вверенных им губерний, повелеваем доставить нам через вас немедленно списки тем лицам, которые ненадежны, с разделением их на две части, из коих в одной поместить сомнительных, а в другой совершенно подозрительных.
Гражданские губернаторы, продолжая иметь неусыпное за ними наблюдение, обязаны доносить, при каждом замеченном случае, которые вновь тому же замечанию подлежать будут, приемля в руководство свое, всегда правила благоразумия и осторожности.
В начале апреля 1812 г. волынский губернатор донес, что по сведениям им полученным от помещика Охоцкого, бывшего недавно в Варшаве, тамошнее правительство имеет намерение, в случае наступательных действий русских и перехода их через границу, отправить корпус польских войск, минуя нашу армию, в русские пределы и произвести возмущение; что с этой целью приплывут к нашим границам полк бежавшего из России помещика графа Терновского. По заявлению Охоцкого, склонных и готовых к возмущению наиболее в Подольской и Литовских губерниях, отчасти в Минской; в Киевской же и Волынской менее; но что все вообще поляки и даже жители Варшавского герцогства могли бы сделаться покойными и преданными, если бы император принял на себя титул короля польского и содействовал соединению Польши.
К этому волынский губернатор прибавлял, что управлявшие губерниями не в силах обнаружить того зла, которое может скрываться в их губерниях потому, что для этого они имеют в своем распоряжении только одних земских исправников, но из них не все "настолько расторопны, чтобы при восполнении должностей могли успевать в точном и безошибочном за поведением жителей наблюдении.
Губернатор просил: 1) чтобы к избранным от дворянства заседателям прибавлено было в помощь исправникам по два заседателя от короны, с представлением губернаторам права их избрания и определения; 2) чтобы для приобретения доверия людей к открытию злонамеренных и их покушений отпускалась экстраординарная сумма и дано было особое полномочие общаться каждому высочайшие награды, 3) чтобы начальники губерний, для скорости в доставлении пособий армии, имели право употреблять отставных чиновников, особую им на прогоны и содержание сумму, и на случай открытия злонамерений действовать по обстоятельствам, а не по правам, присвоенным их должности. Комитет министров, куда внесено было донесение волынского губернатора, 15-го апреля 1812 года, признавая, "что нужно дать пограничным губернаторам более способов действовать при настоящих обстоятельствах, положил: 1) В губерниях Виленской, Гродненской, Волынской, Киевской, Минской, Белостокской области и Тарнонольском крае, предоставить управляющим оными избрать и определить в земские суды, сверх находящихся по выборам, еще по два заседателя от короны; 2) для употребления на приобретение доверия и способов к узнаванию злонамеренных и их покушений, открыть начальникам тех губерний кредит в тамошних казенных палатах каждому до 10 т. руб. с тем, чтобы они, употребляя сию сумму по своему усмотрению, доносили еженедельно министру полиции, и главнокомандующему в С.-Петербурге, представляя особо в таком случае, когда бы по обстоятельствам потребовалось более означенной суммы; 3) позволить им делать обещания монарших наград, но с тем, чтобы всякий раз, что кому и ко какому случаю обещано будет, доносили бы министру полиции и главнокомандующему в С.-Петербурге; 4) предоставить им употреблять, в случае надобности, отставных чиновников, заимствуя на прогоны и содержание их сумму из вышеозначенных 10 т. руб., и, наконец,5) что принадлежит до представления волынского губернатора о позволении действовать иногда по обстоятельствам, а не по правилам должности, то Комитет, не находя в правилах должности губернаторской ничего стеснительного и могущего затруднить или остановить губернаторов в распоряжениях, считает нужным подтвердить только начальниками всех вышеозначенных губерний, чтобы они, в случае нужды, употребляли все способы, какие к прекращению зла потребны будут".
Одобрив 9-го мая положение Комитета министров, император Александр получил вслед за тем донесение виленского гражданского губернатора, что почти все поляки его губернии должны быть причислены к числу сомнительных.
Известно, впрочем, - писал он, - что поляки всегда были легкомысленны и ветрены, следовательно, весьма, склонны к интригам. Отличительным характером их во все времена было: никогда не быть довольными тем состоянием, в котором находятся, любить новости, хотя бы они сопряжены были с действительной их невыгодой. Итак, приняв в основание все cии истины, ежели и должно полагать, что, по врожденной ветрености нравов, они желают перемен, но тем не менее утверждать можно, что без какой-либо посторонней силы и влияния, то же самое легкомыслие их воспретит им дать дальнейшее действие своим замыслам.
Гродненский губернатор доносил, что в губернии все тихо и спокойно; но при известной гибкости умов при первом отступлении нашем от неприятеля внутрь пределов "все против нас восстанет со всех сторон.
Я утвердительно могу говорить о сем несчастном событии, - писал он, - если до того дойдет, по совершенному знанию наклонности умов здешних. В одних из них действовать будет энтузиазм патриотизма, свойственный каждому благомыслящему, потерявшему свое отечество; в других алчность обогатиться грабежом; в третьих боязнь своих собратий. Словом, самый добродетельный человек, облагодетельствованный свыше меры, должен будет устремить роковое оружие на своего благодетеля, ибо иначе его самого, яко изменника погубят.
Литовский губернатор сообщил, что из дворян его губернии большая часть не расположена к России, а другие колеблются; юношество же и люди, не имеющие состояния, готовы ко всякому возмущению, в надежде чем-либо воспользоваться. Впрочем, теперь все покорны и тихи; сему дивиться не должно, зная характер поляков, которые покуда в руках - спокойны и покорны; в противном же случае положиться на кого (либо) я бы не советовал.
Особенности польского характера допускали возможность верить всякого рода слухам, даже самым нелепым, и принимать их за достоверные и свершившиеся факты. Говорили, что маршал Даву, в последних числах марта прибыл в Варшаву, приняв начальство над польскими войсками и делал им смотр; что русская армия не готова, не устроена, не имеет ни денег, ни провианта, ни фуража. Поляки уверяли, что в случае военных действий к ним перейдут не только рекруты, взятые с западных губерний, но передадутся я конно-польские полки. Повсюду разглашали, что в Варшаву доставлено более полтора тысячи пушек и будет прислано еще. Все это, с точки зрения патриотов, обещало несомненный успех польскому делу.
- Волынская губерния, - говорили поляки, - похожа на большой деревянный дом, находящийся на конце большего города (России). Если ветер будет со стороны дома, то, зажегши его, можно превратить в пепел весь город. И так зажегши возмущением Волынь, загорится все до г. Великих Лук. Виленская губерния уже горит, но находящийся там лес способен только для обыкновенного огня, а не для политического. Минские леса могут быть большим убежищем для русских, а находящаяся там Бобруйская крепость грозит Волынской губернии и окрестным местам. 
Между простым народом ходили толки, что бывший в прошлом году громовой удар в комнаты, услышанные губернским правлением, отчего через несколько дней вывалилась стена, предвещает падение в нынешнем году здешнего края.
Особенную приверженность к России в нынешнее время показал еврейский народ: он, страшась нашествия неприятеля, учредила между собой пост и молитву для испрошения российскому оружию успеха и счастья.
Все это, в связи с другими известиями, мало утешало императора Александра, и он сознавал, что грозовые тучи нависали. В письмах из Вены сообщали, что там появилось объявление французского императора о том, что он против воли видит себя вынуждаемым объявить войну России. Наполеон говорил солдатам, что поведет их в Россию и в начале июля будет в Петербурге. Он уверял поляков, но только на словах, что сделает из них великую нацию, что королевство их будет обширнее, нежели оно было прежде, a России назначит границы, когда будет в Петербурге. Вслед за тем в Варшаве появилась прокламация, предупреждавшая о том, что русское правительство приказало не щадить поляков, и просившая, чтобы они в отдаленнейших странах не забывали, что они поляки, что теперь открывается время в которое они могут восстановить упадшее отечество.
Чтобы еще больше подогреть поляков, Наполеон отозвал из Варшавы барона Биньона (Луи Пьер Эдуард, министр иностранных дел Франции), а на его место назначил архиепископа молинского де Прадта.
- Вы должны понимать, - сказал ему Наполеон, - что я призвал вас не для того, чтобы отправлять там церковную службу. Надо держать в руках обширное государство. Смотрите за женщинами, - они имеют большое значение в стране. Доводите поляков до восторга, но не до безумия.
Облеченный званием чрезвычайного посланника, де Прадт должен был жить в Варшаве со всем блеском роскоши, пышности и королевского великолепия. С этой целью ему было назначено 180000 франков годового содержания. Зная то недоверие, которое Наполеон имел к духовенству, все были удивлены такому назначению, но де Прадт был его агентом в испанских делах и находился в ссоре с папой. В апреле 1812 года Прадт получил приказ следовать за императором в Дрезден, а оттуда отправлен в Варшаву, с поручением приготовлять поляков к предстоящим военным действиям.
Вместе с тем Наполеон выразил желание иметь при себе шесть человек из лучшего дворянства польских провинций и, в особенности из наших Западных губерний. "Меня уверяют, - доносил волынский губернатор Комбурлей (Михаил Иванович), - что здешние помещики: генерал-майор князь Евстафий Сангушко и граф Александр Ходкевич действительно теперь при нем".
Инструкции, данные де Прадту словесно и письменно, указывали ему на то, чего Наполеон ожидал от его действий.
"Если произойдет разрыв с Россией, - говорилось в них, - поляки должны соединить свое оружие с нашим; мало того, при этом великом случае, быть может последнем, они должны также решиться действовать самостоятельно. Войну, которую мы хотим вести на севере, они должны считать только пособием для собственных сил, а Францию считать только могущественной союзницей, они должны готовиться с настоящей минуты, должны напрягать все свои силы, и, как только позволят обстоятельства, вся Польша должна быть на коне".
Таким образом, Прадт должен был возбуждать и говорить полякам о военных приготовлениях, но не был уполномочен обещать им восстановления Польши. "Польша, - говорил Биньон, - должна была сама победить Россию (?). Таковы били желания, намерения и инструкции; данные Наполеоном новому чрезвычайному посланнику".
Отправляя де Прадта, французский император сказал ему, чтобы в движении, к которому призывают Польшу интересы Франции, не бросалась в глаза рука французского посланника, но он должен все видеть, все знать, все направлять, воодушевлять и поощрять.
Для этой цели указаны и средства.
По воле французского императора около половины июня должен был собраться сейм, избрать из своей среды комитет, составленный преимущественно из людей, пользующихся значением в стране. Комитет должен был составить записку о несчастиях Польши, изложить надежду на восстановление отечества и побудить сейм объявить, как о своем существовании, так и о восстановлении Польского королевства. Со своей стороны сейм должен был объявить о генеральной конфедерации, чтобы поляки, где только они существуют, собирались в общие публичные собрания и составляли отдельные сеймики. Все действия поляков должны быть направлены исключительно против одной России, так как Австрию Наполеон хотел оставить в покое и нуждался в ее помощи. Конфедерация, должна была тотчас приступить к формированию комитетов в различных местах и преимущественно в Литовском крае. Комитеты должны также издавать от себя прокламации, пользоваться всеми средствами и ничем не пренебрегать.
