Николай Дубровин. Русская жизнь в начале XIX века (1810-1818)

Меры, предпринятые Барклаем-де-Толли к обучению войск и облегчению солдатской службы. - Состав офицеров. - Низкий уровень их образования. - Средства к его поднятию. - Быт офицеров и солдата. - Дисциплина и ученье. - Сознание офицеров в необходимости изучения военной истории. - Образование с этой целью общества в Измайловском полку. - Издание подполковником Хатовым "Опыта общей тактики". - Всеобщая ненависть к Наполеону. - Появление комет. - Патриотическое настроение.

Деятельный и неутомимый, приобретший опыт в предыдущих кампаниях, Барклай-де-Толли, со дня назначения своего военным министром, обращал особенное внимание на живую боевую силу России и на нравственную подготовку войск. - Главное в военных экзерсисах занятие солдата, - писал он, - должно быть в цельной стрельбе; искусство cиe не может иначе приобретаться, как без принужденным поощрением к тому охоты. Офицеры, от коих зависит весь успех сего дела, предварительно должны быть сами испытаны в необходимых правилах цельной стрельбы; замечания и приемы их должны быть основательны и верны.
Указав, на некоторые подробности, которые должны быть приняты при обучении стрельбе, военный министр выражал надежду, и что если дивизионные, полковые и батальонные командиры иметь будут неослабное смотрение за сим учением, то в короткое время нижние чины в цельной стрельбе доведены будут до совершенного искусства, которое у нас ныне ещё в большом небрежении. Гг. начальники обязаны надзирать, чтобы офицеры сами занимались стрельбой в цель, дабы они могли с лучшим успехом учить солдат.
По дошедшим ко мне сведениям, - писал Барклай в другом приказе, - что в некоторых полках обучают нижних чинов стрелять в цель без штыков и ранцев, я рекомендую дивизионным начальникам, чтобы они приказали учение cиe производить с примкнутыми, штыками, а иногда и в полной амуниции, ибо людям должно приучаться стрелять метко в том самом положении, в каком будут находиться во время сражения с неприятелем.
Вместе с введением новых правил в обучении солдата, принимались меры и к облегчению его службы, но, к сожалению меры эти ограничивались одними бумажными распоряжениями и в большинстве случаев не исполнялись. Так, 9-го апреля 1801 года повелено было во всех полках обрезать у нижних чинов пукли (парик с локонами как элемент причёски (франц. bouclee (вьющаяся, завитая)), косы же оставить, но только так, чтобы были длиной в 4 вершка и завязывались бы в половину воротника. - Его императорское величество, делая сие облегчение, - писал генерал-адъютант Ливен, - надеется что гг. шефы (полков) тем более будут наблюдать опрятность нижних чинов. Распоряжением этим воспользовались, прежде всего, офицеры; они стали придумывать разные прически и дозволять себе отступления от формы.
Помню как теперь, - говорит Ф. В. Булгарин, - удивление наше, когда поручик нашей роты Бабин явился без пуклей, с небольшой косой, привязанной в полворотника, с волосами, спущенными на лоб (называемыми тогда эсперансами), в коротких сапогах вместо штиблет. Нам казалось это удивительно хорошо! При отступлении от прежней формы появились военные моды в причёске, повязке галстуха, ношении шляпы и шпаги. Вместо чрезвычайно низких офицерских шляп, введены огромные высокие шляпы с черным султаном (в кавалерии белым); вместо отлогого воротника, лежавшего на спине, стали носить превысокие воротники до самых ушей; вместо широких и длинных фалд мундиров, мундиры были короткие с фалдочками в два пальца. Пудра и косы не были отменены, но прическа совершенно изменилась. Щеголи сбивали волосы наверху головы (тупей) и всю красу поставляли в висках (oveilles de chien (собачий овал)), эсперансах и широкой короткой косе. Возникшая мода не затрудняла, конечно, офицеров, но тяжело отзывалась на солдатах, от которых требовали также тщательной и красивой прически. Чтобы достигнуть этого, необходимо было употребить много времени, и потому в большей части полков прическа производилась с вечера. Связанные ею солдаты думали только о том, чтобы не испортить ее к утру; убранство головы не давало им покоя и ночью.
Таким образом, желание императора Александра облегчить солдата на первых же порах, несмотря на сделанное распоряжение, не было исполнено.
Дошло до сведения его императорского величества, - писал государь сам, от своего имени, в собственноручной записке, - что в некоторых полках продолжается еще обычай чесать волосы людям с вечера, перед строем. Столь ненужное щегольство совсем противно намерению его величества. Оное имело целью, при заведении существующего простого расчесывания, единственно доставление большего спокойствия солдатам. Долг гг. шефов (полков) был этому в точности сообразоваться и за оным строго наблюдать. В подтверждение сего, его императорское величество предписывает шефам, чтобы подобного впредь не случалось и чтобы приложили свое старание о приучении людей во вверенных им полках как возможно проворнее чесаться и одеваться, сохраняя при том всю должную опрятность. Для достижения же сего умножить число умеющих убирать так, чтобы один другого причесывал.
Облегчение по внешности мало облегчало внутреннюю жизнь солдата, и положение его было очень тяжелое. Оно, конечно, зависело, прежде всего, от командиров частей и состава офицеров. Последние комплектовались почти исключительно дворянами, уровень образования которых был весьма низок. Граф Ланжерон (Александр Фёдорович, - французский эмигрант, русский военачальник эпохи Наполеоновских войн) называл их просто невеждами, считавшими лишним заниматься военными науками и ни во что ставившими военное искусство таких знаменитостей, каковы Густав Адольф, Конде, Тюрен, Евгений Савойский, Лаудон и Фридрих II. Ланжерон указывает лишь на очень немногих русских генералов, которые занимались военными науками, а остальные смеялись над ними. Познания большинства генералов, по словам графа Ф. П. Толстого (Федор Петрович), ограничивались "вытяжением носков", ружейными приемами и полковыми учениями.
- Мне, - говорит он, - однажды случилось быть в их обществе, в кабинете Петра Александровича Толстого, где они рассматривали географические карты и разные планы, которых у Петра Александровича было большое собрание. Между прочим, зашла, речь об определении расстояния до предметов, находящихся в дальнем и недоступном месте, а также об определении высоты гор; никто из присутствующих не мог объяснить, как это делается. Офицеры кичились быть хорошими фронтовиками, - говорит С. Г. Волконский (Сергей Григорьевич), и книги забытые не сходили с полок. По словам генерала Маевского (Сергей Иванович), до 1812 года -  военная наука была у нас совершенно в диком состоянии. Впрочем, не надо забывать, что в то время многими европейскими государственными деятелями признавалось, что наука не только не нужна военным, но и вредна. Вот что писал де Местр графу Разумовскому:
Наука, по самому существу своему, во все времена и при всякой форме правления, годна не для всех, даже и не для всех, принадлежащих к высшему сословию. Например, военные (т. е. 80 из 100 % дворянства) отнюдь не должны, да не смогут быть учеными. Одним только артиллеристам, инженерам и морякам потребны познания в математике, но познания эти почти исключительно практические и вовсе не такие глубокие, как воображают. Весьма кстати замечено было во Франции, что никогда не случалось моряку-академику (здесь: теоретику) захватить вражеский фрегат. К тому же везде существуют для этих родов службы специальные школы, но для того, что называется армией, наука не только недосягаема, она даже вредна. Наука из военного делает домоседа, ленивца, она почти всегда его лишает мужества и удальства, от которых зависит успех на войне. К тому же, большинство никогда не захочет прилежно заниматься, в особенности же высший класс общества. Военная жизнь, за некоторыми исключениями, которых нельзя брать в соображение, всегда была и будет рассеянной (здесь: без определенного места). Отнимите от ежедневных занятий офицера время, необходимое для светских обязанностей, для удовольствий и для военного учения, спрашивается, что останется для науки?
У нас не разделяли такого взгляда, но недостаточное число учебных заведений в России было причиной того, что большая часть дворян, маменькиных сынков, не обучаясь ничему, даже грамоте, и достигнув известного возраста, поступали преимущественно в полки, расположенные в местах их жительства, унтер-офицерами и затем, часто проживая спокойно в своих имениях, дослуживались, правдами и неправдами, до офицерского чина. 8-го апреля 1801 года граф Ливен сообщил циркуляром всем начальникам частей, что государь император, усмотрев, что в полках находится очень много унтер-офицеров из дворян, не умеющих совсем грамоте, повелел принимать безграмотных не иначе как рядовыми. Те же, которые успели быть произведенными в офицеры до этого распоряжения, оставались неграмотными во всю свою службу. Поэтому в 1807 году было объявлено благородному дворянскому сословию, что все желающие вступить в военную службу молодые дворяне, от 16 лет и более, могут, вместо определения в полки унтер-офицерами, приезжать в Петербург и являться в кадетские корпусы, куда они будут немедленно приняты. Оставаясь там только самое необходимое время, для изучения порядка службы и продолжая учение в классах, соответственных их познаниям, они будут выпускаемы в полки прапорщиками или корнетами.
Я уверен, - писал император Александр, - что сим распоряжением достаточно облегчены будут благородному юношеству средства к вступлению в службу соответственно их званию, наипаче в такое время, когда честь и польза государства призывает к службе каждого члена благородного сословия, знаменитого своею любовью и верностью к отечеству. Одновременно с этим министру народного просвещения графу Завадовскому поручено известить через попечителей округов всех дворян, обучающихся в гимназиях, университетах и других училищах, что желающие поступить в военную службу будут приняты на следующих условиях:
 1) Студенты, окончившие курсы в университетах, приехав в Петербург, должны явиться в один из кадетских корпусов, куда будут немедленно приняты унтер-офицерами и, пробыв в оных определенное время, для приучения их к воинской службе, будут выпускаемы и определяемы в полки офицерами.
 2) Не имеющие звания студенты, гимназисты и обучающиеся в других заведениях дворяне, в возрасти не менее 16 лет, являясь в кадетские корпусы в Петербурге, будут помещаемы, по мере их познаний, в соответственные классы, для окончания в оных наук и приучения их к воинской службе, после чего, по мере их успехов, будут определяемы в полки прапорщиками и корнетами.
Дворянство неохотно следовало такому предложению и предпочитало поступать унтер-офицерами преимущественно в гвардейские полки, что год спустя и вызвало новое распоряжение военного министра.
Объявляется всем гвардейским полкам, - писал граф Аракчеев, - что по высочайшей воле, определяющиеся в гвардию недоросли из дворян не иначе могут быть приняты, как по испытанию в знаниях, предположенных для сего наук. Оный экзамен назначено производить у генерал-майора Клингера и не прежде можно представлять таковых на смотр государю императору, как по получению от него, генерал-майора Клингера, аттестата об удостоенном к принятию. А без сего аттестата запрещается утруждать таковыми представлениями государя императора, ибо cиe будет против установления, основанного на высочайшей воле. Мера эта могла оказать благодетельное влияние на корпус офицеров только в будущем; настоящее же представлялось в неприглядном виде.
Пехоту (гвардейскую) я не любил, - пишет Ф. Я. Миркович (Федор Яковлевич), - и служба в ней была так обременительна, что человеку некрепкого сложения трудно было выносить. Караулы, которые пехота содержала во всех концах столицы, дежурства и непрерывные  ежедневные ученья просто изнуряли, и кто только мог, избегал пехоты. При том только в двух полках, Преображенском и Семеновском, было тогда более порядочное общество офицеров, состоявшее наполовину из пажей. Государь был шефом обоих полков и особенно их любил. Общество офицеров остальных полков было менее чем посредственное, так что в общественном мнении армейские артиллерийские офицеры стояли выше гвардейских пехотных. В кавалерии отличались обществом офицеров только кавалергарды и лейб-гусары, куда поступала вся знатная и богатая молодежь. - Хотя Кавалергардский полк, - говорит С. Г. Волконский, - славился составом корпуса офицеров, но в общем смысле о моральной (нравственной) жизни не могу ничего сказать хорошего. Во всех моих товарищах, не исключая и эскадронных командиров, было много светской щекотливости, что французы называют point d'honneur, но вряд ли кто бы выдержал во многом разбор своей собственной совести. Вовсе не было ни в ком религиозности, скажу даже во многих безбожничество. Общая склонность к пьянству, разгульной жизни, молодечеству... Шулерничать не было считаемо за порок, хотя в правилах чести были мы очень щекотливы. Еще другое странное было мнение, - это, что любовник, приобретенный за деньги, за плату, не подлец.  Весьма ложное понятие о чести, весьма мало дельной образованности и почти во всех преобладание глупого молодечества, которое теперь я назову чисто порочным. В одном одобряю их: это - тесная дружба, товарищеская и хранение приличий того времени. Офицеры сливались в одно целое, как скоро речь шла о каком o либо деле, относящемся до чести полка и мундира или защиты обиженного начальством офицера. Эта особенность была, достоянием всего корпуса офицеров.
Кроме названных четырех полков, офицерский состав вообще представлял сборище молодых людей малообразованных и чуждых столичных обществ. От них требовалось только, чтобы они были исправными фронтовыми офицерами. Не посещать общество, и не ездить ни на какие балы, - это было непременным условием, чтобы понравиться своему корпусному командиру.
Цесаревич (?)ненавидел всю знать и преследовал их в полках. Многие офицеры гордились тем, что кроме полковых приказов ничего не читали; их занимала исключительно фронтовая служба, и они редко показывались в обществе. Отчуждение от него вело к суровости нравов, кутежам и попойкам. День проходил среди учений, хождения по набережной, обеда в трактире, всегда орошенном через край вином, в отправлении общей ватагой в театр, или кутеж и пьянство. Молодечество и удальство составляли исключительный характер молодежи. - И в войне и мире, - говорит Ф. В. Булгарин, - мы искали опасностей, чтобы отличиться бесстрашием и удальством. Попировать, подраться на саблях, побушевать, где бы не следовало, это входило в состав нашей военной жизни в мирное время. Ведя вечную войну с рябчиками, т. е. со статскими, военная молодежь не покорялась никакой власти, кроме полковой и всегда противодействовала городской полиции. Сами начальники подавали тому пример. Командир Измайловского полка генерал Малютин отличался своим хлебосольством, молодечеством и удальством. Этот Малютин, - говорит Вигель, - был добрый малый, гуляка, великий друг роскоши и всяких увеселений, который имел особенное искусство придавать щеголеватость даже безобразному тогдашнему военному костюму. Но это в нем было не главное: во фронтовом деле был он величайший мастер; зато все ему прощалось, даже страсть его к щегольству. Тогда было в моде, держать собственные катера, и Малютинский катер был известен всему Петербургу своим роскошным убранством и удалыми гребцами, а Измайловыми полк - своими песельниками и плясунами.