"Комитеты различных провинции должны послать повсюду агентов, для разглашения актов конфедерации, для публикации во всеобщее сведение печатных актов и распространения их во всех местах Польши. Русские не могут занимать всю обширную страну, надобно стараться возбуждать инсурекцию (здесь: смуту) везде, где только они не в состоянии будут ей противиться. Надобно, чтобы Польша была вся поднята, чтобы она была в инсурекции (здесь: восстание)".
Таковы были наставления, данные Наполеоном де Прадту. Они заключали в себе полный свод мятежнических правил, какими кратковременные правительства, бывшие во Франции со времен революции, волновали страсти народа и держали умы в беспрестанном брожении. Чтобы придать де Прадту по возможности большее значение и дать своему посланнику власть в администрации герцогства, Наполеон заручился согласием саксонского короля, чтобы Прадт имел право присутствовать во всех заседаниях совета министров. Поляков убеждали в законности и необходимости подобного присутствия французского глаза. Им твердили, что французский посланник должен пользоваться таким правом, для пользы самого Варшавского герцогства, как готовящегося принять участие в войне, последствия которой принесут столько счастья Польше!
24-го мая (5-го июня) Прадт прибыл в Варшаву и своим приездом произвел сильное впечатление на все общество. Он тотчас же был ознакомлен со всеми министрами и главными сановниками страны. Блеском и роскошью он должен был привлекать и очаровывать польских дам и вельмож, искони привязанных к пышности и тщеславию.
Прелат, не имевший в себе ничего духовного кроме титула, зато богатый гасконскими речами и ловкий придворный, казался Наполеону лучшим представителем Франции среди преданных католичеству поляков и их епископов. Он получил титул чрезвычайного посла; ему назначено было большое содержание, чтобы он мог давать вечера и обеды. Когда он явился в Варшаву, всем полякам и польским вельможам старой олигархии, которые прежде одни господствовали, блистали, и продавали отечество тому, кто больше платил им и их партии, всем им показалось, что возвратилось доброе старое время. Польские вельможи начали поступать и декламировать по-старинному, а старик король саксонский, закоснелый католик, восхищался тем, что владычествует католический прелат; правда, королевская власть становилась пустым призраком, зато католическая вера имела опору в архиепископе.
Поместившись в доме Станислава Потоцкого, Прадт обнаружил необыкновенную пышность в образе жизни и открыл свою квартиру для всех, кто желал засвидетельствовать ему свое почтение, как представителю великого Наполеона. Он давал вечера, на которых появлялось множество дам. В Варшаве Прадт вздумал разыгрывать роль виде-короля; но скромное положение его предшественника не приготовило умы к подобному поведению. Как поляки ни любили роскошь, как ни подвивались они плотно власти французского императора, но трудно переносили поступки его посланника. Помешавшись на власти, де Прадт смотрел глазами жалости и презрения на поляков и на все окружающее. Мнение его о польских министрах было первое время самое невыгодное. В одной из первых своих депеш он говорил о них с большим пренебрежением, но в действительности и по справедливости все эти отзывы должны быть отнесены к нему самому. Поляки увидели в нем пустого придворного болтуна, и де Прадт незаметно для себя сделался орудием многих из тех, о ком так презрительно отзывался.
Еще саксонский король Фридрих-Август не отказывался от герцогства Варшавского, еще государственный совет герцогства не был распущен, а между тем политическими и внутренними делами заведовал де Прадт. Среди такого положения, совершенно неожиданно явился в Варшаве знаменитый депутат на конституционном сейме 1788 года, бывший "генерал подольских войск" престарелый князь Адам-Казимир Чарторыйский в одежде австрийского фельдцейхмейстера (воинское звание генерала артиллерии). Он лишь только прибыл в столицу герцогства, как открылся варшавский окружной сеймик без приглашений местной шляхты посредством герцогского универсала. Как владелец имений в Варшавском округе, старик князь Чарторыйский явился на сеймик с правом голоса и был единогласно выбран депутатом в предстоявший сейм. Этот выбор сопровождался громкими криками народной толпы, собравшейся около дома, где происходил сеймик.
Положение его сына князя Адама Чарторыйского, друга Александра, стало весьма затруднительным. Он хорошо знал, что его семья примет непременно деятельное участие во всеобщем движении поляков. В письме от 28-го февраля (12-го марта) 1811 года он умолял Александра уволить его в отставку.
Прежде чем закончить настоящее письмо, - писал он 23-го мая (4-го июня) 1812 года, - я должен коснуться одного чисто личного предмета, по поводу которого я хотел бы высказать то, что чувствует мое сердце. А именно, я хочу выразить вашему величеству мою величайшую благодарность за доброту, с какою вы соблаговоляли стать на мое место и принять участие в отчаянном положении, в котором я нахожусь. Я был глубоко взволнован, читая, какие причины побудили ваше величество прервать переписку со мною, и доводы, в силу коих ваше величество милостиво не настаиваете на моем приезде в Вильну.
Я прочувствовал эту снисходительность до глубины души и увидел в ней доказательство прежней дружбы, коей вы удостаивали меня, увидел и деликатность чувств, какую, быть может, вы одни, среди современных монархов, можете проявить.
Ваше величество полагает, что Наполеон никогда не сделает ничего большого и великодушного для Польши; но если бы случилось противное, что делать тогда? Какое ужасное положение по отношению к семье и согражданами не только не принимать участия в их усилиях, но даже слыть в их глазах человеком им враждебным.
Возможно, что события пойдут совершенно иначе, нежели я, в тревожном состоянии духа, представляю себе. Впрочем, я предоставляю вашему величеству решать, в какой момент вы признаете наиболее удобным уволить меня от службы. Я отдаюсь в этом случае в распоряжение не монарха, но того, кто дал мне право довериться ему в столь важных моментах моей жизни.
Через неделю с небольшими князь Чарторыйский повторил просьбу об увольнении в отставку.
С той поры, как было написано мое письмо, - писал он императору Александру, - события, как это бывает обыкновенно во время кризисов, шли быстрым шагом, и дела, поскольку они касаются Польши, приняли новый оборот.
Наполеон, прибыв в Познань, ничего не сделал для того, чтобы привлечь к себе сердца поляков. Им сулят блестящую и счастливую будущность; говорят, что будет созван сейм; особенно стараются собрать наиболее видных и уважаемых представителей нации. Моему брату, как я и предполагал, предложила явиться в Варшаву. Коли бы он не явился, то его бы осудили, его имущество и семья подверглись бы серьезной опасности. Явное содействие, оказываемое Австрией планам Наполеона, лишало бы моего брата всякого оправдания. Поэтому он уехал вчера. Судя по обороту, которые приняли военные дела по отношению к Польше, приходится ежеминутно ожидать, что относительно моего отечества будут приняты чрезвычайные меры. По всей вероятности, это случится еще до получения вашим величеством настоящего письма. Всякое заявление или действие с вашей стороны, сделанное с той же целью, было бы, на мой взгляд, запоздалым и совершенно не достигающим цели…
Я остался здесь один, терзаемый невыразимой грустью. Вашему величеству известно, как я предан своему отечеству и как горячо я ему желаю всевозможных благ. Вам известна также моя величайшая преданность нашей особе. Благоволите понять, какие чувства я должен питать к брату, и чувства, который связывают меня с семьей и со столькими друзьями, которые уже высказали свои взгляды. Меня уже осуждают и против меня возбуждены за то, что я не поступил так, как они. Может ли быть что-либо более мучительное, как быть заподозренным своими и быть и их глазах отступником в самых сокровенных своих чувствах и первейших обязанностях. Я высказываю вашему величеству свои мысли без утаек, как вы учили меня. Вы могли бы уменьшить до некоторой степени мучительность моего положения, уволив мена окончательно в отставку...
Положение князя Адама Чарторыйского было действительно очень тяжелое: его звали в Варшаву и предлагали стать во главе движения поляков; его тянули туда семья и собственные желания; но чувство дружбы к императору Александру и пребывание на русской службе не дозволяли ему нарушить присягу. Долг и честь боролись с патриотизмом, и надо отдать справедливость князю Адаму, что первые пересилили вторые.
"Любезный и достойный друг, - писал он Матусевичу. - Я прочел ваше письмо к моим родным, и в нем несколько строк обращенных ко мне. Невозможно передать ощущений, испытанных нами при этом чтении. И так достигается цель нашить обетов, наших надежд, наших мечтаний; исполняется то, к чему каждый на нас стремился по мере сил и возможности. Польша, возникнет из пепла и может рассчитывать на соединение всех разрозненных частей своих. До кого ни дошла эта великая весть, вся радуются; лишь мне одному суждено испытывать скорбное чувство в виду благоденствия моей родины. Мои родные немедленно едут в Варшаву, дабы присутствовать при достопамятном акте, которым начнется существование Польши; а я должен оставаться дома и не могу внять призыву дружбы, долга и столь многих побуждений. Я должен разъяснить вам причины, которые не дозволяют мне пока оставить мое уединение.
Вам лучше других известны события, вследствие которых я был отправлен в Россию, а равно и обстоятельство, давшее мне место в министерстве. Император Александр с самой первой нашей встречи, 17 лет тому назад, не переставал осыпать меня знаками своего благоволения и даже дружбы, какая редко бывает между государями и подданными. Приняв должность, я надеялся, без нарушения долга относительно этого государя, приносить пользу польским землям Русской империи, а затем и тем, которые поступили в раздел между тремя державами. Вы знаете, что эта надежда меня не обманула, и доказательством служат дарованное полякам позволение оставаться разом, подданными трех держав, освобождение многих значительных лиц, задержанных со времени нашей революции, и введение народного воспитания в наших областях. Скоро я начал питать еще боле лестные надежды. Я веровал в возможность соединить славу императора Александра, которому я обязан был приверженностью и благодарностью, с благом моей отчизны. В то время Польше не на что было надеяться, и Франция, по-видимому, забыла о ней окончательно. Я возымел мысль восстановить дело Польши с помощью двора, который был ей наиболее враждебен. Я подал русскому императору мысль положить в основу его политики восстановление Польши и для достижения оного воспользоваться общей войной, которая тогда возгорелась.