Осенью 1806 года, - пишет Булгарин, - в пять часов пополудни отправился я в Измайловские казармы. На половине Вознесенского проспекта услышал я звуки русской песни и музыки. У Измайловского моста я нашел такие густые толпы народа, что должен был слезть с дрожек и пробираться пешком. Что же я тут увидел? Возле моста на Фонтанке стоял катер генерала Малютина. Он сидел в нем с дамами и несколькими мужчинами, а на мосту находились полковые песельники и музыканты и почти все офицеры Измайловского полка в шинелях и фуражках с трубками в зубах (тогда на городских улицах курить не дозволялось). Хоры песельников, т. е. гребцы и полковой хор, то сменялись, то пели вместе, а музыканты играли в промежутки. Шампанское лилось рекой в пивные стаканы и громогласное " ура!" раздавалось под открытым небом. В это самое время император Александр подъехал на дрожках с набережной Фонтанки и спросил у полицейского офицера:
- Что это значит?
- Генерал Малютин гулять изволит, - отвечал спрошенный.
Государь приказал кучеру повернуть лошадь и поторопился удалиться.
Подобные кутежи продолжались всю ночь до утра и сопровождались разными насилиями над мирными жителями. На следующий день приходили в полк жалобы, и виновные тотчас сознавались, что считалось долгом чести. На полковых гауптвахтах всегда было тесно от арестованных офицеров, особенно в Стрельне, Петергофе и Мраморном дворце. Буянство хотя и подвергаюсь наказанию, но не почиталось пороком и не помрачало чести офицера, если не выходило из известных условных границ. Стрелялись чрезвычайно редко, только за кровавые обиды, за дела чести; но рубились за всякую мелочь, за что ныне и не поморщатся. Распущенность начальников была весьма заразительна и, по мнению великого князя Константина Павловича, вела к упадку дисциплины. Впрочем, он смотрел на нее своими особыми глазами. С ранних лет великий князь усвоил себе понятие, что офицер есть ни что иное, как машина; все, что командир приказывал своему подчиненному, должно быть исполнено, хотя бы это была жестокость "по его мнению, начальнику должна быть предоставлена полная и неограниченная власть над подчиненным: он может сделать подчиненного своим слугой и употреблять его на все и везде".
Понеже, - сказано было в высочайшем указе 4-го июня 1806 г., - ничто так не наносит вреда службе, как ослабление субординации, то строжайшим образом подтверждается, чтобы низшие к высшим чинам имели совершенное по службе повиновение и приказам их исполняли беспрекословно. Высшие же, обращаясь с подчиненными ласково и отдавая справедливость отличающимся исправностью и достохвальным поведением, не входили бы однако же ни в какое фамильярное обхождение, но взыскивали должное к себе почтение и уважение не только при отправлении службы, но и во всяком месте и случае. Спустя два года граф Аракчеев счел необходимым подтвердить высочайший указ, причем ставил себя примером исполнения обязанностей начальника.
С самого вступления моего в звание военного министра, - писал он, - замечал я, что субординация не наблюдается в некоторых случаях в полной ее силе. А, как известно, что оная есть главнейшее правило; связующее все части военной службы, то и полагаю должной по званию моему обязанностью объявить следующее. Нередко случается, особливо в публичных собраниях, младше чиновники не сохраняют в отношении старших должного уважения, и даже самой благопристойности, то причину сему отношу я не столько на счет младшего чиновника, как к лицу старшего, упускающего из виду должное за cиe взыскание, и через то дающего совершенный повод к явному ослаблению установленных правил военной службы. В оном мнении удостоверяюсь я, поставляя собственно себя примером: ибо никогда не замечал я, чтобы в отношении меня была нарушена субординация; следовательно, как ныне, так и впредь уверительно заключать должно, что если генерал не будет взыскивать за неисполнение обязанностей младших его чиновников, то таковой докажет, что он не умеет удержать должного к себе уважения.
Великий князь Константин Павлович тотчас же воспользовался этим распоряжением и, будучи генерал-инспектором всей кавалерии, писал в своем приказе: Господам офицерам перед всеми генералами делать вне службы фронт, как на улице, так и во всяком другом месте, исключая, если случится cиe в комнатах, подняв левую руку к шляпе, киверу или каске (до 23-го июня 1808 г., все генералы, штаб- и обер-офицеры при встрече с императором снимали шляпы и каски. В этот день приказом военного министра предписано "шляп не снимать, а вместо сего, во-первых, останавливаться, и во-вторых, подымать левую руку к шляпе. Равным же образом наблюдать cиe штаб-и обер-офицерам при встрече с генералами и вообще во время строя ни в каком случай шляп не снимать, а в комнате встречаясь с генералами становиться к оным лицом; равномерно всякому младшему перед старшим штаб- или обер-офицером, не останавливаясь на улице, поднимать левую руку к шляпе, киверу или каске.
Всем генералам, штаб и обер-офицерам наиубедительнейше предписываю себе вразумить, что как в службе, так и вне оной, во всяком обществе, в публичных собраниях, на гуляньях - единым словом везде, где двое встретятся, один из них есть старее и для того младшему перед старшим оказывать военное почтение и послушание и что мнимого названия в одном чине (камрадства) товарищества нет, ибо один выше, а другой ниже в списке поставлен. Часто мною замечено, что гг. офицеры, имея братьев или родственников в унтер-офицерских чинах, обходятся с ними фамильярно на публике, и как оное совсем противно порядку службы, ибо со стороны чужие офицеры и унтер-офицеры, не зная родства между таковыми, могут взять с того пример, который противен порядку службы и законам, утверждающим разделение чинов, то и в сих случаях должно равномерно сохранить чинопочитание. Находя себя принужденным отдать сей приказ, я буду неослабно взыскивать за несоблюдение оного.
Вскоре после Тильзита император Александр предоставил Константину Павловичу главное распоряжение по администрации и обучению войск. От великого князя зависело введение и отмена во всей армии как фронтовых, так и хозяйственных порядков. Константин Павлович писал строгие приказы, напоминал о дисциплине, но все его старания не вели к желаемым результатам. Причина того лежала в тогдашнем строе общества. Офицеры, почти исключительно дворяне и помещики, были сибариты, не привыкшие подчиняться, а напротив повелевать и пользоваться жизнью. Они переносили в войска привычки родительского дома, своеволие и особенности помещичьего быта. Командир полка или ротный были, в сущности, помещики своей части, более дисциплинированной и послушной, чем крестьяне, и, смотря на солдат как на своих крестьян, считали себя вправе распоряжаться ими, как своею вещью и собственностью. Ходячая ныне излюбленная фраза "серая скотина" была тогда больше применима к солдату, чем теперь. Солдат в глазах тогдашних офицеров был тот же крестьянину, над которым они имели власть жизни и смерти. Таково было то время! Плакали над жалостливыми романами, сентиментальничали в жизни и в то же время следовали поговорке: "моему нраву не препятствуй".
В общем, положение солдата было очень тяжелое. В то время по рукам ходили вирши под заглавием "Жизнь солдатская", в которых говорилось:

     Я отечеству защита,
     А спина всегда избита.
     Я отечеству ограда,
     В тычках-пинках вся награда.
     Кто солдата больше бьет,
     И чины тот достает,
     Тем старателен, хорош.
     Хоть на черта он похож,
     А коль бить кто не умеет,
     Тот ничего не разумеете.

Граф Ланжерон, отстаивавший строгие правила в обращении с солдатами и считавший телесные наказания необходимыми для поддержания дисциплины, приводит, однако же, с особым раздражением пример безумной жестокости. Он говорит о множестве случаев, в которых солдаты умирали под ударами палок и розг. Многие офицеры находили в этих истязаниях "особое удовлетворение и, как бы ради спорта, за чаем, велели наказывать солдат виновных и невинных". Вот что рассказывает М. С. Щепкин (Михаил Семенович, русский актер) в своих записках.  В 1802 году зашел он палатку к И. Ф. Б. (имя не расшифровывается), где находилось еще нисколько офицеров, и услышал спор. И. Б. держал на 500 руб. пари с другим офицером, что солдат его роты Степанов выдержит тысячу палок и не упадет. - Это меня чрезвычайно поразило, - говорит Щепкин, - тем боле, что мы знали И. Б. как благородного человека; но вот каково было наше хваленое время: я, признаюсь, старался скрыть мое волнение, боясь быть уличенным в слабости.
Послали за солдатом, мужчиной вершков восьми, широкоплечим и костистым.
- Степанов! синенькую и штоф водки, - сказал ему И. Б., - выдержишь тысячу палок?
- Рады стараться, ваше благородие, - ответил он.
Щепкин обезумел.
- Как же ты, братец на это согласился? - спросил он у проходившего мимо его Степанова.
- Ах, парнюга, - отвечал он, - все равно даром дадут.
Щепкин сообщил об этом полковому командиру, у которого были гости, и "поверите ли, - замечает Щепкин, - все это было принято обществом с хохотом, а некоторые даже повторяли: "ах, какие милые шалуны". А другие отзывались: "каков русский солдат!" Только одна А. А. Анненкова заметила полковому командиру князю И. Г. В.
 - Князь! пожалуйста, хоть для своего рождения не прикажи; право, жалко, все-таки человек.
Князь призвал офицеров.
 - Что вы, шалуны, - сказал он, - там затеяли какое-то пари? Ну, вот дамы просят оставить это; надеюсь, что просьба дам будет уважена.
Такое поведение и жестокость офицеров осуждались, хотя и довольно робко, военной литературой. Еще и поныне, - писал Трухачев (майор белозерского мушкетерского полка), - водится в некоторых полках не жестокость, не тиранство, но что-то на cиe похожее и едва ли сносное, а более за ученья. Хотя со времени царствования государя Александра Павловича весьма приметным образом прекращена жестокость; но все еще остались в полках следы так называемых бравых капитанов, которые одним тиранством заслужили имя бдительного и попечительного ротного начальника; другие же, чтобы быть на счету таковых же, следовали совсем против чувств своих непохвальному сему примеру. Продли милосердный Боже благословенно многие лета императору; его сердце остановило (?) в войсках тиранство, и солдат не страшится (?) уже службы, однако же, поколачивают без содрогания. Поколачивание происходило большею частью во время учений, не имевших однообразия, а потому не удобоусвояемых солдатом. В то время, по словам Ф. Я. Мирковича, не придерживались и не руководствовались уставом, а были рукописные тетради, вроде "Эволюции Конного полка". Каждый полк имел свою тетрадь неизвестного происхождения или заимствовал у другого, вносил свои поправки и изменения по своему произволу и по ним производил муштровку. Такое разнообразие в обучении вызвало вмешательство военного министерства. 16-го апреля 1801 г. генерал-адъютант граф Ливен объявил высочайшее повеление, чтобы до получения особого распоряжения полки во всем поступали на основании устава и прочих предписаний, до порядка службы относящихся. Если бы дошло до сведения их, что в войсках, в Петербурге находящихся, и сделана какая-либо перемена, то равномерно, чтобы себе примером не ставили, но ожидали бы надлежащего предписания.
Муштровка войск доводилась до поэтического восторга. Войска выводились на ученье задолго до назначенного часа. Измученные долгим ожиданием, валившиеся под грузом ранца, подавленные тяжестью туго надетого кивера, с колыхающимся от ветра почти аршинным султаном, затянутые "до удавления" туго застегнутым воротником и скрещенными на груди ремнями, солдаты с напряженным вниманием исполняли команды, требовавшие от них бодрости и быстрого исполнения.
- Смотри веселее! Больше игры в носках. Прибавь чувства в икры! - кричали им начальники.
Бывало, - говорит современник, - церемониальным маршем перед начальником проходишь, так все до одной жилки в теле почтение ему выражают; а о правильности темпа в шаге, о плавности поворота глаз направо, налево и бодрости вида - и говорить нечего! Идешь это перед ротою, точно одно туловище с ногами вперед идет, а глаза так от генерала и не отрываются... А нынче  что? Ну, кто нынче ухитрится ногу с носком в прямую линию горизонтально так вытянуть, что носок так тебе и выражает, что, вот-мол, до последней капли крови готов за царя и отечество живот свой положить.
Одиночные ученья зимой были еще сносны, но с наступлением весны они производились с 9 часов утра до 2-х пополудни, причем за малейшую ошибку с солдатами обращались не только строго, но и жестоко.

     Ах, прекрасная весна,
     Ты приятна и красна,
     Если вольным кто родится.
     А солдату ты, весна,
     Очень, очень несносна!
     Тут начнется в ней ученье
     И тиранство и мученье.
     О! солдатская спина,
     Ты к несчастью рождена.
     Лучше в свете не родиться,
     Чем в солдатах находиться,
     Этой жизни хуже нет,
     Изойди весь белый свет.
     В караул пойдешь, так горе,
     А с караула, так и вдвое.
     В караул нам мученье,
     А как сменишься, - ученье.
     В карауле жмут подтяжки,
     На ученье жди растяжки,
     Стой прямее, не тянись,
     За тычками не гонись.
     Оплеухи и пинки
     Принимай как блинки.

Жестокость в обращении с солдатом была всем известна, и правительство неоднократно приходило к нему на помощь, но безуспешно.