Быть отдельным королевством под конституционным управлением русского государя - вот счастливейший жребий, на который в то время могли мы рассчитывать. Последствия не оправдали моих расчетов. Европейские дела все более и более запутывались; я предвидел, что два дела, две обязанности, лежавшие у меня на сердце, не только не могут быть ведены разом, но даже станут вполне несогласными между собою. Это заставило меня выйти из министерства, и не без труда я получил увольнение. С той поры, оставаясь в русской службе, которую не дозволяли мне покинуть мое положение, связи и положительная воля императора, я поставил себе единственною целью охранять дарованные польским областям льготы, защищать отдельные лица против притеснений, которым они подвергались, и, в случае, нового оборота политических событий, блюсти выгоды моей отчизны. Такую обязанность налагало на меня положение, в которое меня поставила судьба. Между тем будущее скрывалось в неизвестности, и, по-видимому, чаяния Польши даже не находили себе места в обширных замыслах, которыми были заняты сильные сего мира.
Вы знаете, что в последние четыре года я старался оставить Россию, но меня удерживали в ней единственно мои личные обязательства к императору. Большую часть этого времени я проводил в отпуску, среди моего семейства. Я просился в отставку и не мог получить ее; но получил дозволение жить в чужих краях, где я и оставался нарочно, дабы не принять участия, хотя бы и косвенного в какой-либо мере, противной выгодам и надеждам моей отчизны.
Между тем император Александр по-прежнему изъявлял мне знаки доверия, милости, дружбы; долговременное отсутствие мое не изменило его расположения ко мне; он мог требовать, чтоб я возвратился, и тем поставить меня в самое тяжелое положение. Столь деликатная и столь редкая во властителях снисходительность естественно умножала во мне чувства признательности. Теперь начинается новая сцена. Меч разрушения висит над русским императором, и началом достопамятной борьбы этой служит возрождение Польши. Скажите же, достойный друг мой, сообразно ли с правилами чести (а их нельзя преступать безнаказанно), сообразно ли с законностью и самым необходимым приличием, чтобы я один из первых восстал против государя, которому еще служу и который изъявил мне столько знаков дружбы и деликатности? Я подвергнусь позорным затруднениям, и, что еще важнее, я запятнаю мой характер, доселе безупречный, неблагодарностью и бесчестностью, а такого пятна не смоешь даже и побуждениями патриотизма, которые могла бы оправдать мой поступок. Воин в моем положении решился ли бы сделаться перебежчиком? Не следует ли ему наперед испросить увольнения и тем развязать священные обязательства чести, а не считать их самому разорванными? Моя служба, не налагает ли на меня такого же долга, не говоря уже о моих личных связях и отношениях?
Если бы еще судьба мой родины была сомнительна, если бы для ее спасения надлежало жертвовать самыми уважительными отношениями, то я бы не колебался, или, по крайней мере оправдал бы себя и в собственных глазах и перед моими судьями. Но никому не известно, чем эта борьба кончится? Разве одни глупцы не видят, что всевозможные вероятности обещают победу гению победы. Напротив, все несчастия должны обрушиться на Александра. Благородно ли, справедливо ли будет, чтобы в этих несчастиях душа его удручилась еще зрелищем неизвинительной неблагодарности со стороны человека, который ему столько обязан? Итак, будучи убежден, что в настоящую минуту не нуждаются во мне, с какой стати я покрою себя позором и бесчестием? Ведь истинный патриотизм не разлучен с честью…
Мы с вами довольно давно знакомы, мой достойный друг, и я уверен, что вы меня понимаете. Но мне этого мало; я прошу, чтобы вы объяснили мое теперешнее поведение и оправдали мои побуждения в глазах тех из моих соотечественников, которые вздумали бы заподозрить их. Ссылаюсь на мои действия и на свидетельство поляков, которые следили за ними в течение прошедших десяти лет.
Доверчиво подчинюсь приговору самого императора Наполеона. Пусть он будет моим судьей. Он умеет столь же искусно распутывать тонкие нити, которыми руководятся в трудных обстоятельствах частные лица, как и разрешать многосложные судьбы народов. Смею надеяться, что какое бы ни внушили ему понятие обо мне, он воздает мне справедливость в том отношении, что теперь, как и прежде, отечество мое было и всегда будет первейшим предметом моих обетов, единственным направлением моих действий. Простите, достойный друг, что так долго говорю вам о себе и насилую ваше терпение этим длинным письмом".
Между тем в Варшаве готовились к созыву сейма, открытие которого должно было последовать 10-го (22-го) июня, но тщеславие де Прадта задержало его открытие на четыре дня, так что он мог быть открыт только 14-го (26-го) июня, когда Наполеон уже вторгся в пределы России, и война началась.

Бал, данный русскими офицерами виленскому обществу. - Переправа Наполеона через Неман близ Ковно. - Вступление его в Вильно. - Встреча ему сделанная. - Восторги и лесть газеты "Литовский Курьеръ". - Бал, данный Наполеону жителями Вильны. - Сейм в Варшаве. - Речь Выбицкого. - Ответ Наполеона. - Энтузиазм поляков. - Учреждение в Вильне временного правительства. - Boзваниe генеральной варшавской конфедерации. - Отъезд Наполеона из Варшавы. - Занятие неприятелем Могилева. - Измена  могилевского apxиепископа Варлаама. 

В начале июня 1812 г., генералы и флигель-адъютанты просили разрешения государя устроить бал для виленского общества. Император Александр дал на расходы 300 червонцев и сказал:
- Если вы желаете устроить праздник, то постарайтесь, чтобы он был блестящий, потому что виленские дамы знатоки в этом деле.
В трех верстах от города, на берегу р. Вилии находился в живописной местности пустой иезуитский монастырь. Место это, известное под именем Закрета, было приобретено генералом Беннигсеном (Леонтий Леонтьевич), который перестроил монастырь в прекрасное летнее помещение и развел около него роскошный сад. В этом месте решено было дать бал; но как в доме не было достаточно большой залы, то и придумали построить легкую галерею для танцев, по плану профессора архитектуры в Виленском университете Шульца. Он был прекрасный человек, но плохой архитектор. В самом начале работы, ему говорили, что галерея обрушится, что колонны не достаточно глубоко врываются в землю.
- Я укреплю их вмести с крышей, - отвечал Шульц. Накануне бала, назначенного на 12-е июня, императора Александра предупредили, что строящаяся галерея не надежна и непременно обрушится во время танцев. Государь призвал к себе директора военной полиции де Санглена (Яков Иванович, русский писатель и чиновник, один из руководителей политического сыска при Александре I).
- С полчаса тому назад, - сказал он, - получил я от неизвестного записку, в которой меня предостерегают, что строящаяся зала (галерея) ненадежна и должна обрушиться во время танцев. Поезжай и посмотри.
Лишь только Санглен успел прибыть в Закрет, как вся постройка обрушилась и уцелел только один пол. Шульц бросился в Вилию, в которой тело его было найдено только по прошествии пяти дней. Выслушав донесение де Санглена, Александр сказал ему:
- Так это правда! Поезжайте и прикажите немедленно очистить пол; мы будем танцевать под открытым небом.  Вечером, в день бала, говорит графиня Шуазёль-Гуфье (София, фрейлина императриц Елизаветы Алексеевны и Марии Фёдоровны, автор ряда исторических романов, мемуаристка. Известна как первая в Литве писательница. Оставила ценные воспоминания о времени царствования Александра I, Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии 1813-1814 годов) - "все общество собралось на подмостках, уцелевших от галереи. Дамы поместились под апельсинами в цвету, мужчины составили кружок в середине эстрады. Вечер был дивный; легкие облака точно предохраняли нас от ярких лучей заходящего солнца; толпа народа, нахлынувшая из города, рассеялась по парку и по берегу реки. Их живописные группы заканчивали картину, оживленную нашими бальными туалетами и блестящими мундирами кавалеров. Государь приехал в 8 часов вечера. Он был очень красив в своем мундире Семеновского полка со светло-голубыми отворотами. Он  остановился ненадолго полюбоваться всем собранием, затем подошел к дамам уговаривал их не вставать перед ним".
Во время самого разгара бала Балашов (Александр Дмитриевич, первый министр полиции) сообщил государю, что из Ковны (совр. Каунас, Литва) приехал городничий Бистром с известием о переправе французской армии через Неман. Император Александр приказал Балашову никому не говорить об этом и сам остался на балу (Де Санглен в своих записках уверяет, что он первый и притом до начала бала получил известие о переправе Наполеона и доложил о том государю. "Я этого ожидал, - отвечал Александр, - но бал все-таки будет". Трудно допустить, чтобы это была правда, и чтобы де Санглен один получил так рано это известие. Вестник об этом Бистром несомненно явился вечером прямо к Балашову, а не к де Санглену. Он привез известие прежде, чем оно пришло из авангарда армии). Он ходил около накрытых столов, весело разговаривал с многими офицерами и под конец бала пил за здоровье всех. Ответом на этот тост было, конечно, общее "ура"!
- Прощайте, - сказал император после тоста; - теперь по домам: следует приниматься за дело. Тут все и узнали о переходе через границу неприятельской армии.
Когда государь уже уехал, граф Беннигсен провозгласил тост за благополучие армии."Ура!"было ответом. "Все офицеры, - говорит современник (М. М. Муромцев, во время Отечественной войны был адъютантом генералов С. Ф. Голицына и А. П. Ермолова ("адъютант-стрела"), при Смоленском сражении получил тяжёлое ранение в голову), - были в энтузиазме и эту минуту никогда нельзя забыть. Никто не унывал: подходили друг к другу с поздравлением о начале войны".
В 3 часа утра 12-го июня берег р. Немана, близ Ковно, был покрыт неприятельскими войсками, переправлявшимися через реку. Картина переправы была великолепна: наводились мосты, кавалерия переходила вплавь, сотни орудий спускались с гор к реке, и весь горизонт был покрыт войсками. На берегу, близ самых волн, лежал Наполеон возле коня своего.
Как различно проявил себя этот день! В Закрете, на берегу Вилии, был прекрасный солнечный день, а на берегу Немана сильный дождь и ужасная гроза.
- Я уничтожу, - говорил самонадеянно Наполеон окружающим, - пагубное влияние, которым Россия в течение пятидесяти лет пользовалась в делах Европы.
- Открывается гнев Божий с небеси на всякое нечестие и неправду человеческую, - сказано в дневном Апостоле, читавшемся в этот день в православных церквах России (Послание Римлянам, глава I, ст. 18).
- Я иду в Москву, - сказал Наполеон Прадту, - и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию. Меня ждут там. Москва сердце Империи; без России континентальная система есть пустая мечта. Россия увлекается роком! - писал он в приказе по войскам. Она не избежит судьбы своей. Неужели она думает, что мы изменились? Разве мы уже не воины Аустерлица? Она предлагает нам бесчестие либо войну: выбор не подлежит сомнению. Итак - вперед! Перейдем через Неман, внесем оружие в пределы России! Вторая польская война будет славна для Франции столько же, сколько и первая (История не знает ни первой, ни второй польской войны, Наполеон выразился так из желания польстить полякам и вызвать их сочувствие); но мир, который мы заключим, будет прочен и прекратит полувековое кичливое влияние России на дела Европы.