Доходит до сведения моего, - писал император Александр всем главным начальникам, - что во многих полках при обучении солдат и рекрут экзерциции, наказывают их с такою строгостью, какую употреблять должно в случае важных только преступлений. Метода сия, быв столь же вредна для службы, сколько противна здравому рассудку, введена, конечно, от непонимания, в чем должна состоять воинская строгость, или же от природной некоторых наклонности к жестокостям. Первое непростительно никакому офицеру, а последняя, обнаруживая дурные свойства души, уничтожает в нем само достоинство человека. Неоспоримо, что строгость в войске отнюдь ослабляема быть не должна, и взыскание за проступки делать надлежать неупустительно; но с преступлениями, подвергающими виновного строгому наказанию, нельзя смешивать погрешностей, происходящих от неумышленности или от непривычки еще к тому, о чем погрешающий не имел прежде никакого понятия. Преступления моральные, запрещаемые всеми законами: грабеж, воровство, обман и проч., так в особенности нетерпимые в службе воинской: неповиновение командиру, оплошность стоя в карауле, небрежение ружья своего и амуниции, отлучка без позволения, трусость против неприятеля и т. п., требуют неотложного взыскания, суждения по воинским артикулам и неизбежного наказания; но ошибки в ружейных приемах, в маршировке, в словах, когда рапортует или является вестовым, особливо же в новопринятом солдате, требуют больше неусыпности офицера и способности к его поучению, нежели строгости. Она в сем случае не только неуместна, но вредна для службы и для самых успехов в доведении обучаемых до надлежащего познания, ибо, кроме того, что через частые безрассудные  наказания лишается солдат здоровья и крепости, нужных ему для донесения трудов военных, не согласно с разумом, чтобы он, выходя на ученье, имел в намерении своем ошибаться с умысла; напротив того, ежеминутное ожидание палочных ударов, а особливо в человеке торопливом, расстраивает внимание его, и при всем напряжении сил исполнять наилучшим образом командуемое, ошибается он на всяком шагу и при всяком слове. 
Движим будучи чувством сострадания к сему заслуживающему о себе попечения классу людей и желая, чтобы как высшие, так и другие офицеры, при обучении солдат должностям их и экзерциции, давали себе больше труда к вразумлению их в том прилежным и частым растолкованием, а не побоями, где без них обойтись можно, доводя их до совершенной исправности, отличали сами себя успехами и приобретением похвалы и достойной  справедливости. Я рекомендую вам возыметь об оном рачительное попечение и сообщить с сей копии гг. шефы полков вверенной вам инспекции, на тот конец, чтобы они не предписаниями и не отдачей в приказах, а внушениями при случаях приличных ротным (эскадронным) командирам и собственным своим надзором, старались дать желаемое на сей предмета влияние.

 В 1808 году, граф Аракчеев объявил всему петербургскому гарнизону высочайшее повеление, чтобы во время жары не производить никакого ученья, а когда оно бывает рано утром, то оканчивать не позже 8 часов. Аракчеев обещал следить за этим и строго взыскивать с ослушивающихся командиров. Наконец, в 1810 году последовало новое распоряжение военного министра Барклая-де-Толли.
Усматривая из всех вообще полковых рапортов непомерное число больных нижних чинов, - писал Барклай, - я долгом себе поставляю обратиться к вашему превосходительству, чтоб предписать гг. дивизионным командирам, при наступающих осмотрах войск во всех родах ученья: цельной стрельбы, исправности оружия и одежд, обратить особенное внимание на содержание солдат. По моему мнению, нет другой причины к умножению больных и даже смертности, как неумеренность в наказании, изнурение в ученьях сил человеческих и не попечение о сытной пище. Вашему превосходительству по опыту должно быть известно закоренелое в войсках наших обыкновение: всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами бесчеловечно, не полагая в них ни чувств, ни рассудка. Хотя с давнего времени мало-помалу таковое зверское обхождение переменилось, но и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают, учат весьма долго и даже по два раза в день, что допустить можно только в наказание ленивых и непонятливых; в пищу солдатам кроме хлеба ничего не доставляют; а на лицах их не только не видно здоровья и живости, но по цвету и худобе можно назвать целые роты или батальоны больными и страдающими. Господа дивизионные командиры обязаны употребить усиленные старания о сбережении людей в полках, через бдительный надзор за обращением офицеров с нижними чинами. Российский солдат имеет отличнейшие воинские добродетели: храбр, усерден, послушен, предан и неприхотлив, следственно, есть много способов, не употребляя жестокости, довести его до познания службы и содержать в дисциплине.
Я приказал ежемесячно представлять мне выписку из полковых рапортов о числе больных, по ней судить буду о способностях и усердии полковых начальников, ибо за не опровергаемую истину принять можно, что число в полку больных показывает ясно образ управления. Покорнейше прошу ваше превосходительство предписать в донесениях об осмотре войск, сверх предписанного прежним повелением, помещать мнение дивизионных командиров о здоровом состоянии нижних чинов и хорошем их содержании.
Распоряжения эти остались историческими памятниками благих намерений императора Александра и его сподвижников, не осуществившихся на деле: они остались свидетелями того, что за исполнением сделанного распоряжения необходимо постоянное наблюдение и обуздание ослушников, а это было дело трудное, когда пример тому подавал великий князь Константин Павлович, стоявший во главе начальников. Живя постоянно в Стрельне, великий князь целый день и даже ночью муштровал свое войско и стрельбой по ночам не давал покоя жителям. Смиренный инок Троицко-Сергеевской пустыни Евгений Болховитинов, впоследствии знаменитый митрополит киевский, жаловался своему приятелю Македонцу, что Константин Павлович не дает монахам спать, открывая по ночам около 11 или 12 часов пушечную пальбу. "Он ужасный охотник до пальбы и до экзерциции, прибавлял Евгений.
Желая водворить порядок и однообразие в строю, великий князь вызывал в Стрельну из всех кавалерийских полков по одному штаб и по два обер-офицера, для узнавания порядка кавалерийской службы. Он производил ученья с раннего утра и до поздней ночи.

     Трепещет Стрельна вся, повсюду ужас, страх.
     Неужель землетрясенье?
     Нет, нет! Великий князь ведет наст на ученье.

Будучи чрезвычайно вспыльчив, Константин Павлович был резок в обращении с офицерами и солдатами и весьма часто выходил из границ предоставленной ему власти. Гнев его не знал пределов. Он сам потом осуждал свои поступки и нередко просил у оскорбленных прощения. Много офицеров, полковников и генералов были им оскорблены на маневрах, парадах и учениях, в особенности на последних. Однажды, - пишет граф Ланжерон в своих записках, - я видел, как великий князь Константин Павлович велел наказать одного прапорщика, Лаптева, 50-ю ударами за небольшое упущение при разводе. Другой случай: незадолго до коронации императора Александра I, Николай Олсуфьев был наказан пятнадцатью ударами (сабли) плашмя. На другой день он сделался гвардейским офицером, a впоследствии генерал-адъютантом великого князя Константина Павловича.
При таком обращении с офицерами о солдатах и говорить нечего. Но солдат с терпением переносил самые жестокие наказания, проходил без ропота несколько раз сквозь строй или как тогда называли по "зеленой улице", если назначенное ему наказание было справедливо и одинаково для всех. Он покорялся и покорялся безропотно всем требованиям, если они исходили от начальника справедливого, делившего с ним холод и голод, готового положить живот свой за честь русского знамени.
- Для милого дружка и сережку из ушка, - говорили гусары, когда Кульнев (Яков Петрович, генерал-майор, гусар) запретил своим солдатам носить серьги. Несмотря на все невзгоды, на всю тяжесть службы, русский солдат удивлял Европу. Немец Шторх (Генрих Карлович, экономист), француз граф Ланжерон и англичанин Вильсон одинаково восторгались им. Русский солдат - спартанец, - говорил Ланжерон, - он воздержанием в пище и питье походит на испанца, терпением на чеха, гордостью на англичанина, мужеством - на шведа,  предприимчивостью и энтузиазмом - на француза или на венгерца. В нем нет жестокости. Никогда не слышен ропот среди русских солдат; во имя России и царя, они всегда готовы на подвиги.
Когда россиянин нападает на неприятеля, - писал Шторх, - то он почитает долгом своим или победить или умереть. Искусный маневр и предусмотрительное отступление вовсе ему не нравятся. Он не знает, что такое отступить, а сильно разумеет только слово - вперед. Необходимый жар, чтобы пробиться победительски, соединенный с народным духом, также особенная доверенность к судьбе - чему быть, того не миновать - ставят пехоту российскую на первейшую ступень в Европе. Сперва доверенность к народному патрону (заступнику Николаю чудотворцу (так думал немец Шторх)) творила все, а ныне место cиe заступило сильное слово наши, коего могущество производит чудеса. Русский начинает битву хладнокровно; но лишь только из них упадет один, то раздаются тысячи голосов: наших бьют; они (солдаты) требуют дозволения броситься на неприятеля, отчего тогда весьма трудно воздержать их... В очевидной опасности русский солдат идет равнодушно, будучи уверен, что с ним ничего не сделается, если Бог не допустит; он верит, что если время не пришло, то пуля не возьмет. Русский особенно отличается от прочих народов удивительным терпением, перенесением всего и без сомнения он крепче из всех европейцев. Суворов, хорошо знавший cиe свойство, нападал на неприятеля тотчас после самых тягостных переходов, без роздыха, а особливо в Италии под жарким небом. И французы всегда обманывались, когда хотели утомить русских. Сей солдат готовит свой обед, когда может, не спит, когда занят службою; напротив того на досуге рад спать сутки. Он гораздо меньше имеет нужд, в сравнении с прочими войсками, и потому во время войны немного стоит (обеспечение). По словам графа Ланжерона, русские солдаты как нельзя более скромны в пище и могут обойтись без говядины и водки. Он восхищается безусловным послушанием русского солдата.
- То же или почти, то же писал и англичанин Вильсон. - Русский солдат, - говорит он, - привычен ко всем переменам погоды и нуждам, к самой худой и скудной пище, к походам днем и ночью, к трудным работам и тягостям. Солдаты упорно храбры и быстро возбуждаются к славным подвигам, преданы своему государю, начальнику и отечеству, набожны, но не омрачены суеверием, терпеливы и сговорчивы. Природа одарила их самыми лучшими существенными способностями для военных действий; штык есть истинное оружие русских; храбрость их беспримерна. Известны слова Фридриха II-го, сказавшего, что "убить русских солдат легче, чем их победить".
В таком положении были живые боевые силы России, когда в половине 1810 года сильно запахло войной. Все встрепенулись, стали оглядываться назад и в ожидании гостя, хотя и не желанного, готовились встретить его достойным образом. Назначенный в мае 1810 года управляющим квартирмейстерской частью князь П. М. Волконский употреблял все усилия к улучшению устройства этой части и привлекал на службу хорошо подготовленных и образованных офицеров. Князь всеми средствами поощрял поступление в колонновожатые (военн. тот, кто ведёт колонну, проводник) молодых людей, обладавших основательными сведениями в математических науках, в чем ему много помогало основанное в Москве Н. Н. Муравьевым (Николай Николаевич, граф) "Общество математиков".
В высочайше утвержденном уставе Общества говорилось, что члены его, будучи убеждены в необходимом содействии математических наук познанию, во многих частях споспешествующих государственному благу, притом возбуждаемые истинной и чистейшей любовью к Отечеству, постановили себе непреложным правилом стараться о распространении математических наук между своими соотечественниками путём бесплатных публичных лекций по математике и военным наукам. Но как из прикладных частей математики вообще самые полезные суть механика и военное искусство, то наипаче на них Общество обратило свое внимание и устремило все труды к приготовлению молодых людей особенно в военную службу. Приняв звание почётного члена математического общества и познакомившись с его президентом Н. Н. Муравьевым, князь Волконский нашел в нем полезного сотрудника, который частными средствами и своими обширными знаниями содействовал к возвышению и усовершенствованию квартирмейстерской части, одной из важнейших отраслей военной службы.
Со своей стороны великий князь Константин Павлович, очарованный военным гением Наполеона и под его влиянием, переменил свой взгляд на военное дело, и в июле 1810 года, приказал напечатать у себя в Cтрельне и разослать войскам перевод "Наставления в день сражения его императорско-королевского величества Наполеона I". В нем говорилось о сбережении людей от утомления перед сражением, "ибо свежие войска способнее к делу, нежели обременённые усталостью", указывалось на то, что войска должны в точности знать, что от них требуют, и чтобы всякий знал, что ему делать. От начальников требовалось, чтобы они ясно, но кратко излагали обязанности каждого подчиненного им лица, не увеличивая и не уменьшая трудностей, равномерно не оказывая к неприятелю ни страха, ни презрения. Итак, начальники не должны скрывать от подчиненных трудности, которые им нужно будет преодолеть, и усилия, которые вынести надобно будет, дав на замечания, что во всяком случае успех зависать будет от тишины, порядка и послушания во время дела и особенно от твердости духа и храбрости, которые по мере неприятельского стремления увеличиваться должны.
Как бы главный начальник ни был деятелен, - говорилось далее в "Наставлении", - ему невозможно видеть всего войска и быть везде, следовательно, остается отдельным начальникам действовать по обстоятельствам каждому, стараясь одержать победу, но, не отходя от данного начальствующим плана, который должен быть основанием всех отдельных действий.