"Французский император, - писал в то же время, скромно император Александр в приказе по войскам, - нападением на войска наши в Ковне открыл первый войну. Итак, видя его непреклонным к миру, не остается нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и заступника правды, Всемогущего Творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно напоминать полководцам и воинам нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог". 
Так различны были взгляды и надежды двух враждующих сторон. Готовясь к вторжению в Россию, Наполеон запасся фальшивыми русскими кредитными билетами и наделил свои войска маленькими книжками, в которых были напечатаны необходимые диалоги на четырех языках: французском, русском, польском и немецком. Современники смеялись над этими книжками.
"Он (Наполеон) думал, - писал "Вестник Европы,- что ведет своих солдат в землю обетованную, где могут они иметь все, чего ни потребуют. Он думал, что солдат его будет сыт и доволен, когда научится говорить: дай меня кушать, дай меня пить; я лублу говядину, пиво, мед, вино, курица; мужик, покажи меня дорогу. Он не предвидел, что бедным его сподвижникам гораздо нужнее было бы учиться по-русски с таких и им подобных выражений: я несчастная жертва ненасытного и безумного властолюбия. Меня исторгли из родительского дома и повлекли к неизбежной погибели! Умилосердитесь надо мной полунагим и голодным! Не откажите мне в куске хлеба, которым милосердый Бог щедро наделил Россию! Не дайте мне умереть от голода и стужи. Такие слова, может быть, подвигли бы к большему состраданию добрых крестьян наших".

В пять часов пополудни, 13-го июня, Наполеон верхом въехал в Ковно во время сильного дождя и грозы. Войска его тотчас рассыпались по городу и предались грабежам. Они выводили из конюшен и хлевов лошадей и скот, врывались в дома, забирали серебро, платье, белье, часы, деньги, кухонную посуду, а чего не могли взять, то разбивали и ломали. Ограбленные жители остались без имущества и продовольствия; многие в течение трех дней ничего не ели и не знали, чем накормить детей. Военный постой выгнал жителей из их собственных домов и оставил им в наследство грязь и неопрятность - cochonnerie* (*свинство (фр.)), как говорят сами французы. Все окрестности города были разорены, поля истоптаны, дома разобраны для биваков (походный военный лагерь) и топлива; устрашенные местные жители спасались в лесах. На следующий день главные силы Наполеона двинулись к Вильне, и 16-го числа он торжественно вступил в этот город. 16-e (29-е) июня, - говорил "Литовский Курьер" (4-е июня 1812 г.), - составит эпоху в истории нашего города. В этот день мы были осчастливлены прибытием в нашу столицу (?) императора французов и короля итальянского, великого Наполеона, предводительствующего непобедимой армией, в рядах коей мы узнали единоплеменников наших из Варшавского герцогства. Как только русские войска отступили за Антоколь и Зеленый мост, и лишь только обыватели города успели поставить стражу на гауптвахте, как передовые отряды польских и французских войск появились в городе. Магистрат с ключами, знатнейшие жители города и большая часть народа вышли за город, на встречу "непобедимой армии", в которой видели Meссию, пришедшего восстановить древнюю Польшу. Король обеих Сицилий ласково принял депутатов в Погулянке. По окончании первой аудиенции, те же депутаты отправились за полмили далее к Понарям, для изъявления своей преданности императору Наполеону. Французский император принял их со свойственной ему милостью и благорасположением". Объехав ряды своей армии, Наполеон приказал вступать в город.
"8-й полк польских уланов, продолжает "Литовский Курьер", под командой князя Доминика Радзивилла, вступил первый в столицу Ягеллонов. Появление польских знамен возбудило в каждом обывателе благороднейшие чувства и воспоминания. Вскоре увидели мы на берегах Вилии тех воинов, которые прославили польское имя на берегах Дуная, Тибра, Таго и даже Нила. В числе их мы видели князей Радзивиллов, Сапегов, Сангушков, графов Красинских, Ходкевичей, генералов Сокольницкого, Конопку, Хлопицкого, Аксамитовского, Брониковского и многих других, коих имена останутся навсегда драгоценны для литовцев. Как скоро появился император и король, чувства братской любви соединились с чувством удивления, и воздух огласился радостными восклицаниями. Все кричали: да здравствует император и король! Народ толпился везде, куда только обращался Наполеон. Все желали воспользоваться его присутствием, дабы сохранить в сердцах образ великого мужа. Как скоро он отправился во дворец, обыватели пошли осматривать польские и французские войска, вступавшие в наилучшем порядке и состоянии. Наши молодые люди горят нетерпением вооружиться вместе с единоплеменниками своими".
Энтузиазм охватил всех поляков; город оглашался криками и восклицаниями. Самым ярым энтузиастом явился издатель "Литовского Курьера", Марциновский. Недавний панегирист императора Александра, он вдруг, после вступления французских войск, стал ожесточенным врагом  всего русского и льстецом Наполеона. Он называл его богом, пророком и воскресителем польского народа. Под влиянием мысли об освобождении, граждане, с развевающимися знаменами, вышли навстречу Наполеону и поднесли ему ключи города, значительно впрочем опустевшего. С отъездом императора Александра из Вильны все население бросилось врассыпную. Улицы загромоздились экипажами, нагруженными разным имуществом. Шум и теснота продолжались всю ночь; "зато на другой день, - говорит Шуазёль-Гуфье, - поутру, стало так тихо, точно Вильна превратилась в Венецию". Наполеон остановился в доме, за несколько дней перед тем занимаемом императором Александром. В день вступления в Вильну французский император отправился осмотреть город и его окрестности, приказал тушить мост и провиантские магазины, подожженные отступавшими русскими войсками, приказал устроить батарею на Замковой горе и спустился оттуда к реке Вилии, к догоравшему мосту. Там производилась постройка одновременно трех мостов, из коих один, на плотах, был окончен в присутствии самого императора. Сойдя с лошади, Наполеон сел на бревне, у самого берега, и, вызвав нескольких охотников из бывших с ним уланов, приказал им переправиться вплавь через реку и осмотреть предместья города. В продолжение двух часов Наполеон, сидя на бревне, говорил со всеми имевшими счастье приблизиться к нему. Он говорил об администрации края и, по-видимому, интересовался этим. Ласковое обхождение, - говорит корреспондент "Литовского Курьера", - всем неимоверно понравилось. Вечером, дома всех жителей добровольно и единодушно были освещены, и весь город богато иллюминован.
Вильна уподоблялась тогда военному лагерю и была центром, через который тянулись войска. Солдаты располагались бивуаком посреди улиц; всюду раздавалось бряцанье оружия, звуки труб, ржание лошадей, и слышалась смесь всевозможных языков. "Беспечные французы, - пишет графиня Шуазёль-Гуфье, - удивлялись общему упадку духа и думали, что сумеют уничтожить все встреченные ими препятствия. Они требовали от литовцев: солдат, хлеба и денег, спешили устраивать временное правительство и старались возбудить самолюбие жителей язвительными словами: - У вас нет патриотизма, нет ни средств, ни энергии, - говорили они. Литовцы клялись, что "разорятся, но докажут, что они поляки". "Но какая польза была им из всего этого? Французский Магомет не удостаивал их даже надеждой за веру в него и все пожертвования".
Правда, на одной публичной аудиенции, в виленском дворце Наполеон объявил, в отрывочных, не вполне понятных выражениях, что он пришел восстановить Польшу и что в Варшаве собран сейм для избрания короля. Литовцы, лучше Наполеона, знали, что делается в Варшаве, и что до избрания короля слишком далеко; они знали и то, что Наполеон весьма грубо и презрительно отзывался о литовской аристократии. Вообще он обращался со всеми резко в неделикатно.
На первом балу, данном в Вильне в честь Наполеона, дамы, маршалы и все высокопоставленные лица встретили его у подъезда. Коленкур подставил ему скамеечку, чтобы удобнее было выйти из экипажа. Не поклонившись дамам и даже не повернувшись в их сторону, Наполеон поднялся по ступенькам, устланным шелковой материей, приветствуемый "всегда для него приятными возгласами: да здравствует император!" Войдя в бальную залу, он немного поговорил с дамам и направился к устроенному для него трону: на ковре было поставлено кресло и положена для ног подушка. Отшвырнув ногой подушку и сев на кресло, воскреситель Польши произнес отрывисто, вроде команды: "дамы садитесь". Никто в зале не смел сидеть, когда он стоял. Наполеон оставался на балу недолго. Посмотрев на танцующих, поговорив с окружавшими его придворными маршалами, он, не обращаясь ни к кому, прошел среди дам, и уехал при возгласах: да здравствует император".
На другой день после вступления в Вильну, Наполеон 17-го (29-го) июня делал смотр войскам, принимал дворянство и духовенство, а 18-го (30-го) числа ему был представлен университет. Со студентами он говорил о науках, а с университетским начальством о способе их преподавания. Короче сказать, внимание и слова Наполеона были направлены к тому, чтобы не оставить без внимания ничего, что могло бы склонить население в его пользу. 22-го июня он принимал дам.
- Император Александр, - сказал он им, - вас всех очаровал своей любезностью; остались ли вы хорошими польками? Последнее для него было очень важно, потому что патриотизм польских женщин он ценил более, чем патриотизм мужчин. Наполеон часто говорил, что в Польше только женщина обладает умом и силой воли, и что на них следует, прежде всего, обращать внимание, так как они "всем вертят в Польше".
Разговаривая с одним французским эмигрантом, многим обязанным императору Александру, Наполеон спросил его: - Видели ли вы здесь императора Александра? - Я имел честь являться к нему, - отвечал спрошенный. - Точно ли он управляет сам государством? - Он много работает со своими министрами и все важные дела просматривает сам. - Я не об этом вас спрашиваю. Я желаю знать, ограничена ли его власть Сенатом? Ответ последовал отрицательный. - Почему русские, - спросил Наполеон, - так быстро отступили и не захотели принять сражения под Вильной? Я мог потерять при этом тысяч двадцать. - Быстрое движение французской армии, под начальством славного предводителя вероятно смутило русских, и они не решились вступить в сражение. - Вы ошибаетесь. Мы не быстро двигались; меня заставили потерять много времени напрасно. Я с неудовольствием начал эту войну: она будет стоить много крови. Меня заставил начать ее император Александр, не сдержав условий тильзитского мира. Александру дали в юности плохое направление; у него развились неправильные понятия о филантропии (здесь: человеколюбие, забота об улучшении участи всего человечества), вследствие внушений его наставника Лагарпа. Поверите ли вы, что мне пришлось, во время свидания в Эрфурте, оспаривать его мнение, что избирательное правительство гораздо лучше преемственного. Надо быть Богом, чтобы уметь управлять людьми! Судьба гораздо лучше помогает им (правителям) при наследственном праве, чем могут они устроить сами свои дела. Император Александр не любит этикета, он часто является совсем без свиты. Мой тесть, император австрийский, поступает точно также; он удивился, увидев вокруг меня такую многочисленную свиту; но я ему объяснил, что для французов необходимо выказывать величие, на них надобно действовать внешним блеском. Да и положение мое другое. 