Наставление это перечитывалось и изучалось в войсках. Готовясь к предстоящим военным действиям, некоторые офицеры стали читать военные сочинения и изучали кампании преимущественно самого Наполеона. Еще летом 1809 года в Измайловском полку образовалось общество офицеров, занимавшихся военными науками. Мы, - пишет М. М. Муромцев (Матвей Матвеевич), - собирались у нашего поручика Михаила Александровича Фонвизина (впоследствии декабрист). Тут бывали Дибич, Березин, граф Дамас, Спиридов (Михаил Матвеевич, впоследствии декабрист: член "обреченного отряда", (фр. cohorte perdue), - заговорщиков, согласных с необходимостью и принявших на себя исполнение убийства императора) и многие, которых не упомню. Читали Commentaires de Cesar, Семилетнюю войну Фоларда и Вобана. Все чувствовали, что война будет неизбежно, а потому множество офицеров стало заниматься военными науками. Круг наш прибавился А. А. Вельяминовым (Алексей Александрович) и П. А. Рахмановым (Павел Александрович), людьми замечательными. Они издавали Военный журнал. Этому обществу я много обязан тем малым образованием, какое приобрел. Тактика вошла теперь в моду. Подполковник Хатов издал Опыт общей тактики. Барклай-де-Толли писал по этому поводу в приказе по войскам: "Весьма приятно видеть, когда офицер, с отличным рвением и исправно исполняя долг службы своей, занимается сверх того в свободные часы военными науками, столь необходимыми для своей и общей пользы. Сочинение свиты его императорского величества по квартирмейстерской части подполковника Хатова: "Опыт общей тактики" много приносит чести его усердию и военным познаниям. Выхваляя по достоинству его труд, свидетельствую ему должную благодарность в пример всем господам офицерам, кои от правительства или домашнее получили хорошее воспитание и образование в науках". Приказ этот оказал благодетельное влияние на офицеров. Мы, - говорит М. М. Муромцев, - начали по утрам опять съезжаться у Фонвизина и заниматься военными науками. Дибич (впоследствии фельдмаршал) читал нам Семилетнюю войну. В это же время Д. Давыдов написал:

    Жомини да Жомини, а о водке ни полслова.

Император Александр I был с офицерами очень внимателен и милостив, а великий князь Константин не смел делать тех неприятностей, как прежде. 1811 год смягчил сердце начальства: офицеров берегли. Никогда государь не занимался своей гвардией так много, как в 1811 году: присутствовал ежедневно в дворцовом манеже на разводе, а каждое воскресенье производился так называемый кейзер-парад (парад без верхней одежды). Неизбежность войны была ясна для Александра I, для большей части русского общества и для угнетенной Европы. Там, все стремились к тому, чтобы свергнуть ненавистное им иго Наполеона, а в России возбудить национальное единство против злого гения войны, исполина, перед одним именем которого все трепетало. В этом направлении действовали и обе императрицы. На одном из обедов во дворце, Коленкур сказал, что приятнее было бы съездить в Париж, чем в Сибирь.
- А я лучше поеду в Сибирь, чем в Париж, - отвечала императрица Елисавета Алексеевна,  обращаясь к Н. С. Мордвинову. Все, кто только имел случай, высказывали полную ненависть к Наполеону. Известная г-жа Сталь, ненавидевшая императора Франции, во время обеда у графа Румянцева заметила великолепный фарфоровый сервиз, присланный Наполеоном в подарок графу. Посмотрев на поставленную ей тарелку, она увидела на ней изображение ястреба необыкновенной породы. Это было изображение так называемого королевского ястреба, или, как было сказано в надписи: "царя ястребов". Обратившись к хозяину, Сталь сказала ему: "это царь ястребов, а вы получили его в подарок от ястреба царей".

Этот последний все более и более омрачал политический горизонт, а в небесном пространстве являлись знамения, не предвещавшие ничего хорошего, по словам простых людей 9-го марта 1811 года жители г. Богоруслана видели на небе три светлые линии, сближавшиеся друг к другу и образовавшие нечто вроде колчана со стрелами и потом исчезнувшие. Вслед затем явилась на горизонте великолепная комета красного цвета с длинным хвостом, видимая в разных местах России. Она была очень замечательна по своей величине и блеску. Комета имела большое ядро, хвост очень густой и светлый; когда не было луны, то от кометы освещалась часть неба ((официальное обозначение C/1811 F1) была кометой, видимой невооружённым глазом на небе 290 дней. Период обращения кометы вокруг Солнца был определён как 3100 лет. Поэтому следующее возвращение кометы ожидается в конце пятого тысячелетия). - Подобной кометы, - говорит Вигель, - я во всю жизнь мою не видывал ни прежде, ни после. Все лето вплоть до осени, горела она на нашем небе и освещала мои вечерние и ночные прогулки. Комета была так ярка, что в течение двух месяцев ее можно было видеть невооруженным глазом. По вечерам на набережных и бульварах Петербурга толпы гуляющих любовалась ее длинным хвостом, горевшим на голубом небе. Жители Москвы, наоборот, предавались тревожным опасениям и ожидали для себя неминуемых бедствий. В Туле совершенно сгорел большой оружейный завод; последовавшие вслед затем пожары во многих городах, селах и горящие леса давали повод к разного рода предсказаниям и толкам.
- Хотя мы, - говорит М. П. Третьяков, - знали по слухам, что между Россией и Францией возникли тогда важные несогласия и что обе державы вооружаются и увеличивают ратные силы, однако, надеялись, что властелин Франции, Наполеон, не осмелится напасть на Россию в собственных ее пределах. А если бы и напал, то народ, - писал С. Н. Глинка (Сергей Николаевич, русский писатель, патриот), - помнящий древние нравы и славу предков; народ, отличный от других наречием своим и обычаями, беспредельно преданный государю и наконец, твердый и непоколебимый в вере - сей народ, одушевляясь верой, прославится подвигами неслыханными. Вера все заменит; и может ли быть что-нибудь сильнее мысли, что смерть на поле сражения есть начало жизни бессмертной и блаженной! Вера превосходнее мнения о чести, которое не удовлетворяет ни сердца, ни души. Веря в незыблемость и стойкость русского народа, С. Н. Глинка сравнивал его с галлами (французами). "Галлы, - писал он в Русском Вестнике, - управляемые римлянами, смешались с ними. Римские законы и язык почти повсеместно водворились; нравы римлян час от часу более вкоренялись. Явились римские бани, ристалища, сражения гладиаторов. Словом, в начале пятого столетия едва ли галлы были в галлах. То ли видим во время владычества татар над Россией. В каком из наших городов возникли нравы татар? Где учредились их обычаи, празднества, обряды, вера и проч.? Где узаконения их истребили коренное русское право? Наконец, где русские не были русскими? Тщетно Батый и наследники его стремились истребить Россию в России. Князья, бояре, граждане, люди всех сословий, противоборствуя угрозам, мучениям, в пример грядущих столетий, жили и умирали русскими. Русские остались русскими".
С приближением отечественной войны появились в печати патриотические стихи, основывались новые периодические издания, с патриотической целью. Правительство поощряло то и другое, и когда при появлении "Сына Отечества" император Александр узнал о недостаточности состояния издателя его, Н. Греча, то приказал выдать ему тысячу рублей. Вместе с тем, оберегая общество от возможных со стороны Наполеона интриг и происков, Комитет министров положил, чтобы в настоящих обстоятельствах, издатели всех периодических сочинений в государстве, в коих помещаются политические статьи брали из иностранных газет такие только известия, которые России вовсе не касаются, а имеющие некоторую связь с нынешним нашим политическим положением, заимствовали единственно из С.-Петербургских Ведомостей, издаваемых под ближайшим надзором. При этом необходимо помнить, что в то время существовало две литературы: одна печатная: более обширная и другая: рукописная - менее обширная, но зато более ядовитая. По рукам ходило множество стихов, акростихов, эпиграмм и разных листков, направленных против Наполеона и современных политических событий. В числе их были, между прочим и "Скрижали Наполеона" (например: Народы Европы! Аз есмь единый ваш царь и властелин, да не будет вам иных царей. Не творите себе других владык, не поминайте всуе моего имени и т.д.). В сих десяти заповедях содержатся главные правила поступков нового Макиавелли-завоевателя. С первого взгляда они кажутся смешными, но Наполеон доказал их основательность своим поведением. Его прокламации к солдатам, декреты и другие публичные бумаги содержать сии заповеди только в других словах. В ответ на "Скрижали" явился листок под заглавием "Символ политической веры русского":
  I. Верую во единого государя Александра I, кроткого и человеколюбивого царя земли русской и всей северной страны.
 II. Исповедую священные уставы мудростью великих князей, православных царей, императоров утвержденные и никогда не признаю законов чуждых, не преклоню колено пред владыкой чужеземных или пришлецов.
 III. Верую в единое Отечество, охранявшее благоденствие наших предков и ныне, охраняющее нас самих. Исповедую, что его польза единосущна с моей собственной.
 IV. Верую, что благотворное правительство избавит нас от злых рук Наполеона, рождённого в Корсике, от неверной жены Летиции, пронырством достигнувшего престола, поработившего Францию, Италию и Германию. В восьмое лето своего лютого царствования пришедшего на север со своими клевретами и крамольниками, для порабощения или ограбления земли русской.
 V. Но я Верую, что он пострадает от рук наших воинов.
 VI. И не превознесется (он) по описаниям лживых его рабов и наемников.
 VII. И не сядет одесную отца-отечества царя русского.
 VIII. И паки не приидет к нам со славою творити живых мертвыми и царствию его скоро будет конец.
 IX. Чаю восстановления престолов, низверженных хищною его рукою.
 X. И будущего благоденствия разоренных им народов.
Такие листки читались с увлечением и жадностью, переписывались в разные сборники и усиливали нерасположение к Наполеону, которого справедливо считали виновником всех невзгод. Все желали выйти из того тяжёлого положения, в которое были поставлены совершенным прекращением торговли, упадком курса, дороговизной первых потребностей жизни и усиленными чрезвычайными налогами. - Тяжкое время пережили мы от Тильзитского мира до разрыва 1812 года, - говорит Н. И. Греч. Россия не была покорена врагом, не повиновалась ему формально, но и союз с властолюбивым завоевателем был уже некоторого рода порабощением. Земля наша была свободна, но отяжелел воздух; мы ходили на воле, но не могли дышать. Ненависть к французам возрастала по часам. Няни рассказывали, что они нехристи, питаются лошадиным мясом и даже пожирают маленьких детей, а простой народ еще не забыл, как несколько лет тому назад в церквах проповедовалось, что Наполеон антихрист. Для всех сословий он являлся каким-то чудовищем, подвиги которого были собраны в так называемом его Титуле:  Мы, Наполеон Великий, Божиим гневом и кровью венчанный, император французов, кавалер ордена Большого Черного, у Пруссии похищенного орла, военачальник многочисленной адской ватаги, разбойник, вероотступник египетский, похититель престолов: Неаполя и Испании; палач Италии, златожадная пиявица Голландии, великий разрушитель польский, переторжчик владений Саксонии, Баварии и Вюртенберга, гнусный бездельник, мальтийский разбойник, атаман черной парижской шайки, грабитель галереи в Дрездене, тать сокровищ гессен-кассельских, королевско-княжеский вор лошадей в Берлине, мошенник саксонский, живодер тела Фридриха Великого в Потсдаме, ненасытный волк в Германии, язычник и клятвопреступник против России, брат Плутуса и начальник всего дьявольского рыцарства в преисподней и проч,. и проч.
Ненависть к Наполеону естественно переносилась и на его посланника Коленкура. Он видел это и всеми средствами старался, учтивостью и предупредительностью, сгладить неприязненные к нему чувства. - Тем не менее, многие из нас, - говорит С. Г. Волконский, - прекратили посещение в те дома, куда он был вхож. На зов его мы не ездили, хотя нас сажали за это под арест и между прочими нашими выходками негодования было следующее: Мы знали, что угловой гостиной занимаемого им дома был поставлен портрет Наполеона, а под ним как бы тронное кресло, а другой мебели не было, что мы почли обидой народности. Что же мы сделали? Зимней порой, в темную ночь, несколько из нас, сев в пошевни (широкие крестьянские сани, обшитые лубом или тесом), поехали по Дворцовой набережной, взяв с собою удобометательные каменья, и, поравнявшись с этой комнатой, пустили в окна эти метательный вещества. Зеркальные стекла были повреждены, а мы, как говорится французами, fouette cacher (а нас и след простыл). На другой день жалоба, розыски; доныне вряд ли кто знает и то по моему рассказу, кто был в санках и я в том числе.
Военная молодежь горела нетерпением отомстить французами за неудачи, испытанные в предыдущих кампаниях. Это желание было столь сильно, что в нем офицеры полагали единственно свой гражданский долг. Победы в Финляндии и Турции не ослабляли чувства мщения к французам и ненависти к Наполеону. Литература воспевала подвиги предков, а. С. П. Глинка печатал в Русском Вестнике рассуждения о военном искусстве, и в этот период времени его литературный журнал обратился в военный, отмечавший всякую особенность прежних патриотических событий в России. Подобно тому, как в 1807 году и теперь в театрах Петербурга и Москвы давались патриотические пьесы, среди которых трагедия Озерова "Дмитрий Донской", как наиболее подходившая к современным событиям, вызывала особый восторг и энтузиазм. Трагедия эта читалась и перечитывалась, и многие знали подходящие стихи наизусть. Во всех слоях общества, в позолоченных ли салонах высшего круга, в отличающихся ли простотой казарменных помещениях, в тесной ли беседе дружеской, в разгульном ли обеде или вечеринке, - одно, одно только высказывалось: желание борьбы, надежда на успех, на возрождение отечественного достоинства и славы имени русского. В домашнем кругу отцы благословляли детей своих, жены - мужей, любовницы - милых их сердцу на дело святое, близкое каждому русскому.
Были, конечно и такие, которые, помня наши неудачи в предыдущих кампаниях и преклоняясь перед военным гением Наполеона, говорили, что затеваемая борьба будет нам не по силам, но их было очень мало и их считали трусами. Никто их не оспаривал, но выражал презрение к их словам и поступкам. Общество чувствовало опасности, - говорил Н. И. Греч, - но возвышенное ощущение благодарнейших движений любви к государю и отечеству волновало все сердца. Но это не был страх. Мы отнюдь не ужаснулись нашествию Наполеона; нимало им не изумились. Оно давно уже было предвидено, предсказано и ожидалось со дня на день. Особы, посвящённые в тайны кабинетов, утверждали, что, вероятно, все кончится миролюбиво, что нет никаких ясных примет скорого начала войны. Но публика судила и видела иначе, видела правду, которой до времени нельзя было возгласить во всеуслышание. В общем, вся Россия как один человек желала войны, ненавидела Наполеона и радовалась его неудачам в Испании. Вести о возникших несогласиях и близости борьбы жадно ловились публикой и были встречаемы с таким же восторгом, как известия об одержанной нами победе над турками. В устах каждого было ненавистное имя Наполеона; в обществе только о нем и говорили. Но он в безумном своем самолюбии, - писал граф Ф. В. Ростопчин, - не хочет признать за истину, что неудовольствие его есть похвала, немилость - награда, гнев - слава, а печатная брань - грамота на бессмертие. Наполеону приписывали все невзгоды: говорили, что он, при  помощи своих сторонников-французов, живших в России, поджигает наши города, распространяет фальшивые ассигнации и проч. Как же не отомстить ему? Порыв национальной гордости и чести высказывался при всяком случае, словом и делом. Молодежь спешила в ряды войск, а удалившиеся из военной службы поступали опять в нее, не обращая внимания на то, что, за время их отставки, бывшие их подчиненные становились начальниками.
- Наполеон, - писал Ф. Н. Глинка, - разгромив большую часть Европы, стоит, как туча, и хмурится над Неманом. Он подобен бурной реке, надменной тысячью похищенных источников; грудь русская есть плотина, удерживающая его стремление, - прорвется и наводнение будет неслыханное! О, друг мой! ужели бедствия нашествий повторятся в дни наши? Ужели покорение? Нет, русские не выдадут земли своей! Если недостает воинов, то всякий из нас будет одной рукой водить соху, а другой сражаться за Отечество!
Патриотическое настроение достигло высшего предела; каждый считал своим долгом пожертвовать своим достоянием и собой для блага и счастья России. Ненависть к французам и нерасположение ко всем иностранцам были всеобщие и высказывались при каждом удобном случае.
- Для вас Россия мундир ваш, - сказал однажды граф Остерман иностранцу маркизу Паулуччи: вы его надели и снимете, когда хотите, а для меня Россия - кожа моя.
- У меня нет таких генералов, как ваши, - говорил император Александр Коленкуру в прощальной аудиенции; я сам не такой полководец и администратор, как Наполеон, но у меня хорошие солдаты, проданный мне народ, и мы скорее умрем с оружием в руках, нежели позволим поступать с нами, как с голландцами и гамбургцами. Но уверяю вас честью, я не сделаю первого выстрела. Я допущу вас перейти Неман, и сам его не перейду; будьте уверены, что я не объявлю вам войны; я не хочу войны; мой народ, хотя и оскорблен отношением ко мне вашего императора, но так же, как и я, не желает войны, потому, что он знаком с ее опасностями.
Но если на него нападут, то он сумеет постоять за себя.
В 1811 году, - писал Н. М. Карамзин в посвящении своей Истории императору Александру, - в счастливейшие минуты моей жизни, читал я вам, государь, некоторые главы моей Истории об ужасах Батыева нашествия, о подвиге героя Димитрия Донского в то время, когда густая туча бедствий висела над Европой, угрожая и любезному отечеству нашему. Вы слушали с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно минувшее с настоящим и не завидовали славным опасностям Димитрия, ибо предвидели для себя еще славнейшие.
Александр твердо верил в патриотизм и в предстоящую стойкость русского народа, но его беспокоило положение наших западных губерний, недавно присоединенных от Польши.

Брожение умов в Западных губерниях. - Характеристика населения Литвы: шляхта и ее значение. - Командирование М. Л. Магницкого в Вильну. - Инструкция, ему данная. - Газета "Литовский курьер". - Отношение Виленского университета к печати и цензуре. - Состояние общества. - Поклонение Наполеону и его отношение к полякам. - Предложение кн. Чарторыйского императору Александру I восстановить Польшу и объявить себя королем. - Участие императора Александра в создании герцогства Варшавского. - Внутреннее устройство герцогства. - Деятельность Варшавского Общества любителей наук. 

Деятельность князя Чарторыйского, Ф. Чацкого, Колонтая и компании по воспитанию юношества и покровительство тому императора Александра давало полякам повод предполагать, что государь пойдет и далее по пути их политического освобождения. Надо было воспользоваться этим, надо было помочь осуществлению этой великой идеи, и в конце 1803 года в губерниях, присоединенных от Польши, стало замечаться некоторое брожение. В Вильне появились заграничные эмиссары, разные подозрительный личности, распространялись брошюры и листки, авторами которых были поляки, жившие в Париже и смущавшие своих соотечественников "разными химерическими воображениями".
На сделанный по этому поводу запрос, литовский военный губернатор Л. Л. Беннигсен (Леонтий Леонтьевич) отвечал министру внутренних дел, что возникшие в Вильне об этом слухи справедливы только отчасти. В октябре 1803 г. варшавский губернатор Келлер (?) уведомил Беннигсена, что в Варшаву прислано из Парижа более 20 пакетов, адресованных к разным лицам, живущим в Литве и других губерниях. Когда один из пакетов был вскрыт, то в нем оказалось печатное сочинение на польском языки, в котором выхвалялись поступки Закревского (?), бывшего в последнюю польскую революцию (1794?) президентом г. Варшавы, и нелепые ругательства россиян и даже на священную особу блаженной памяти государыни императрицы Екатерины Алексеевны. Полученные от Келлера конверты Беннигсен оставил у себя, но не ручался за то, что подобные брошюры могли проходить и иными путями. - При этом случае, - писал Беннигсен, - позвольте мне, ваше сиятельство, изъявить вам мнение, какое имею я о характере обывателей литовских, коих рассмотрел, вблизи имея довольно времени и случаев, будучи несколько лет по воинской и гражданской службе в сем крае.
Жители Литвы, особенно дворяне, любят новости (здесь: сплетни) до чрезвычайности, и едва ли есть большее для них удовольствие как слышать весть и пересказывать ее другим, хотя бы оная была самая нелепая; и как в Вильне всегда, а особенно зимой, находится много дворян живущих без всякого дела, то не проходит и дня, чтобы не разнеслась по городу новость, которая, переходя от одного к другому, увеличивается до бесконечности, поскольку всякий к слышанному прибавляет еще от себя что-нибудь; словом, иногда пронесутся вести о таких происшествиях, каких по порядку и в натуре вещей быть не может. Сии новости есть забава и пища праздных людей, в Вильне живущих. Но, так как в числе оных не разносилось еще ничего такого, что бы оскорбляло правительство, или случались мысли, склонные к нарушению спокойствия, то я и не видел надобности за пустые сказки поступать с кем-либо строго, зная, что подобные бредни обыкновенно сами собой на другой, или на третий день уничтожаются. - Впрочем, - прибавлял Беннигсен, - я не упускаю ни одного средства, могущего открыть мне заблаговременно какое-либо предприятие и даже мысль к оному, и если бы случился хотя бы вид дурного пред начинания, то, не медля ни минуты приказал бы я арестовать подозрительных, изыскал виновных и пред приемлемый умысел постарался бы всеми силами истребить при самом его порождении.
Такому заявлению и обещаниям не верили в Петербурге, так как известно было, что многие литовские помещики имели имения в Пруссии и постоянно поддерживали сношение с Варшавой и своими соотечественниками разными путями. В числе их был и виленский губернский маршал Бржостовский (Михаил-Иероним Станиславович). Не спросив разрешения, он издал печатные публикации, в которых приглашал своих соотечественников к пожертвованиям на выкуп польских пленных, оставшихся в разных местах Сибири, еще с Барской конфедерации (конфедерация, созданная по призыву краковского епископа Каетана Солтыка римокатолической шляхтой Речи Посполитой в крепости Бар в Подолии 29 февраля 1768 года в противовес Слуцкой, Торуньской и Радомской конфедерациям для защиты внутренней и внешней самостоятельности Речи Посполитой от давления Российской империи). Такое странное поведение маршала обратило на себя внимание русского правительства, старавшегося разузнать истинное положение дел в Западных губерниях России и вообще ознакомиться с положением края. Собранные сведения указывали, что присоединенные от Польши области населены: Литва-литовским племенем, Белоруссия - большею частью великоросиянами, а польская украйна - малороссами.
Виленская и Гродненская губернии, - сказано в одной записке (письмо Д. Ланского гр. В. П. Кочубею 30-го декабря 1803 г.), по единоплеменству жителей, по единству языка и веры, боле прочих устраняются от сближения с Россией; в губерниях Белорусских, особливо в Витебской, нравы начинают, изменяться, почему и можно надеяться, что оные и вовсе обрусеют; губернии же Киевская, Волынская и Подольская, хотя и населены большею частью чистыми малороссиянами греко-российского исповедания, показывают некоторые следы польского недоброхотства к России. Cиe недоброхотство, сия ненависть к русским, во всей Польше  замечаемые, проистекают, однако не от коренных жителей, во многих местах соединенных с нами и верой и единокровием и близким между собой наречием. Источник сей ненависти должно искать  в польских семействах, - потомках древних завоевателей России. Эти потомки, постепенно беднея, образовали тот класс, который известен под именем шляхты, явившейся непримиримым врагом России. Не отбывая никаких повинностей, шляхта жила или на своих землях целыми селениями или на землях помещиков из платежа чинша (чинш - денежный или натуральный платеж с дома или земли, которую отдали в долгосрочное пользование постороннему человеку), или, наконец, служила в домах помещиков за жалованье. В прежнее время знатные помещики употребляли этих людей, для приобретения большинства голосов на сеймах, а нередко и для поддержания какого-либо возмущения или предприятий против правительства. Мелкая шляхта всегда была орудием вредных покушений, на что легко и охотно склонялась, будучи обольщаема деньгами и "видами, предоставленными им дворянством". К этому надо прибавить, что к шляхте присоединялись в значительном числе разночинцы и крещенные евреи, получившие шляхетство от польских королей. "Наконец, бродяги и беглые стали безбоязненно принимать звание шляхтичей и еще более умножили число оных. Определить число шляхтичей в польских губерниях было невозможно (Антон Марцинкевич в своей записке 16-го апреля 1807 года о шляхте говорит, что в одной Могилевской губернии было 13-515 мужчин и 12.054 женщины. В 1810 году в Волынской губернии считалось шляхты до 33 т. душ); но если принять во внимание, что шляхтичи были арендаторами, экономами, слугами в богатых домах польских магнатов; что ими были заселены целые деревни, что многие тысячи жили на землях помещиков, которым платили оброк или чинш, то число их было весьма значительно. Сословие это имело большое влияние на политическое положение края. При всяком движении, клонящемся к отделению польских провинций от России, шляхта была лучшим проводником и становилась во главе противников русского правительства. К содействию ее обращались все коноводы возмущения и заграничные эмиссары. В 1805 году до Петербурга дошли слухи, что французское правительство, в намерении возмутить наши польские провинции, избрало к тому своими агентами графа Октавия Потоцкого, графа Шуазёля-Гуфье и литовского помещика Володкевича, приехавшего под именем генерала Ганри, с адъютантом его Ларошем.
Для проверки этих слухов и расследования дела был отправлен по высочайшему повелению в Вильну коллежский советник М. Л. Магницкий (Михаил Леонтьевич). Ему поручено было арестовать Ганри и Лароша, забрать все бумаги и отправить их самих в Петропавловскую крепость. Магницкому предписано было разузнать, действительно ли графы Потоцкий и Шуазёль-Гуфье состоят агентами Наполеона, и если это окажется справедливым, то их также арестовать и отправить в Петербург, для содержания в крепости. Прибыв в Вильну, - писал граф Кочубей Магницкому, вы остановитесь в трактире и по содержанию вашей подорожной вы о себе сказать можете, что вы отправляетесь за границу и именно к армию генерала Михельсона (Иван Иванович, победитель Пугачева). Устроившись таким образом, Магницкий должен был обратиться к губернатору Рикману, передать ему письмо гр. Кочубея и просить содействия в исполнение порученного ему дела и получить от него Сведения о состоянии умов в губернии, ему вверенной. При этом министр внутренних дел обращал внимание Магницкого на то, что виленская полиция подозревается в неблагонадежности и в случае, если это окажется справедливыми, то ему поручено было требовать от губернатора, чтобы подозрительные люди были удалены немедленно.
Еще до отъезда Магницкого, было получено донесение Михельсона, что советник Баум прислан от австрийского правительства в Вильну, для открытия следов "вредных замыслов" агентов Наполеона. Поэтому Магницкому поручено было войти в сношениие с Баумом и действовать с ним заодно.
Прибыв 12-го ноября в Вильну, Магницкий не нашел там указываемых ему лиц. О графе Октавии Потоцком губернатор совсем ничего не знал. Оказалось, что Потоцкий, Шуазёдь и брат его Рауль жили в своих имениях в четырех милях от Вильны, а Володкевич уехал в свое имение в Минской губернии. Сделав распоряжения об аресте Володкевича и доставлении его в Вильну со всеми бумагами, Магницкий и губернатор Рикман поручили исправнику наблюдать за Шуазёлем и доставлять им ежедневно сведения об его поведении и образе жизни. В ожидании результатов своих распоряжений, Магницкий обратил внимание на положение края и его жителей.
Цензура, университету присвоенная, - доносил он, - представляет, по моему мнению, неудобство. Здесь печатается газета, на польском языке, издаваемая и называемая "Литовский курьер". Она выходит без ведома полиции. И в то время как здешний почтамт имеет предписание удерживать газеты чужестранные, с огорчительными для народа известиями наполненные, собственная наша газета "Литовский курьер" провозглашает победы французов, с невероятным увеличением исчисляет потери и бедствия наших союзников и одним словом не прямо, не открыто, но довольно ясно обещает здешнему краю скорое приближение французов. И от одного конца губернии до другого ничего не слышно, кроме сих известий. На почтах, в селениях, в трактирах, везде, где в проезд мой ни спрашивал я о новостях, меня уверяли, что Бонапарт находится уже за четыре почты от Вильны. Каждый печатал все, что хотел: ябеды, статьи, направленные против личности или правительства. Если губернатор замечал какую-нибудь вредную книгу, то, чтобы задержать ее, он должен был сноситься с цензурным комитетом и пока получал он него ответ, то тысячи экземпляров сочинения успевали быть распроданными. Монастыри, - писал Магницкий, всегда бывшие в Польше гнездом заговоров, - имеют свои типографии и печатают все с дозволения университетской цензуры. Между прочим, монастырь так называемых Пиаристов (пиары - католический монашеский орден для обучения юношества), напечатал однажды, с разрешения секретаря дворянского собрания, перевод новоизданного тогда положения о земских повинностях. Губернатор принужден был запретить оный и послать  отобрать напечатанные экземпляры; ибо если типографии присвоят себе право обнародовать акты правительства, то могут, при случае, издать и ложные, или какого-либо рода прокламации.