Ему, как пришельцу и похитителю власти, необходимо было поддерживать ее блеском, силой оружия и идти все вперед и вперед, чтобы не лишиться сразу всего приобретенного. Но движение вперед по неустроенному краю и с армией, необеспеченной на продолжительный срок, было невозможно, и Наполеон принужден был оставаться в Вильне 18 дней. В это время он собирал сведения о предстоящем театре военных действий и старался возбудить Литву против России. Наполеон каждый день делал парады, смотры и ученья своим войскам. Он желал показать их блестящее состояние жителям Вильны, толпами собиравшимся поглядеть на императора и его войска. Он не щадил денег и подарков для раздачи разным лицам. "В оба прошедшие воскресенья, - писал "Литовский Курьер", - епископ Коссаковский имел счастье быть призванным во дворец, для служения в императорской часовне обедни, на которой присутствовал император, и вчера получил бриллиантовый перстень, священники-ассистенты разные подарки; прислужники значительное денежное вознаграждение".
Все эти знаки внимания, конечно, приносили плоды, приобретали сторонников Наполеону, но все же не в такой степени, в какой он бы желал. Вообще он был не был доволен ни литовскими, ни варшавскими поляками, что и высказал при приеме депутатов, присланных к нему в Вильну от варшавского сейма. Открытие сейма, было задержано Прадтом. Убежденный в том, что только он один способен говорить при открытии сейма, де Прадт не позволял полякам редактировать самим ни их манифеста, ни акта конфедерации, ни прокламаций, которые должны были быть отправленными в русские провинции, ни даже речей, всегда произносимых на сейме или от имени сейма. Все это де Прадт принял на себя. Проект прокламации был составлен человеком, имевшим гораздо боле таланта, чем у самого де Прадта, но он не хотел позволить публикации этой прокламации без своих поправок. Той же участи подвергся и манифест, по которому сейм должен был приступить к генеральной конфедерации.
"Манифест сейма, - писал де Прадт герцогу Бассано (министр внешних сношений), - мною найден столь дурным, что я должен переделать его совершенно". Относительно акта конфедерации, Прадт писал тому же герцогу: "Я начертил все параграфы, но министр желал длинного вступления, потому что эта форма усвоена с давних пор в Польше. Ваше превосходительство поймет, что я работаю один среди всякого рода лишений, усталости и страданий". Никто не просил его так трудиться, Наполеон, напротив, приказал ему не вмешиваться в дела и вести их так, чтобы все происходившее в Варшаве казалось делом самих поляков. Французский император старался замести следы своих интриг, а его посланник выставлял их напоказ. Наполеону не нравилось подобное вмешательство, и он скоро сознал, что поступил очень неудачно в выборе своего представителя. Он желал, чтобы поляки шумели сами и одни; ему нужна была на всякий случай лазейка, из которой он мог бы выйти чистым и неприкосновенным к делу. Проехав в армию мимо Варшавы, где его ждали, Наполеон сказал публично  депутатам этого города, что пусть поляки в Варшаве шумят и восторгаются, как хотят, что ему приятно всякое увеличение шума.
При таком взгляде император Франции не мог скрыть своего неудовольствия на де Прадта. Он поручил своему министру иностранных дел написать ему, что, по его мнению, речи и адреса, написанные дурным познанским слогом, лучше самой красноречивой болтовни де Прадта. "Ваша речь обольстила меня, - писал герцог Бассано, - но император недоволен ею, и я должен согласиться, что он прав. Его величество полагает, что лучше был бы адрес, написанный в Познани дурным слогом, но явно польским слогом. Я пишу вам это по его приказу и почти под его диктовку".
Самовластные распоряжения де Прадта хотя и шокировали поляков, но они подчинялись ему добровольно, видя в нем представителя того, от кого они надеялись получить вознаграждение за все прежние жертвы, сделанные ими в пользу Франции. Между тем 12-го (24-го) июня появился в Варшаве декрет Фридриха-Августа (короля саксонского), которым, во внимание к чрезвычайным обстоятельствам "настоящей минуты, готовящей польскому народу великое предназначение", высшая власть в герцогств передавалась во власть министров. Совет министров в тот же день назначил создание генерального сейма, который должен был открыться 14-го (26-го) июня. В 7-мь часов утра этого дня все члены варшавского сейма, министры и государственный совет собрались в Замке, откуда отправились в кафедральную церковь св. Яна. Там, по окончании обедни и проповеди, епископ пропел гимн "Veni Creator", и затем все присутствовавшие в церкви отправились в посольскую залу. Сейм открылся провозглашением единогласно старика князя Адама-Казимира Чарторыйского маршалом сейма. Посольская зала соединилась с сенаторской, где были собраны воеводы, и князь Чарторыйский, приняв присягу и жезл - знаки его власти и должности - объявил, что сейм собран и совершенно готов начать свои заседания.
- Польша существует, - сказал маршал, - королевство и нация польская восстановлены.
Вслед за тем князь Чарторыйский объявил, что он получил прошения многих поляков о принятии решительных мер к восстановлению отечества. В числе просьб, по его словам, была и просьба от жителей Литовского края. Передавая ее секретарю сейма для прочтения, князь Чарторыйский скрыл от собравшихся, что прошение составлено в Варшаве и подписано всего 32-мя жителями герцогства, владевшими имениями в западных губерниях России.
"Величайшим признаком благоразумия, - сказано было в этой просьбе, - и лучшим доказательством ревности в важнейших народных делах есть умение пользоваться обстоятельствами и временем, которые меняют дела часто помимо всяких ожиданий. Настоящая минута владеет чувствами польского народа, она исполнена важных событий и выставляет столь великое знамя, какое, еще не видано было историей мира. Из всех стран нашего края несется к вам, собранные счастливым случаем представители польского народа, голос глубокого чувства. Оглянитесь, - говорит он, - в настоящую минуту на все, что вас окружает, многоуважаемые мужи, и собственное чувство ваше укажет вам ваше великое значение. Мы сказали себе с твердым убеждением: надо возвратить отечество, и надо завещать его внукам. Небо посылает счастливое время для того: собрался сейм, который может служить опорой для наших желаний и усилий. Приглашаем вас, именем нашим и именем нашего потомства, заняться великим делом восстановления отечества. Не время развлекаться текущими делами, облегчением нынешних нужд, вопросами частными! Честь, любовь к отечеству, голос народа возлагают на вас в настоящую минуту другие обязанности; обратите же к ним свою мысль и будьте мужественны! Никто безнаказанно не может отказываться от счастливых обстоятельств. Теперь или никогда!.."
Жаркими защитниками подписавших эту просьбу явились; епископ венгерский, воеводы: Замойский, князь Яблоновский и Выбицкий. Последний предложил избрать особую комиссию, которая обсудила бы все дело. После долгих споров и прений комиссия была назначена, и ей было поручено представить план  действий сообразный с тогдашними обстоятельствами.  Комиссия представила проект акта конфедерации, который был немедленно одобрен и принят.   "Собравшись на сейм в Варшаву, - сказано было в акте конфедерации, - и в полном числе членов, сейм составляющих, в настоящих обстоятельствах, когда все, что нас окружает, изумляется происходящему; укрепясь врожденной в сердцах наших любовью к отечеству, напоминающей нам, что весь народ ждет от нас успешных мер, что на нас обращены глаза всего света, что потомство, судя по законам нашим, определить нам, по беспристрастному приговору, благословление или проклятие, желая основательно рассмотреть и вникнуть во все величие столь важного дела, доверили мы означенной чрезвычайной комиссии представить нам положение вещей, а равно и способы, могущие скорейшим образом обеспечить бытие и пользы наши в посланных ныне от неба обстоятельствах. Оправдалось достаточно ожидание наше. Комиссия ознаменовала теплые чувства и соблюла наисвятейшие права народа польского, показав, куда и какой дорогой нам надлежит стремиться".
Основываясь на этом указании, сейм решил вступить безотлагательно в составление генеральной конфедерации. "Но дабы явнее и несомнительнее доказать непорочность и святость побуждений, целей и намерений наших, объявляем торжественно перед Богом святым и всем польским народом, что, нося единое имя, питая в сердце единую жажду возвратить паки в одно целое, несправедливейшим насилием отторгнутые части отечества и доставить ему древнее его бытие и благоденствие, устраивающаяся ныне генеральная конфедерация не обращать внимания на тех, которые отечеству смертельные наносили раны, не откроются в недрах его пытки и комиссии для сыска одних, для преследовали других и к бедствию всех вообще".
Конфедерация обещала не заниматься работами законодательными или судебными, но исключительно великим делом восстановления отечества и "благороднейшей обязанностью сохранять и увеличивать народное ополчение, в чистейшей беспорочности и суровой силе"…
"Поляки! Вы, которых мы еще не видали, а видеть среди себя страстно желаем, судя о ваших чувствованиях, которые наполняют наши сердца, мы взываем вас, именем общей матери, соединить силы с нами на спасете ее. Не обратим глаз наших на прошедшее, разве для того только, чтобы преисполниться ужасом к оному, а не для того, чтобы следовать тому, что было при насильственном правлении, но чтобы оного избегать. Все прошедшее предается забвению. Возрождающееся отечество всех сынов призывает к сердцу своему. Для заслуг и славы новые открываются всем поприща. Подадим себе братские руки, и справедливое небо добродетельным усилиям не откажет в награде. Оно воскресит то счастливое время, когда воинство, рыцарские щиты и народные знамена украшались Белым орлом, то время, когда на плодоносных жатвах здравствует! Польша восстала!"      
После такого предисловия, изложенного в акте, собравшиеся постановили: 1) Сейм преобразовывается в генеральную конфедерацию; 2) Конфедерация объявляет, что Королевство Польское восстановлено и народ польский в одно целое соединен; 3) К конфедерации присоединяются все сеймики и свои акты присылают генеральной конфедерации; 4) Все поляки поголовно призываются и обязываются принять участие в конфедерации; 5) Все части Польши приглашаются вступить в конфедерацию, по мере того, как отдаление неприятеля даст им возможность к тому; 6) Все офицеры, солдаты, чиновники гражданств и военные, родом поляки, живущие в польских владениях России, несправедливо удерживаемые под ее властью, призываются оставить службу той Империи; 7) Все военные будут помещены в польских рядах, а гражданские чиновники могут быть определены на соответственную степень в польском гражданском правлении; 8) Все сословия: духовное, гражданское и военное разглашают каждый у себя о разумности и цели конфедерации. С этою целью епископы рассылают пастырские листы, а все остальные распространяют акты, касающиеся конфедерации, могшие ободрить народный дух; 9) Все члены сейма обязаны озаботиться о таком же распространении.