Основываясь на сих положительных уважениях, утвердительно, заключить можно, что здешняя цензура должна быть подчинена губернатору. Не лишая университета прав его, можно ему оставить всю ученую часть, поручив губернатору все прочие книги и разного рода издания, ибо иначе каким образом может губернатор ответствовать за вредные разглашения газет, за опасное распространение против общественных мнений и проч. С другой стороны цензура университета, обыкновенно составленная из нескольких человек, совершенно удаленных от общества, ни духа правительства, ни приличия не знающих, каким образом может догадываться, в каком смысле хочет правительство направлять дух народный; к чему намерено оно готовить общее мнение? Каждый губернатор, по ближайшим сношениям его с центральным правительством, по внушениям, ему делаемым от министерства, и вообще по обширнейшему кругу гражданского бытия его, конечно, просвещеннее всякого профессора в сем отношении. Стараясь собрать сведения о крае, Магницкий вел рассеянную жизнь в Вильне, заводил знакомства и уверял всех, что, в продолжительную бытность его во Франции, он имел связи с поляками, там живущими, и пользовался их доверием. В Вильне же он поставил себе правилом "все слушать и ничего не говорить". Таким путем он узнал, что полиции не было известно кто живет в городе, наполненном людьми беспаспортными, и что разбойники были пойманы с паспортами военного губернатора. В так называемых казино или клубах пили за здоровье Наполеона, рассказывали разные непозволительные мнения о наследии русского престола, и большинство относилось недоброжелательно к русскому правительству. Но все это, по замечанию одного лица, долго жившего в Вильне, могло привести лишь к частным вспышкам, но не к всеобщему восстанию.
В присоединенных от Польши областях, писало это лицо, - нельзя ожидать всеобщего возмущения без сильного постороннего пособия. Предшествовавшие последней революции обстоятельства за то ручаются. Где нет согласия между двумя семействами; где каждый хочет управлять, а не повиноваться; где собственность всегда приносилась на жертву исканиям и тщеславию, а не на оборону публичных дел и общего благосостояния, там не может быть общей решимости на предприятие важное и опасное. Трудно привести в действо заговор частный. Много приготовлений, долгое время, движение больших капиталов на cиe потребно. Сварливость, непостоянство и нескромность народного характера всякому тайному предприятию вредить будут. Поляк свободен и дерзок на словах, но робок в действиях. Речи вольные, разговоры красноречивые и его увлекающие сильно действуют на его воображение и воспламеняют оное, но ненадолго. Есть некоторая часть нации довольная и благомыслящая, но она малочисленна. Правосудием и порядком ее можно умножить. Есть большая часть людей недовольных, и не благоприятствующих правительству. Трудно исчислить причины их побуждений, но вероятнейшими полагать можно: некоторую неопределенность в понятиях о благе общественном и старинную привязанность к власти и своевольству. Они до ныне сетуют, что прошли те времена, когда управлялись они сами собой; когда сильному можно было придти, разорить слабого соседа и сжечь дом его, сказав: пришел мне позыв. Праздность и политическая ничтожность внутренне их уничтожают. Им прегражден, по их мнению, путь к славе и отличиям; ибо генералович (т. е. сын генерала), воеводович, полковникович и пр. не хочет начать службы с сержантского чина, остается в своем кругу в прежнем звании и часто с прискорбием чувствует ничтожность оного, в сравнении с российскими чиновниками. Ничтожность стараются они облагородить богатством и все силы, все способы направляют на приобретение оного.
Нельзя ручаться, чтобы не было частного восстания. Праздная и развратная толпа молодых людей, кои наводняют здешние губернии, легко увлекается палестринтами (адвокатами), коих во всей Польше множество и которые всегда подстрекали недовольных и воспламеняли умы. Местное начальство предупреждать и уничтожать сии предприятия может. Но оно не имеет достаточных способов, надлежащих сведений и чрезмерно слабо. Сообщая все эти сведения министру внутренних дел, Магницкий должен был сознавать, что цель его командировки в Вильну не увенчалась успехом. Посланный арестовать Володкевича не нашел его в имении: он уехал во Францию и поступил в армию Наполеона, а Шуазёль-Гуфье переехал на жительство в Вильну, жил скромно и тихо. По наблюдениям самого Магницкого, это был человек "весьма тихий, робкий, слабый, довольно, как кажется, благомыслящий, управляемый женой и совершенно ничтожный. В общем Магницкий вывез из Вильны впечатление о всеобщем недовольстве. При первом взгляде, - говорит он, - приехавший из Poccии в Польшу поражается великим числом недовольных. Злоупотребления, вкравшиеся в губернию, насилия и притеснения, от слабости управления происходящие, и наконец надежда на обещания Франции, поддерживаемая  выезжающими оттуда поляками, и разные слухи из Галиции и Прусской Польши, в частых переписках к ним доходящие волновали поляков. Мысль о восстановлении Польши укрепилась успехами французов. Вся варшавская переписка наполнена сею надеждой и разными о том предположениями. В Вильне проживало много лиц, обращавших на себя внимание правительства, как по прежним своим поступкам, враждебным России, так и по вредному их влиянию на дела губернии (таковыми, по мнению Магницкого, были: префект старого казино Томашевский, известный злодеяниями своими, во время революции, осквернявший храмы и публично ратовавший против таинств религии. Хорунжий Варвецкий, избранный, по аресту Костюшки, его преемником; человек умный, имеющий большую доверенность в народе и даже называемый польским богом.
Генерал-мaйop Каховский, известный дерзостью своею на счет всех действий правительства и его представителей; адвокат всех недовольных. Уездный маршал Антоний Ляхницкий, заседавший некогда в том революционном комитете, который приговорил к смерти Коссаковского, подписавший приговор и бывший при его казни, но умевший не только избегнуть наказания, которому правительство наше подвергало всех его сообщников, но и сохранить состояние свое, быть всегда дружным со всеми нашими здесь начальниками и сделаться маршалом. Он чрезвычайно хитер, скрытен и опасен. В Польше называют его польским Сиесом. Соболев - человек публично обесчещенный, выкинутый из службы, с повелением никуда и никогда не определять, разграбивший целую губернию в бытность свою правителем канцелярии при Кутузове, купивший из ничего недавно деревню в 40000 червонных; правая рука Бржостовского, писавший все его бумаги и беспрестанно тяжбы и ябеды заводящий). Такие лица, действуя в одном направлении, обнаруживали свое недоброжелательство к тогдашнему порядку вещей, при всяком случае показывали пренебрежение к действиям правительства, осмеивали его, распускали разные вредные слухи и тем угождали обществу. Они делали это тем безнаказаннее, что русская власть не знала ничего, что происходило в городе и крае. Прокламации и разного рода листки распространялись открыто и всегда были написаны в пользу Наполеона, от которого большинство поляков ожидало восстановления своего отечества. Еще до Аустерлицкого сражения, в Варшаве явился тайный агент Наполеона, который старался подготовить население в пользу императора Франции, заявлением, что в ближайшем будущем он имеет намерение восстановить Польшу. Составив себе оплот против Австрии, в лице итальянских королевств и республик, против Германии, образованием Рейнского союза, Наполеон думал сделать из Польши то же самое относительно России. Если, в действительности, восстановление Польши в ближайшем будущем было делом несбыточным, или, по крайней мере очень трудным, то все-таки иметь на своей стороне поляков и пользоваться их услугами было конечно выгодно. Употребляя лесть и давая обещания, питавшие желания поляков, Наполеон приобрел себе в них преданнейших слуг. Надежды поляков на Наполеона были искренни, и они толпами спешили в ряды французской армии, проливали кровь и грудью отстаивали интересы Франции. Польские легионы участвовали почти во всех победах и завоеваниях Наполеона и отличались своей храбростью.
Со своей стороны император Франции поступал с ними совершенно беззастенчиво: во время войны он пользовался услугами и храбростью поляков, а во время мира распоряжался польскими легионами, как своею собственностью. Одну часть их он подарил королеве Этрусской, другую послал неаполитанскому королю, а третью переправил на остров Сан-Доминго. Поляки слепо повиновались своему деспоту, не видели обмана и самого грубого неисполнения обещаний. В 1806 году, во время войны Наполеона с Пруссией, лишь только французские войска подошли к границам польских областей, принадлежавших Пруссии, как поляки поднялись против пруссаков: они прогоняли прусских чиновников, устраивали временное народное правительство, собирали ополчение. Познань отправила в Берлин депутацию к Наполеону, которая приветствуя его, как освободителя Польши, просила его помощи и покровительства. По мере того как французские войска подвигались в глубь страны, народонаселение встречало их с восторгом, но, несмотря на это, с каждым движением вперед Наполеон и его войска все боле и более разочаровывались в поляках и не находили того, чего ожидали.
Берлинские жители, - говорит один из участников похода, - устрашали нас своими рассказами о Польше. По словам их, нас ожидали лишения, бедность и стужа в странах малообразованных, лишенных всех удобств жизни, населенных бедным народом и неопрятными жидами. Еще не доходя Познани, чувствуешь уже, что образованность постепенно уменьшается. Непроходимые дороги, жалкие хижины, увязшие в грязи; сухощавые поселяне с дикими лицами, с длинными усами, одетые в овчинные шубы - вот все, что мы встречали. Позен (Познань), через который проходили французы, состоял из полуразвалившихся лачуг и мрачных монастырей средних веков, посреди коих, местами, встречались красивые дома,  построенные под прусским правлением. Лежавшие на пути города едва заслуживали названия городов. Здесь вы видите одни хижины, покрытая соломой, низкие шалаши, как бы случайно соединенные посреди дикой пустыни. Хотя, по прибытии 15-го (27-го) ноября 1806 г. в Познань Наполеон и проехал под сооруженными для него триумфальными воротами, на которых было написано: "освободителю Польши", но он не думал об этом и вообще был не особенно доволен поляками. Он ожидал не того, что оказалась в действительности. Он рассчитывал на открытое и полное восстание поляков, выписал к себе Домбровского, как начальника всех его польских войск, потребовал из Парижа Костюшку и, не ожидая его приезда, приказал напечатать от его имени подложное воззвание, приглашавшее поляков к восстанию. "Монитер" и другие французские журналы порицали и называли преступными дйствия трех держав, разделивших Польшу, столь необходимую, по их словам, для благоденствия всей Европы, о котором так заботился император Наполеон. К удивлению последнего, Костюшко не согласился нарушить слова, данного императору Павлу I, не сражаться против России, остался в Париже и объявил фальшивым воззвание к полякам, публикованное от его имени.
- Костюшко сумасшедший, - писал взбешенный Наполеон своему министру полиции Фуше, - он вовсе не пользуется таким значением между поляками, как предполагает. Эта неудача заставила императора французов переменить несколько свое поведение: лаская поляков, он говорил депутации, что Франция никогда не соглашалась на раздел Польши, но что для ее возрождения нужна кровь, кровь и еще кровь; что полякам необходимо иметь 30 или 40 тысяч своих войск, и тогда он провозгласит их независимость в Варшаве. Но и из этого центра польского патриотизма были получены не совсем успокоительные известия. Маршал Даву писал Бертье, что хотя общее настроение в Варшаве и хорошо, но что лица влиятельные стараются охладить восторг средних классов; что их пугает неизвестность будущего и что они не могут стать открыто на сторону Франции, пока Польша не будет фактически восстановлена и обеспечена ее независимость. То же самое писал Мюрат самому Наполеону. - Поляки, которые выражают такую осторожность, - отвечал он Мюрату, - и требуют обеспечения для того, чтобы стать на нашу сторону, - эгоисты, которых не воодушевляет любовь к отечеству. Я хорошо знаю людей, - прибавлял Наполеон самонадеянно и резко. Мое величие основано не на помощи нескольких тысяч поляков. Они должны были бы с восторгом воспользоваться настоящими обстоятельствами, и не мне делать первый шаг. Пусть они выкажут твердую решимость сделаться независимыми, пусть обяжутся поддерживать короля, которого я им дам, и тогда я увижу, что надо будет делать. Дайте им хорошо почувствовать, что я не пришел вымаливать престол для кого-либо из своих, у меня нет недостатка в престолах для моих родственников.
Желая образумить и подбодрить поляков, Наполеон переменил тон и стал их пугать. Бюллетень по армии (№ 36) спрашивал: будет ли восстановлен польский престол? Этот великий народ возникнет ли к новой жизни и независимости? Воскреснет ли из гроба? Только Бог, в руках которого судьба вселенной, может решить эту великую политическую задачу. Пока она разрешится, Наполеону все-таки было выгодно и необходимо ласкать поляков, чтобы они не перешли на сторону России, и потому в том же бюллетене прибавлялось, что с восстановлением Польши никогда не было бы события более достопамятного, более достойного внимания. Когда в бытность императора Франции в Познани явилась к нему депутация из Галиции, то он принял ее сначала очень сухо, а потом так польстил, что прибывшие остались в восторге. Сначала он выразил удивление, что депутаты прибыли к нему тогда, когда с Австрией он в мире и добром согласии. Но потом среди разговора он спросил их предводителя дворянства:
- А сколько у вас на лошадях? Будет ли у вас пехота? Запаслись ли вы оружием?
- Государь! у нас есть руки! - восторженно воскликнул спрошенный.
Этот ответ понравился Наполеону, но не увлек его. Относясь вообще недоверчиво к польскому энтузиазму и патриотизму, Наполеон считал все-таки не лишним подогревать то и другое.