Конфедерация передала свою власть генеральному совету, местом пребывания которого была Варшава и постановила послать депутацию к королю саксонскому, с просьбой дозволить приступить к польской генеральной конфедерации. Одновременно с этим решено было послать депутацию и к Наполеону "для представления ему акта конфедерации и с просьбой, чтобы он освятил своим мощным покровительством колыбель возрождающейся Польши".
"Конфедерация обязывается торжественно перед небом и землей и именем всех поляков, что доведет до конца и всеми зависящими от нее средствами усовершенствует великое дело, ею поднятое. Конфедерация объявляет, что в нынешних обстоятельствах, когда все ее труды и все усилия к тому лишь только начинаются, чтобы возобновить отечество и восстановить все его части, нельзя будет считать добрым поляком и хорошим обывателем того, кто бы пожелал выискивать в прошедших временах поводы к распрям или к какому-либо разделу; одним словом, того, кто позволил бы себе какой-либо шаг, могущий бросить семя раздора в общем отечестве". В таком виде акт конфедерации был отправлен с депутатами в Вильну.
Как только составилась конфедерация и власть была передана генеральному совету, сейм  разошелся. Этот его скорый роспуск показался происшествием столь чрезвычайным, что все посчитали, что сейм распущен  по приказанию Наполеона. В действительности это  произошло по проискам де Прадта, вмешивающегося во все. На заседании сейма тщеславный прелат занимал место между сенаторами и троном, что было не слишком блестящим предзнаменованием будущей самобытности и самостоятельности поляков. Наполеон желал, чтобы сейм продолжал свои заседания, чтобы в то же время собиралось как можно более частных конфедераций, словом, чтобы поднялся весь польский народ. Но де Прадт думал совсем иначе. Он рассудил распустить сейм, соединявший в себе законодательную и исполнительную власти, находя стеснительным для себя его существование. Прадт желал, чтобы власть оставалась в руках министров, и следовательно в его собственных. Французский чрезвычайный посол поступил в этом случае, самопроизвольно. Он не только не имел на то полномочий, но даже действовал противно данным ему инструкциям. Наполеон удивился такому поступку, но энтузиазм варшавских поляков, увидевших чужое вмешательство, значительно охладел, и де Прадту пришлось уверять в противном.
"Сейм разошелся сегодня, - писал де Прадт герцогу Бассано, - нельзя изобразить того восторга, который охватил всех поляков относительно императора. Вчера его имя не переставало греметь по всему городу, и восклицания возобновлялись при всяком удобном случае. Все, чего желает император, все, что он пожелает внушить, будет принято и исполнено беспрекословно. Я более всего хлопочу о том, чтобы положить в их речах, в их актах границы и пределы излияния этих чувств. Они (поляки) слишком быстры и живы для того, чтобы их не останавливать"..
В другом месте де Прадт говорит, что поляки могут зайти слишком далеко, если их не удержать. Действительно, сейм этот представлял зрелище, подобное прежним польским сеймам. По словам Биньона, с объявлением маршалом о восстановлении Польши, глазам наблюдателя представилась великолепная и вместе странная картина. Крики радости раздавались повсюду; поляки обнимались, поздравляли друг друга и украшали себя национальным цветом. Много было пламенного энтузиазма, много речей, много шума и блеска, но вместе с тем много тайных раздоров, интриг, тут же появившихся, и соперничества. Указывая на это, де Прадт счел своей обязанностью дать совет герцогу Бассано по поводу отправки депутации в Вильну.
Нужно, - писал он, - переделать все речи, который не могут быть представлены публике, в том виде, в каком они произносились. Вообще все, что происходит от этих поляков, est hors de toute regie de gout et de toute mesure* (*вне всяких ограничений и мер (фр.)).
29-го июня (11-го июля) герцог Бассано представил Наполеону депутатов польского конфедерационного сейма. Депутацию составляли сенаторы: Выбицкий и Соболевский, граф Станислав Солтык, граф Владислав Тарновский, граф Игнатий Стадницкий, Станислав
Александрович, Александр Бнинский и Матвей Водзинский. К сожалению, для поляков, депутация была отправлена поздно и неудачно. Наполеон был недоволен актом конфедерации, включившим воззвание к полякам, находящимся в Австрии, с которой он заключил союз и желал остаться нейтральным. Он хотел от поляков только ополчения в Варшавском герцогстве и Литве. С этой целью он и оставил де Прадта в Варшаве, а барона Биньона призвал в Вильну; оба они должны были стремиться к тому, чтобы поляки как один человек восстали против России. Но в Варшаве поступили так, как будто Польша была уже окончательно восстановлена в старинных пределах, а Биньон хотя и составил в Литве, нечто вроде конфедерации и особое временное правительство, но они не принесли Наполеону никакой пользы. При переходе через Неман, он объявил в приказе войскам, что они вступили в неприятельскую землю. Французы стали смотреть на Литву как на враждебную им страну, грабили и разоряли ее. Литовцы не ожидали этого от своего избавителя и как в начале, полные энтузиазма, шли навстречу ему, так позже обиженные, разоренные и ограбленные бежали в леса, бросая свое достояние и спасая только жен и детей.
- Наше вступление в Литву, - говорил впоследствии сам Наполеона, - совершилось под влиянием самых плачевных предвещаний. Проливные дожди расстраивали нашу конницу, питавшуюся одной пшеницей и стоявшую на биваках под настоящим потопом. Артиллерийские лошади гибли целыми упряжами. Я нашел вынужденным бросить сто орудий и 500 фур, за неимением коней. В одном виленском округе лежало по дорогам до 5000 павших лошадей. Продовольствие войск было сопряжено с величайшими затруднениями, и беспорядок, возникший от прохода трехсот тысяч солдат, породил множество беглых и отсталых. Их число сих доходило в конце июня до тридцати тысяч человек. Все это подавало повод к размышлению.
Беглые и отсталые разбрелись по огромной площади и мародерничали. Жители разбежались; страна опустела. Для прекращения беспорядков Наполеон учредил в Вильне комиссию, возложив на нее обязанность предавать суду бродяг и грабителей. Комиссия  эта мало помогла. Жители Литвы, видя сумятицу в рядах "великой армии", став жертвой ее насилий, не думая о конфедерации, желали скорейшего освобождения от неприятеля. Только высший класс и некоторая шляхта следовали советам барона Биньона. С другой стороны, Наполеон, расстроенный значительными потерями до сражения и беспорядками в тылу армии, перестал думать о варшавских и литовских поляках и боялся только раздражить Австрию в такую минуту, когда желал получить от нее, кроме корпуса Шварценберга, еще другой корпус в помощь таявшей великой армии. Для достижения цели ему пришлось охладить поляков, и прибывшая депутация представила ему к тому весьма удобный случай. Прежде всего, он потребовал от депутатов приготовленную ими речь. Она была написана архиепископом и не одобрена. Речь, приготовленная графом Станиславом Потоцким, была также признана неудовлетворительной. Тогда воевода Выбицкий, бывший первым депутатом, произнес речь, которая, по мнению Шлоссера, была составлена при участии Биньона.
- Всемилостивейшй государь! - говорил Выбицкий, - сейм Варшавского герцогства, собравшийся по приближении могущественной армии вашего императорского величества, употребил всевозможное старание, дабы воины ваши ни в чем не терпели недостатка. Но вместе с тем чувствовал, что пришло время требовать вознаграждения за нанесенные нашему народу обиды и привести в исполнение высокие его намерения. В таком удостоверении сейм единогласно составил генеральную конфедерацию и, признавая незаконными все самовольные и наезднические (?) действия, лишившие народ наш самобытности, объявил, что все права возвращены Польше...
…Когда Польша находилась в затруднительном положении, она всегда, в продолжение трех почти столетий, обращала взоры свои к Франции - великодушному и сильному народу. Но исполнение наших желаний предоставлено Провидением основателю четвертой династии, великому Наполеону, для которого политика трех столетий была предметом одного мгновения, и едва измеримое пространство от юга к северу обнято одним его взглядом. Всемилостивейший  государь! Представляя вашему величеству акт конфедерации, провозгласившей возрождение и существование Польши, возобновляем перед лицом вашего величества торжественнейший обет, что соединением всех желаний, всех усилий наших и, если нужно будет, пролитием крови до последней капли, стараться будем привести в исполнение намерение наше. Столь великое намерение увенчано будет желаемым успехом, ежели ваше величество удостоит нас могущественного вашего покровительства.
Эта речь, полная просьб, лести, надежд, не была удостоена разрешительным ответом Наполеона. В ответе своем он хотя и польстил депутатам, и в лице их и всей польской нации, но холодность его не была ни для кого тайной: поляки не того ожидали. Они заявили Наполеону, что провозгласили уже возрождение Польши и просили его подтверждения этого факта, но император отвечал им, что ему очень приятно видеть, что поляки шумят, кричат и вооружаются поголовно, в надежде на восстановление своего отечества.
- Я выслушал с участием, - говорил Наполеон депутатам, - все то, что вы мне сказали. Если бы я был поляк, я чувствовал бы и действовал так, как вы, и так, как вы, поступил бы на варшавском собрании. Любовь к отечеству, есть первейшая добродетель образованного человека. В моем же положении, я должен обращать внимание на разные отношения и исполнять многие обязанности. Если бы я царствовал во время первого, второго или третьего раздела Польши, то я вооружил бы весь народ мой для доставления вам помощи. И как скоро победы доставили мне возможность возвратить столице вашей и некоторым провинциям древние права ваши, я исполнил это с любовью, не продолжая, однако же, войны, дабы пощадить кровь моих подданных. Люблю вашу нацию. В продолжение шестнадцати лет воины ваши сражались подле меня на полях Италии и Испании. Одобряю все, что вы сделали. Уполномочиваю вас ко всем усилиям, какие намереваетесь употребить, и сделаю все, что только от меня зависит, для поддержания ваших намерений. Если усилия ваши будут единодушны - можете питать надежду, что заставите врагов ваших признать права ваши. Но в этих обширных и столь удаленных провинциях только от единодушных усилий всех жителей можете ожидать желаемого успеха. Я говорил вам тоже самое, когда в первый раз явился на вашей земле. Теперь должен еще прибавить, что я гарантировал императору австрийскому целость его владений и не могу допустить и уполномочить вас ни к каким действиям или движениям, клонящимся к нарушению спокойствия оставшихся в его владении польских провинций. Пусть Литва, Самогития (совр. Жемайтия, область в Литве), Витебск, Полоцк, Могилев, Волынь, Украина и Подолья одушевляются тем духом, который я нашел в Великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше Дело. Оно вам вознаградит эту преданность к отечеству, расположившую всех в вашу пользу и доставившую вам мое уважение и покровительство, на которое вы, во всяком случае, должны полагаться.  Итак, мужайтесь, поляки, надейтесь на помощь Божию и милость императора, который, впрочем, ничего не обещает, - вот смысл речи Наполеона.