- Вижу, - сказал он депутатам, - что не так легко погубить целый народ. Столь постоянная любовь к отечеству меня приводит в изумление. То, что я делаю, делается на половину для вас, на половину для меня. Но, не будь вашего воодушевления, я не подумал бы о вас. Нужно драться; нужно, чтобы каждый дворянин сел на коня. Отечество ваше требует сабли и крови. Вам надо завоевать вновь независимость. Эта война благородная и святая. Погибший с оружием в руках пойдет прямо в рай... Впрочем, духовенство ваше станет проповедовать то же самое. Может быть, ваши несчастья обратятся вам во благо. У вас никогда не было хорошего правительства. Теперь вы устроитесь мудро и прочно. Это будет настоящее воскреceниe мертвых (из воспоминаний барона Проспера де Баранта).
Эти слова вызвали всеобщий восторг и распространились среди всего польского населения. Закинув удочку и среди галицийских поляков, Наполеон 6-го (18-го) декабря 1806 г. прибыл в Варшаву, которая не очаровала его ни своим поведением, ни внешностью. Варшава в то время представляла смесь великолепных чертогов с хижинами; площади были немощеные, предместья тонули в грязи. Улицы кривые и узкие, дома, почерневшие от времени, с низкими воротами и толстыми железными решетками в окнах, не могли понравиться жителю Парижа. Не было ни красивых широких улиц, ни шоссе, на загородных дач, напоминающих о близости большого города. Население столицы Польши было также весьма разнообразно. Когда французы вступили в Варшаву, то дворянство надело национальный костюм и устраивало всевозможные овации императору. Портрет Наполеона, перед которым преклонялось польское дворянство, как перед идолом, красовался на всех транспарантах и иллюминациях; в кантатах его называли божеством (bostwo polakow) и были вполне уверены, что наступил час восстановления Польши. В этой уверенности, поляки с полным радушием доставляли французской армии обильное продовольствие и ухаживали за Наполеоном, не смотря на то, что в его прокламациях, который от его имени составлял польский литератор Выбицкий, поляки не находили ничего определенного на счет судьбы своего отечества. Необходимо заметить, что все овации исходили исключительно от дворянства; шляхтичи же, пользуясь случаем, только весело потягивали водку и пили подогретое пиво, а простой народ оставался безучастным зрителем того, что происходило вокруг его. Под властью дворян, - говорит участник похода, - состоит, изнуренный народ, коего бедность и невежество превосходят всякое понятие.
Наполеон пробыл в Варшаве всего пять дней, принял знаменитостей "одряхлевшей Польши" не как собрание политических деятелей, а как польских панов, пришедших поклониться величию давно уже не виданного ими двора. Ни вопросов со стороны пришедших, ни ответов со стороны их принявшего, ни просьб со стороны поляков, ни обнадеживаний со стороны Наполеона не было, и депутаты приходили для того, чтобы только поклониться "великому и непобедимому Наполеону". Единственным последствием пребывания последнего в Варшаве был призыв поляков к оружию и народному ополчению. В изданном по этому поводу воззвании было сказано, чтобы владельцы населенных имений явились в армию, каждый в сопровождении вооруженного слуги; престарелые должны были выслать кого-либо из своих родственников; вдовы-помещицы - нанять и снарядить одного годного для военной службы. Шляхта должна была вооружить по одному человеку с десяти сельских домов, города - доставить солдат к армии, снабдив их жизненными припасами. Таким образом Варшавский округ выставил 5000 человек и 1200 лошадей. В самой Варшаве вербовщики ходили с музыкой по улицам, приглашая охотников поступить в солдаты, и таким путем набрали до 600 человек. Они шли в армию Наполеона с энтузиазмом, с музыкой, пением и верили, что французский император даст им самобытность. - Да как было не верить этому, - говорит Немцевич, - когда поляки были поддерживаемы прокламациями, рапортами министра Талейрана Наполеону, посланиями сего последнего к блюстительному Сенату и новым картам Европы, на которых было обозначено царство Польское, как самостоятельное государство. Являлся только вопрос, кто будет управлять им.
Пользуясь происходившими военными действиями Франции с Прусcией, Варшавское общество любителей наук самовольно откололось от подданства королю прусскому и отправило депутацию к Мюрату, с просьбой принять Общество под покровительство счастливого и великого завоевателя. Такой поступок показывал ясно стремление Общества служить видам Наполеона и польским патриотам. Служение это выразилось политическими трудами Общества, поднимавшими народный дух и патриотическое чувство поляков. В Варшаве появилась рукопись: "Статистические сведения о Польше, нужные как для тех, которые захотят освобождать Польшу, так  и для тех, которые будут управлять ею". Этот последний вопрос ожидал своего решения, а между тем Наполеон одержал победу над русскими войсками под Фридландом и в руках его были все земли, населенные поляками, находившимися во власти Пруссии. Надежды поляков на самобытность значительно усилились, и волнения охватили наши Западные губернии. Император Александр поручил митрополиту римских церквей в России Станиславу Сестренцевичу обратиться к своим единоверцам с воззванием и успокоить их.
Поляки! - писал он. В то время, когда вы вкушаете сладость мира при безопасном огнище, пользуясь свободно в служении Богу по правилам святой нашей веры, и даже свободнее, нежели в тех местах, где она именуется господствующею, вас пробуждает шум брани, вы смущаетесь и ищете вокруг себя оружия. Будьте спокойны! Это свои ратники, стерегущие главы ваши, и шествующие для охранения границ. Положитесь на прозорливое попечение и защиту всепресветлейшего монарха Александра. Уповайте на права и могущество его! Воздадите "кесарева кесареви" (Мат. 22, 21). Оружие в руках не умеющего им владеть не защитит его, а исторгнутое из рук гражданина, не воина по предназначению, послужит против него же самого на отомщение и смерть его. Все поднявшие меч мечом погибнут" (Мат. 26, 52). Вы присягнули нашему государю на верность и повиновение. Если данное слово, или письменное обязательство считается в целом свете залогом точного исполнения, то во сколько крат важнее принятия нами на себя обязанности, во свидетельство ненарушимости коих мы призываем имя Божие? Вероломство было бы омерзительным святотатством перед Богом и людьми. Нарушитель такой присяги солгал бы не человеку, но Богу (Деян. Апост. 54).
Ваши пастыри и духовные учителя объясняют вам беспрерывно эту истину и своим примером верности (?) и преданности (?) стараются побудить вас к кротости и повиновению государю и законам. Монарх надеется на вас, что в нынешних обстоятельствах вы постараетесь в особенности показать любовь и усердие к общественному благу, что, не внимая неосновательным наветам, безбоязненно и мужественно будете шествовать по тому пути, на котором до сих пор, под сенью закона и кроткого правления, вы находили покой, неприкосновенность собственности и были участниками благословенного счастья Российского государства. Будем же служить нашему монарху с благодарностью, нелицемерно и благодаря Бога за всякое благо, ниспосланное нам через его помазанника. Будем молиться за него! Да будут дни его яко дни небесные на земле, да поживем под сенью его и послужим ему многие дни, и обрящем милость в очах его.
Воззвание это, обнародованное в Вильне 1-го января 1807 года, не оказало желаемого действия. Литовское дворянство стало укрывать запасы хлеба, чтобы сберечь его для ожидаемого прихода французов, и русские войска терпели недостаток в продовольствии. В одной Вильне было закуплено и скрыто в монастырях до 80 т. четвертей. В июле 1807 года в Вильне были рассеяны на польском языке пункты перемирия, будто бы заключенного между Poccией и Францией, по которым граница Россия отодвигалась за Двину и Днепр, а вслед затем был распущен слух, что в Вильну прибыли два французских генерала с комиссарами, для принятия в свое ведомство виленский арсенал и комиссариат. После нашей неудачи под Фридландом литовско-польские патриоты стали открыто выражать нерасположение к России и может быть решились бы на какое-либо открытое движение в пользу Наполеона, если бы не прослышали о скором заключении мира. Двое из литовских помещиков, а именно: Платер и Сераковский отправились в Тильзит, чтобы следить за ходом переговоров. Они узнали там, что по заключенному мирному трактату только часть польских земель отошла от Пруссии и получила название "Герцогства Варшавского", отданного во владение королю Саксонскому.  Среди такого хода политических событий князь Чарторыйский, 5-го декабря 1806 года, писал императору Александру:
Польша, при настоящих обстоятельствах, главнейшим образом обращает на себя внимание двух империй, но совершенно с различных точек зрения. Французы уверены в сочувствии к ним Польши, она составляет для них цель, которая возбуждает их мужество, поддерживает упорное стремление к ее достижению. В Польше Бонапарт найдет точку опоры, чтобы победить Poccию и проникнуть до самых ее границ. Удаляясь боле и более от средоточия своих действий, он должен бы ослаблять себя; но Польша доставит его прозорливому гению, его неутомимой деятельности такие же средства, как и Франция: народонаселение, которое легко возмутить и которое привычно к оружию, храбрых и опытных офицеров, деньги, продовольствие, любовь к своей родине, ее чести и свободе. Эти чувства способны довести до величайшего возбуждения, которое, проистекая из чистого источника, не может быть иначе побеждено, как только той же нравственной силой.
Для России, напротив, поляки составляют предмет беспокойства и постоянных подозрений, это - оружие, которым Бонапарт издали, но постоянно угрожал державам, разделившим между собой владения Польши. Теперь, когда наступило время употребить в дело это оружие, он с беспокойством относится к своим подданным полякам. Напрасно Польша представляет все способы для успешной войны в защиту русского престола, русское правительство опасается ими воспользоваться; чтобы не возбудить неудовольствия в народонаселении, оно боится употребить в дело своих подданных, чтобы они не обратились против него, и эта страна обречена ожидать вторжения в нее французов, чтобы Бонапарт воспользовался ее средствами. При настоящем положении дел, Польша настолько уменьшает могущество России, ее физические и нравственные силы, насколько увеличивает могущество и силы Франции. Если благоразумная политика предписывает увеличивать свои собственные средства и уменьшать средства врага, то, без сомнения, необходимо изменить такое положение дел и установить совершенно противоположные отношения Польши, как к Франции, так и к России. Для того чтобы этого достигнуть, представляется только одно средство: торжественно объявить восстановление Польши и себя ее королем, навечно со всеми своими преемниками.
Последствие этого поступка, столь же великодушного, сколько и мудрого политически, были бы неисчислимы. Он возбудит всеобщий восторг в сердцах всех поляков, которые только того и желают, - благодарность и любовь за исполнение их желаний соединить вокруг престола все их чувства и все их силы. Вместо того, чтобы предоставлять наши области действию происков и соблазна Наполеона, мы увидим прусские, восставшие за нас спасительной преградой для врага, лишь только будет провозглашено восстановление Польши. Вместо того чтобы подозрительно наблюдать за нашими областями и не пользоваться их средствами, оказалось бы, что сами они, с ревностью вновь призванного к жизни народа, восстали бы в защиту своего прочного и законного существования, против самозванца, который льстит им временными и опасными обещаниями. Наконец, вместо того, чтобы соприкасаться непосредственно к огромной Французской империи  границами бесконечных протяжений, Poccия, соединив с собой Польшу, устроила бы передовую цепь, за которою она оставалась бы спокойной со всеми своими силами, -цепь способную противостоять всякому нападению извне, в то же время эта цепь могла бы послужить началом для Pocии тех связей, которые впоследствии соединяли бы вокруг нее все отрасли старой славянской семьи. Тогда, как всякое подозрение со стороны России, что в случае  войны она не может надеяться на преданность части своих подданных, так и всякий расчет на это обстоятельство со стороны неприятеля устранились бы окончательно. Какое важное приобретение для внутреннего блага, спокойствия и силы Империи!
Может быть, скажут, что это повлечет отделение от Империи нескольких губерний; но это отделение будет только кажущееся. Корона польская будет, безусловно соединена с русским престолом. Империя вместо того, чтобы потерять, приобретет еще другие части Польши... Но скажут, для того, чтобы с успехом привести в исполнение эту меру, возбудить восторг в поляках, необходимо будет дать им правительство, соответствующее их желаниям и прежним их законам. Без сомнения, в противном случае, это была бы полумера, она вовсе не доставила бы тех выгод, которых следует ожидать. Необходимо, чтобы благодеяния императора превосходили обещания и соблазны Бонапарта. Но эти самые благодеяния установят более тесные и неразрывные связи между Империей и польским народом. Не следует забывать, что чем более народ управляется согласно с его желаниями, его характером и привычками, тем более он бывает предан своим государям.
Итак, князь Чарторыйский желал восстановления Польши в старинных пределах и дарования ей отдельного самоуправления. Мог ли согласиться на это император Александр, при тогдашних политических обстоятельствах и враждебных отношениях к Наполеону? Мог ли он рассчитывать на добровольную и мирную уступку Прусcиeй и Австрией своих польских провинций в пользу России? Очевидно, что, в случае следования советам князя Чарторыйского, император приобретал новых врагов в лице Австрии и Пруссии, и мог быть уверен, что Наполеон воспользуется таким поступком русского государя, чтобы при помощи этих держав разгромить и Россию, чего он искренно желал.
Князь Чарторыйский полагал, что обещаниями богатых вознаграждений за уступленные польские области можно привлечь на нашу сторону Австрию и Пруссию; но всем было известно, что русский император не располагает такими областями или провинциями, которые он мог бы передать произвольно и безнаказанно другим державам. Александр не мог соединить с Польшей и коренного русского населения западных губерний, без опасений возбудить неудовольствия всей Poccии и вызвать тем серьезные последствия. Все это заставило его отказаться от предложения князя Чарторыйского.
Я получил бумагу, - отвечал ему император, - которую вы сочли нужным мне сообщить. Вы желаете поговорить о ней, - я готов доставить вам случай; но не могу вам не выразить моей уверенности, что эти разговоры ни к чему не поведут, потому, что основания наших взглядов диаметрально противоположны между собой.
Это заявление послужило Чарторыйскому новым доказательством, что император Александр не имеет решительных намерений восстановить Польшу, что он поведет дело сообразно обстоятельствам и что все его заботы будут заключаться в том, чтобы не допустить Наполеона сделать это и не дать ему усилиться на счет Польши. Император Александр заводил иногда с князем Чарторыйским разговоры по этому щекотливому вопросу, но эти разговоры становились все реже и реже.