Такой неясный и уклончивый ответ, по мнению де Прадта, все испортил, - депутаты смутились и охладели. Холодность их сообщилась всей Польши, и с этого времени невозможно было воспламенить поляков так, как хотелось бы Наполеону. В тот же самый день, когда представлялись депутаты из Варшавы, Наполеон принимал депутацию и от Самогитского (Жмудского) княжества. Гелгуды, Биллевичи-Бяллозоры, Иеленские и другие, по выражению "Литовскаго Курьера", благомыслящие сыны отечества", прибыли с покорностью к Наполеону, как только узнали о занятии "Гедиминовой столицы (Гедиминовичи - правящая династия Великого княжества Литовского и общее название княжеских родов Литвы, Белоруссии, Польши, России и Украины, восходящих к родоначальнику Гедимину), дабы как можно скорее изъявить и разделить счастье с обывателями виленского воеводства. Император разговаривали с ними о разных подробностях, относящихся до их края. Каждое его слово принималось с восторгом поляками.  Вильна в это время представляла необыкновенное оживление. Кроме двора Наполеона в стенах ее находились первейшие и знатнейшие поляки. Воодушевленная молодежь спешила под польские знамена. В почетной гвардии встречаются имена Огинских, Пилсудского, Платера, Рено, Ромера, Хлеинского, Леневича, Чарковского, Поморацкого и других. В литовской гвардии, бывшей под начальством Конопки, встречаются имена менее известные: Нарбуты, Михайловские, Абрамович, Вепржовский и другие. Должно надеяться, говорили поляки, что литовская гвардия Конопки будет искать первого случая отличиться так, как отличилась польская гвардия графа Красинского (Винценты Корвин Красинский (Викентий Иванович Красинский) - граф, польский, французский и русский генерал, участник Наполеоновских войн) при Сомосьерре и Бенавенте. 
Не смотря на всю неблагоприятность ответа Наполеона на речь Выбицкого, варшавские поляки все еще надеялись на лучший исход, на лучшую будущность. Эта надежда вызвала постановление, по которому конфедерация, выслушав рапорт депутатов, посланных к Наполеону, постановила: "слова, произнесенные императором на речь сенатора Выбицкого, написав золотыми буквами на мраморной доске, поместить в зале сената, против трона. День 29-го июня (11-го июля), в который Наполеон принимал делегатов конфедерации, праздновать ежегодно, а на медали, установленной в память этого дня, означить 29-го июня (11-го июля) и 16-го (28-го) июня - день, в который составилась конфедерация.
Такими действиями поляки хотели ободрить себя и польстить Наполеону. "Литовский Курьер" употреблял все силы, чтобы воодушевить поляков западных наших провинций. Он пускал в ход ложные известия о победах Наполеона и неудачах русских войск. Литовские дамы не отставали в общем движении. Прекрасный пол, имеющий столь сильное влияние в стране, старался обратить внимание польского юношества на военное поприще, от которого зависела слава и честь польского народа.
По словам "Литовского Курьера", польские женщины выражали желание сами принять фактическое участие в военных действиях. 11-го (23-го) июля явились в Варшаве к князю Чарторыйскому молодая, замечательной красоты украинка (Ukrainka), одетая в уланское платье. Она принадлежала к одной из известных фамилий и заявила, что, узнав о начавшихся неприятельских действиях, пожелала разделить со своим мужем, служившим уже в польской армии, все случайности и опасности. Сообщив о своем намерении подругам, она нашла очень много последовательниц. По ее словам, цифра желавших составить польский женский легион достигла до 200, но "на первый случай она согласилась взять с собой только тех, коих намерение было столь же сильно, как ее собственное, и потому она соединилась только с 15-ю женщинами, за которых отвечает, как за самое себя. Князь Чарторыйский рукоплесканием одобрил ее намерение и мужество. "Литовский Курьер" поспешил известить о таком подвиге польской патриотки и приглашал других следовать ее примеру. 
С удалением русских гражданских чиновников и со вступлением французской армии в Вильну, Наполеон приказал привести в исполнение постановление об устройстве края, оставленного русскими. По примеру Варшавского герцогства и в Литве решено было собрать сейм, а до того времени поручить управление краем временной Верховной комиссии, состоявшей из семи членов, в том числе и императорского комиссара барона Биньона.
Власть комиссии распространялась на губернии: Виленскую, Гродненскую, Минскую и Белостокскую область. Под председательством каждого из членов учреждены комитеты: продовольствия, полиции, финансов, юстиции, внутренних и духовных дел, просвещения и военный. Словом, Литва получила на бумаге полную государственную организацию. На паперти виленского кафедрального собора, в 11 часов утра 2-го (14-го) июля, собралось духовенство и все городские цеха. Толпа народа окружала собор. Население собралось в этот день приветствовать вновь учрежденную комиссию.  В 12 часов дня депутаты будущей конфедерации, члены верховной комиссии, представители администрации и академии, мэр с членами муниципалитета, чиновники, старшины национальной городской гвардии и все прочие власти отправились церемониальным шествием из дворца в кафедральный собор, где была отслужена обедня и пето "Те Deum Laudamus" (Тебе Бога хвалим). Французские войска стояли внутри церкви; только что сформированная литовская гвардия поместилась на ступеньках большого алтаря; почетная гвардия окружала престол, предназначенный для Наполеона. Литургия совершалась при звуках музыки. Во время освящения даров гвардия взяла на караул. Прелат Длусский говорил проповедь на текст: "Господь послал своего ангела для освобождения невинности из рук Ирода". В конце проповеди он объявил, что поляки должны почитать такого посланника небес и любить свою родину; что жертвами для отечества и возвращением к обычаям Казимиров и Сигизмундов должны загладить свои грехи. Стоявший вокруг церкви народ все время кричал: "да здравствует Наполеон, избавитель поляков!"
Там же в церкви председатель временной комиссии говорил речь и читал акт генеральной конфедерации. По прочтении воззвания, председатель временной комиссии объявил, что она, желая ознаменовать память этого дня, вознамерилась дать приданое двум девицам по тысяче злотых и выдать литовку за поляка и польку за литовца, в знак соединения в сей торжественный день обоих народов. Скоро приискалась первая чета и немедленно была соединена браком. По окончании церковной церемонии, все отправились к герцогу Бассано, министру иностранных дел Наполеона, чтобы вручить ему конфедерационный акт, для представления его французскому императору.
На площади было приготовлено угощение для народа, продолжавшееся от 4 часов пополудни до 9 вечера. Водка и пиво были раздаваемы в изобилии, и упившийся народ, гуляя всю ночь по улицам, кричал: "да здравствует Польша! Да здравствует ее мститель! Да здравствует его непобедимое войско!" Вечером ратуша и город были блистательно иллюминованы. В театре дано безденежно представление любимой поляками пьесы "Краковяки", и в конце концов Вильна закончила этот день на бале у графа Паца, с великолепным освещением, транспарантами, надписями и тому подобными затеями. Над воротами дома Паца, между множеством плошек виден был транспарант, на котором Наполеон указывал рукою на Геркулеса и женщину в польской короне, освобожденную от цепей, на фурий, завидующих ее счастью, и на орла, с высоты поражающего их громом. Вообще, во всех иллюминациях и транспарантах доставалось нашему двуглавому орлу, которого литовский всадник обыкновенно рассекал на части или передавал во власть польского Белого орла.
"На бале, - пишет один из присутствовавших, - проводили время очень весело, в надежде будущего счастья. Прибывший неожиданно, император весело присматривался к национальным танцам, пляскам и милостиво разговаривал со многими. По удалению императора, остался министр его, герцог Бассано. За столом, во время ужина, хозяин предложил тосты: за здравие его величества, генеральной польской конфедерации и за честь французских и польских войск. Бал продолжался до пяти часов. Тем кончилось празднество восстания народа, представляющего обширное поле к соединению всех усилий для достижения общей цели".
В ночь с 4-го на 5-е июля, Наполеон выехал из Вильны. "Как ни прискорбно для нас, - писал "Литовский Курьер", - отсутствие избавителя нашего, мы, однако утешаемся надеждой, что удаление его еще более удалит врагов наших. Еще не прошло месяца с прибытия нашего мстителя, а поляки уже освобождены от Немана до Днепра от Двины до Припяти".
В Вильне остался герцог Бассано для ведения дипломатических сношений с иностранными державами и для надзора за ними. Ему было поручено главное управление Варшавским герцогством и западными нашими губерниями, формирование в них войск, заготовление
запасов для армии и переписка с отрядами, оставленными Наполеоном на флангах и в тылу. Бассано служил звеном, связывающим Европу с Наполеоном, шедшим вглубь России.
"В Вильне остались и чужестранные посланники при Тюльерийском дворе, приглашенные из Парижа сопутствовать Наполеону в его походе (пишет Михайловский-Данилевский). Поход ожидался блестящий, быстрый; но ожидания не оправдались, лишние глаза были некстати, и Наполеон предпочел оставить их в Вильне. Сам он отправился в Свенцяны (совр. Швенчёнис, город в Литве) и затем в Глубокое. Стараясь не допустить соединения наших 1-й и 2-й армий, Наполеон отправил 50-тысячный корпус Даву наперерез армии князя Багратиона по направлению к Могилеву.
Узнав о приближении неприятеля к этому городу, все чиновники 7-го июля, в воскресенье,  собрались к гражданскому губернатору графу Дмитрию Александровичу Толстому с просьбой разрешить им уехать из города. Многие просили лошадей и экипажи для отправления казенных дел и сумм; но губернатор отказал и обнадежил собравшихся в безопасности их положения, говоря, что в скором времени должен прибыть корпус генерала Раевского. Для получения же достоверных  сведений, граф Толстой выслал полицеймейстера с командой из 30 человек внутренней стражи для открытия неприятеля. Они дошли до первых французских пикетов, взяли одного пленного, от которого и получили достоверные сведения о приближении Даву. В 7-м часу вечера жители узнали, что неприятель находится в 13 верстах от города. На вопрос населения, что делать? губернатор отвечал, что, не имея никаких приказаний, он считает необходимым, чтобы все оставались на своих местах.
На другой день, в  4 часа утра, за Виленской заставой показались неприятельские разъезды и были храбро встречены внутренней стражей. Бой был неравный, стража принуждена была отступить, и Даву вошел в город через Шкловские ворота. Губернатор гр. Толстой оставался в городе до последней минуты и уехал, не успев выслать своего малолетнего сына, который во время занятия Могилева неприятелем оставался у одного священника под чужим именем. С отъездом губернатора начались беспорядки в городе. Могилевский маршал Маковецкий и быховский - Кригер приняли на себя устройство торжественной встречи. Они силой выгоняли жителей из домов и приказывали им кричать: "виват Наполеон!" Городской голова, после нескольких пощечин, полученных им от Кригера, купил наскоро крошечный хлеб в еврейской пекарне, и поднес его Даву от имени города. Он, прежде всего, потребовал доставки продовольствия и, обратившись к губернскому прокурору Вакару, спросил его, сколько он может поставить хлеба и мяса.
- Моя должность, - отвечал спрошенный, - по части правосудия, а не по поставке провианта и фуража. Даву остался недоволен таким ответом. - Здесь нет никакого порядка, - сказал он и приказал, чтобы все жители пекли хлеб, конечно, из своих запасов.
Принимая оставшихся в городе чиновников и дворян, маршал Франции выразил им свое удивление, что не находит в губернии того  энтузиазма и польского духа, который он видел в других губерниях. Поэтому он предостерегает сторонников России от вредной деятельности.
Учрежденная для управления губернией временная комиссия, составленная из поляков, под председательством графа Пакоши (поль. Pakosz?), 13-го июля отправила следующее отношение к могилевскому архиепископу Варлааму (Шишацкий), оставшемуся в городе: Сия комиссия, составленная по повелению маршала великой армии войск французских и соединенных, принца Экмюльского и многих орденов кавалера, оповещает сим вашему высокопреосвященству, что завтрашнего дня в 9 часов, т. е. 26-го июля по новому календарю, в здешней, греко восточной  соборной церкви  в обязанности будет всего могилевского духовенства, дворянства и прочих состояний греческого исповедания учинить присягу на верность французскому императору и итальянскому королю, великому Наполеону, и совершить вам самим лично, яко первенствующему архипастырю губернии Могилевской, божественную литургию, поминая отныне в оной, как равно и благодарственном ко Всевышнему молебствии, вместо императора  Александра, - французского императора и итальянского короля, великого Наполеона, - каковой долг безотлагательно исполнен был с приличным торжеством; равно и во всех приходах епархии вашей послать от себя повеления и о последующем сию комиссию уведомить.
Человек твердого характера и стойких убеждений, архиепископ Варлаам, на 63 году жизни, изменил долгу присяги (5 декабря 1812 года император Александр I повелел устранить Варлаама от управления епархией и произвести на месте, через архиепископа Рязанского Феофилакта (Русанова), "вернейшее исследование" о его действиях в условиях оккупации Могилёва французами. 1 мая 1813 года император утвердил доклад Святейшего Синода о лишении архиепископа архиерейского сана и священства. Чин снятия сана совершил архиепископ Михаил (Десницкий) 29 июня 1813 года (по др. сведениям, 12 июня) в кафедральном Спасском соборе Чернигова, после чего Варлаам простым монахом отправлен в Новгород-Северский Преображенский монастырь. После расстрижения Варлаам постоянно заливался слезами. В последние годы жизни он сделался раздражительным и от плача потерял зрение. Реабилитирован в 1935 году). Архиепископ Варлаам, - говорит Носович (Иван Иванович, русский лексикограф), - сколько сам был деятелен и неутомим, столько же строг и взыскателен ко всем подчиненным, уклонявшимся от путей правды. Он любил правоту, не любил лукавства и лести, особенно в духовных лицах. Он был строгий монах, никогда не употреблявший мясной пищи и никаких напитков. Я знал это потому, что с сентября 1808 по 1812 год имел квартиру у архиерейского повара. В великий пост он даже и рыбы не употреблял, а ежедневной его пищей была гречневая каша с постным конопляным маслом и какой-либо суп с боровиками. Однажды во время Петрова или Спасова поста, он поставлен был в необходимость быть на обед у губернатора, где особенно для него приготовлены были постные блюда. Блюдо со свежей рыбой ему показалось отлично сготовленным, почему на завтрашний день он послал своего повара к поварам губернатора учиться приготовлять свежую рыбу. Повар, подучив урок и возвратившись к преосвященному, сказал: "я это средство знаю, но вы владыка не согласитесь есть; она готовится на бульоне". Преосвященный Варлаам захаркал и заплевал, говоря: "Ах! они, окаянные, оскоромили меня в пост".
Варлаам был предан святительскому своему долгу, не общителен с гражданскими властями губернии и потому многим из них был не по сердцу и прежде всего губернатору графу Дмитрию Александровичу Толстому. С первого своего вступления на Могилевскую паству, Варлаам приблизил к себе молодого священника Иоанна Стратановича, прикинувшегося скромником. Он сделал его ключарем Иосифскаго кафедрального собора, членом консистории и протоиереем. Впоследствии доходившие жалобы на несправедливые поступки Стратановича с клиром, взятки и нетрезвое поведение заставили Варлаама лишить его своего доверия (Стратанович впоследствии во многом оговаривал Варлаама). Архиепископ назначил строгое следствие как раз перед вступлением неприятеля в Могилев. - Я, - пишет Носович, - окончил курс богословских наук в Могилевской семинарии в конце июня 1812 года и, ожидая случая ехать домой, пробыл в городе до 8 го июля и тогда же слышал, что преосвященный Варлаам собирался выехать в маленькое имение или фольварок, в Мстиславском уезде, но губернатор Толстой воспретил этот выезд и даже приставил стражу. Все жители знали это и принимали участие в Варлааме, как в своем пастыре, очень сожалели о таком препятствии удалиться и даже губернатора считали изменником. Из Могилева я вышел пешком 8-го июля в 10 часов утра, в виде прогуливавшегося, ибо на лошадях по приказанию губернатора никого не пропускали к выезду, особенно через мост на Днепре. По справедливости судя, граф Толстой, как православный начальник губернии, должен был, во время приближения неприятеля, дать владыке-старику средство удалиться из Могилева, но здесь были какие-то виды у губернатора задержать Варлаама.
Оставшись сам в городе, архиепископ не смотря на просьбы духовенства позволить удалиться из Могилева, приказал им оставаться в городе: - Я остаюсь и вам всем оставаться, - сказал он ключарю Стратановичу... Последний, потребованный в 12 часов пополудни 13-го июля, получил приказание от Варлаама нарядить на следующий день священников для служения с ними в соборе и принесения присяги. Ни сам Наполеон, ни маршал Даву, не имели ни малейшей надобности требовать от архиепископа Варлаама со всем его духовенством, ни от католического даже духовенства присяги. Но это была проделка поляков. Они сделали это для того, чтобы православные священники, поколебленные присягой, не внушали, подобно католическим ксендзам во время войны и безначалия, своим прихожанам восстать против помещиков латинского исповедания и истребить их до конца.
Как бы то ни было, но Варлаам, посоветовавшись с консисторскими членами и генерал-майором Хоментовским (Михаил Яковлевич?), решился присягнуть, чтобы, как показывал впоследствии, спасти паству от преследования, а храмы Господни от посрамления и разорения. Секретарь могилевской консистории Демьянович уговаривал Варлаама не делать этого, указывая, что Франция еще не завладела окончательно Белоруссией; что, если Белоруссия опять будет под державой российской, нас тогда будут судить.
- Ты думаешь, - отвечал Варлаам, - что Россия будет благополучна? Пусть будет благополучна; я один тогда буду несчастен.
Во время присяги церковь была похожа на "военную ставку": в два ряда стояли вооруженные войска от самого алтаря до выходных дверей, а барабанный бой, кстати и некстати, заглушал всех. По окончании службы, духовенство и все собравшиеся подписали следующую присягу, которая предварительно была громко прочтена: "Я ниже поименованный клянусь Всемогущим Богом в том, что установленному правительству его величества французского императора и итальянского короля Наполеона имею быть верным и все повеления его исполнять и, дабы исполняемы были, стараться буду".
Присяжные листы подписывались кто и как желал. Губернский прокурор Вакар (Алексей Григорьевич) написал: "в том, что не буду вредным, подписуюсь (Рассмотрев обстоятельства дела, Вакар впоследствии был полностью реабилитирован. Могилёвским губернским прокурором оставался до 1815 года, после чего ушёл в отставку). После присяги служили обедню и молебен, причем поминали: "великодержавного государя императора французов и короля Италии, великого Наполеона, и супругу его императрицу и королеву Марию- Луизу". В тот же день. 14-го июля, по приказанию преосвященного, от консистории посланы были во все места, занятые неприятелем, предписания произвести присягу французскому императору и об исполнении донести. На отношении временной комиссии Варлаам написал: "Для достодолжного по сему исполнения, учинить со всей поспешностью всем подчиненным местам и лицам подробные предписания, а в комиссию ответное изготовить". В те места, откуда долго не получалось уведомлений о присяге, консистория предписывала по два и по три раза о скорейшем исполнении. Вслед за тем по требованию временного правительства было предписано, чтобы в городе от захождения до совершенного восхождения солнца в церквах в колокола не звонили, да и днем к обедне и вечерне звонили бы тихо и непродолжительно; чтобы крестьяне повиновались помещикам, не исполняли повелений русского правительства, но во всем вспомоществовали французской армии.
При посвящении в священники и дьяконы, поставляемые присягали не императору Александру, а Наполеону. За этим Варлаам особенно следил. Когда до него дошел слух, будто бы могилевской городской Воскресенской церкви священник Андрей Добровольский, 22-го июля, по совершении литургии и молебствия, поминал государя и весь царствующий дом, то архиепископ приказал произвести о том строжайшее дознание. Добровольский дал подписку и даже привел свидетелей, двух мещан, что этого не делал, но, согласно повелению начальства, поминал Наполеона.
В день именин Наполеона и рождения его супруги были совершаемы в Могилевском соборе и других церквах города торжественные богослужения, причем для наблюдения за тем, чтобы приказание архиепископа было исполнено, во все церкви были посланы его "надзиратели". В соборе в оба эти дня священник Пьючевский говорил проповеди, сочиненные самим Варлаамом. В проповеди между прочим говорилось о вседействующем промысле Божием с обращением к императору французов таких слов: "На ком более действует Всевышний Промысел, как не на великом Наполеоне? Предприятия его чрезвычайны, подвиги велики, дела пресловуты; события дальновидных его намерений приводят в удивлению всю вселенную".
Принужденные предписаниями две трети могилевского духовенства присягнули на верность врагу отечества, а городское духовенство все без исключения. Но следует заметить, что, дав присягу, сельское духовенство не исполняло ее.
- Тяжко грешит Орест (?), - писал Носович, - говоря, якобы в сельских церквах наблюдаемо было при богослужениях поминание Наполеона. Я доподлинно знаю, что все православное духовенство, от уездных городов до приходских сельских церквей, Варламову присягу считали за вынужденную насилием и везде при богослужении поминаемо было имя Святейшего Синода и государя Александра и, в течение четырех месяцев быв много раз при богослужениях, нигде не слышал я поминания Наполеона. Скажу при этом, что во всей Могилевской губернии  господствовало мнение, что Наполеон есть Антихрист.


продолжение следует...
Наверх