Замечая, - говорит Чарторыйский, - мое грустное, безнадежное настроение, он возобновлял свои беседы, но уже не так, как прежде. Он успокаивал неопределенными обещаниями, или совсем не высказывался о предмете, служившем единственною целью моей с ним связи. Избегая решительных объяснений, он хотел, однако, чтобы, как по этому предмету, так и по многим другим, меня занимавшими я не сомневался в неизменности его намерений и чувств.
Этого было мало для кн. Чарторыйского и для поляков; они потеряли веру в Александра и не ожидали от него осуществления своих желаний, как вдруг обстоятельства пришли на помощь русскому императору, и ему удалось, хотя и втайне, осуществить частицу желаний поляков. Во время тильзитских переговоров Наполеон, желая облегчить заключение мира, готов был идти на многие уступки и в числе их отказаться от восстановления Польши. Когда, после Фридландского сражения, начались переговоры, то Наполеон сам предложил признать Вислу истинной и естественной границей России, но император Александр не согласился на это, потому что мечтал о другом - об исправлении мнимой несправедливости, совершенной Екатериной II.
Мы видели, что Александр с юных лет мечтал о восстановлении Польши и затруднялся только исполнением. Он не признавал возможным принять на себя почин в этом деле, требовавшем отнятия от Австрии и в особенности от Пруссии, его давнишней союзницы, коренных польских областей. Совершить самолично ампутацию монархии Фридриха Великого представлялось для императора Александра I столь щекотливым делом, что он никогда не решился бы его исполнить; он даже упорно отвергал, по этим соображениям, предложенный ему правый берег Вислы, а затем и правый берег Немана. Но в Тильзите представился прекрасный способ для разрешения этого, близкого его сердцу, вопроса: стоило рукой Наполеона отторгнуть от Пруссии ее польские области, создать хотя и скромное, но самостоятельное польское государство, предоставляя всемогущему времени сделать остальное, и создать благоприятную почву для будущих политических комбинаций.
Наполеон поспешил на помощь Александру, тем более, что в образовании герцогства Варшавского он создавал себе удобный базис на случай враждебного положения Александра относительно Франции. Мало того, Наполеону пришлось сдерживать Александра, предлагавшего посадить на престол Саксонии и Варшавы брата Наполеона принца Иеронима. Император Франции отказался от этого, доказывая, что такое назначение могло привести к столкновению между Poccией и Францией. "Политика императора Наполеона, - сказано в записке, препровожденной 22-го июня (4-го июля) Наполеоном к императору Александру, состоит в том, чтобы не распространять своего прямого влияния на Эльбу; он усвоил эту политику, потому что она представляет единственное средство, могущее согласоваться с искренней и прочной дружбой, которую он намерен заключить с великой Империей севера. Таким образом, земли, лежащие между Неманом и Эльбой, послужат преградой, разделяющей обе великие империи и притупляющей булавочные уколы, которые между народами предшествуют пушечным выстрелами.
Все выше изложенное указывает несомненно, что истинным создателем Варшавского герцогства был император Александр, видевший в этом исполнение частички своих заветных и давнишних желаний. Поляки не знали, конечно, всех подробностей переговоров и приписывали образование герцогства Наполеону. Они жаловались только на то, что новое герцогство названо Варшавским, а не Польским; название это, по их словам, разрывало все исторические предания и для более дальновидных патриотов не давало никакой надежды на восстановление в будущем самостоятельности всей Польши. На большинство же поляков тильзитский трактат подействовал благотворно. "Провинции, от которых отказался прусский король, - сказано было в трактате, - будут управляемы по конституции, обеспечивающей вольности и привилегии народонаселения этого герцогства и согласной со спокойствием соседних государств".
Трактат был подписан 25-го июня (7-го июля) 1807 года и ратифицирован 27-го июня (9-го июля). С этого времени и началась политическая жизнь Варшавского герцогства. Оно привлекало к себе внимание всех поляков, живших в Австрии и в западных наших губерниях.
Нет сомнения, - писал Немцевич (Юлиан, польский писатель), - что саксонский король, приняв во владение Варшавское княжество (герцогство), возвратит оному правление, если не во всем сходное с конституцией 3-го мая, то, но крайней мере согласное с предписанными в оной правилами. И тогда поляки, состоящие под владением России, имея в том краю родственников, имения и всегдашние коммерческие сношения с княжеством (герцогством), видя возвращенную столицу к прежнему состоянию, начнут жаловаться на жребий, что не предоставлено им жить под теми правами, которые они некогда совокупно восстановляли и которые отыскать (найти) жителям только тамошних провинций дозволило Провидение. Так рассуждать будет и дворянин, и еврей, который в скором времени увидит в Варшаве отрасли парижского сангедрина (религиозный еврейский суд), и, наконец, крестьянин, который вскоре осведомится об артикуле конституции 3-го мая, в коем сказано: "Кто станет ногой на польской землю, тот делается свободным".
Из сего образа мыслей вынесется общее мнение, что нет для польской нации счастливейшего события, как под властью саксонца, коего предки столь милостиво царствовали в Польше. А потому российское правительство должно заблаговременно употребить все благоразумие свое к отвращению противного мнения, которое обыкновенно возрастает с новостями и обратить оное к своей пользе теми же самыми средствами, которые там предприняты будут". Хотя, по словам Немцевича, русское правительство постоянно обращало внимание на состояние польских областей и принимало меры к облегчению их положения, но как "самые превосходные намерения часто не столько действуют на умы человеческие", сколько распоряжения, сообразные с прежним "обрядом жителей", то Немцевич и предлагал образовать особый комитет, составленный из сенаторов-поляков, присутствующих в Петербурге, и депутатов по одному из каждой губернии для выработки проекта об управлении провинциями, присоединенными к России от Польши.
Когда сим образом, - говорил он, - предложенные комитетом проекты представлены будут, то монарх со своей стороны приступил бы к оказанию польской нации новых благодеяний, к отвращению многих злоупотреблений и к исправлению всего того, что до сего времени могло выйти из своих пределов. Нельзя думать, чтобы таковые милостивые намерения, равняющиеся с теми, которых ожидают жители Варшавского княжества (герцогства), не уверяли всякого из них, что несравненно вернее и существеннее (будет) благо большей части Польши, присоединенной к столь сильной Империи, нежели той, которая, быв разделена и окружена сильнейшими соседями, сделалась отдаленным аванпостом французского правительства.
Немцевич уверял, что при таком действии русского правительства, "в областях, не состоящих под владением России, возродится новое желание переселиться со своими капиталами в Pocсию, так как cиe до сего времени нередко случалось".
В то самое время, когда Немцевич писал свою записку, в Дрездене была утверждена Наполеоном, 10-го (22-го) июля 1807 г., конституция для герцогства Варшавского. Правителем герцогства был назначен саксонский король, трон которого объявлен наследственным. Во главе управления поставлен государственный совет, решения которого имели силу только после утверждения короля саксонского, герцога Варшавского. Через каждые два года должен был собираться сейм, состоявший из двух палат: сенатской и депутатской. Обсуждению сейма подлежали проекты законов, выработанные в государственном совете. В административном отношении все герцогство делилось на шесть округов и управлялось по французскому образцу: префектами, подпрефектами, бургомистрами и советами. Судоустройство производилось по кодексу Наполеона. Военная сила герцогства должна была состоять из 30000 человек, не считая национальной гвардии. При господстве в стране католичества, конституция объявила свободу вероисповедания; личное крепостное право было отменено, и все граждане объявлены равными перед законом.
Таким образом, на карте Европы появилось новое государство, совершенно независимое и лишь только под наблюдением, если можно так выразиться, саксонского короля. Вся же верховная власть принадлежала Наполеону: он утвердил конституцию, распоряжался устройством и образованием польских войск, распоряжался финансами герцогства и проч.
Весь гражданский порядок, прусским правительством устроенный, уничтожен, - сказано в записке, сохранившейся в бумагах М. Сперанского и поднесенной им императору Александру, - и чиновники, разные места занимавшие, выгнаны за границу, но не заменены другими. В положении совершенной анархии начались обещания о восстановлении Польши; но когда пришла необходимость требовать денег и продовольствия французской армии и составлять польские войска, тогда почувствовали, что написанных конституции и прокламаций недостаточно. Начали составлять правительство или, лучше сказать, набирать его. Дело cиe поручено французскому министру при саксонском дворе Серра. Можно себе представить, на кого пал сей выбор. Иосиф Понятовский самим императором Наполеоном принужден был принять место военного министра. Таким же образом определен был председатель варшавского совета Малаховский, известный по участию своему в конституции 3-го мая 1791 года. Министром юстиции определен Лубенский (Фелискс), бывший адвокат, человек весьма корыстолюбивый, но остроумный и способный, непримиримый враг Пруссии и Австрии и не преданный Франции. Министром внутренних дел определен Лущевский, также адвокат, но человек простой и добрый. Он весьма недоволен французским правительством, и уважаем своими согражданами. На место графа Дембовского определен министром финансов Венглинский. Он был адвокатом в Австрии, нажил себе довольно большое состояние разными непозволенными способами; в 1805 году по уголовному делу осужден на смерть, бежал в Пруссию и определился управителем в Белостокской области к графу Яну Потоцкому, в местечко его Боцки, под именем Будзинского. В 1807 году уехал в Варшаву, где разными пронырствами получил место министра финансов. Главной причиной сей удачи его полагают то, что по смерти Дембовскаго, которая определена была насильственной, никто не хотел занять места по расстройству финансов, весьма опасного и в котором должно быть бичом своих сограждан. Венглинский же принял cиe звание в награду за его деятельное участие в возмущении Галиции. Министр полиции - граф Александр Потоцкий, известный друг умершего Игнатия Потоцкого, участвовавшего в конституции 3-го мая; человек самый развратный и неспособный. Военный министр Понятовский - человек недеятельный и любитель роскоши. Он сохраняет место свое для защиты своих сограждан от влияния польских пришельцев, партии Домбровского и Зайончека, кои принесли с собой разврат, дух безбожия и грабительства революционных войск. При Понятовском находился генерал бригады, произведенный впоследствии в дивизионные начальники, Фишер, бывший адъютантом у Костюшки, человек, знающий в военном искусстве, расторопный и добрых нравов.
Государственный совет составлен из малого числа людей именитых, а большей частью служивших в польских легионах (польские легионы составлены были в Италии из остатков польских войск 1794 года, беглых из Польши и австрийских пленных, навербованных в Галиции) и известных порочными нравами и корыстолюбием. Председатель совета Гутаковский человек простой и добрый. Он определен в это звание по причине его богатого состояния и доброго имени, но против его воли. Генеральный секретарь совета известный Юлиан Немцевич, бывший секретарем Костюшки и находившийся, вместе с Фишером, в 1794 году пленным в России. Он человек весьма острый и известен в польской литературе стихотворениями и сатирами своими против России. Совет не имеет никакой власти на самом деле. Он есть орудие французского министра. Сенат составлен по принуждению из людей, участвовавших в сейме 1789 г. Сенат недоволен правительством.  Министр Серра есть истинный король Варшавского герцогства. Ни одно дело не проходит без его утверждения. Министр юстиции просто его секретарь. Все министры дают ему отчет в делах своих; министр же финансов состоит в точной его подчиненности. Ни одно место в правительстве варшавском, ниже в канцеляриях министров, не может быть дано без его утверждения. Он предпочтительно употребляет в разные звания французов, поляков, в легионах служивших, и некоторых бывших прусских чиновников, кои потому необходимы, что одни в делах сего края сведущи. Вообще, правительство варшавское было в самом расстроенном состоянии, и министры присягали не конституции, а королю-герцогу.
21-го ноября 1807 года Фридрих-Август саксонский прибыл в Варшаву и был встречен с большим энтузиазмом. Первым делом герцога было переименование Медовой улицы в улицу Наполеона и прибитие досок по углам ее. Торжество это было отправлено с особой пышностью, и доски прибивал сам министр полиции. Вслед за тем последовал ряд декретов герцога, имевших целью провести конституцию в жизнь. Декреты эти относились до введения гражданского и уголовного судопроизводства, организации сената, военного управления, разделения герцогства на департаменты, округа и общины. Далее говорилось об организации государственного совета, совета министров, установлены военного ордена, уничтожении крепостного состояния и определении, кто должен считаться гражданином герцогства. "Уложение Наполеона", - сказано было в выше приведенной записке, - конституция герцогства и разные постановления, под именем короля саксонского изданные, только призраки порядка и на самом деле не существуют, как и суммы, на поддержание оных нужных, нет в распоряжении правительства. Тем не менее, люда старого поколения, пережившего столько тревог и невзгод, возвратившись теперь большею частью из эмиграции, с гордостью помышляли, в качестве политических мучеников, о своих заслугах на пользу отечества и хотели восстановления давних форм жизни.
Люди, помнившие старую Польшу только в годы ее раздала и подчинившиеся идеям, разнесенным по всей Европе французской революцией, должны были сделать над собой усилие, чтоб от составленных ими идеалов спокойно перейти к той скудной действительности, которую представило им урезанное в своих границах Варшавское герцогство. Поколение, только что вступившее в жизнь, способно было на все жертвования, которые потребовались бы от него в случае войны, но не могло еще служить оплотом для жизни общественной. Таково было положение лиц, входивших в состав высшей и средней шляхты; зато шляхта мелкая и безземельная, но важная по численности своей, натерпевшаяся всяких лишений во время прусского владычества, которое постоянно устраняло ее от дел, должна была смотреть на Варшавское герцогство, как на обетованную землю, где ей представлялась возможность кой чего добиться, ничего при этом не теряя.
Вместе с тем в Варшавском герцогстве было немало людей, которые относились к нему враждебно - это немецкое или скорее прусское население, довольно многочисленное, в руках которого была перед тем вся администрация края и потому имевшее большое влияние. Новая же администрация, введенная Наполеоном, не была ни польской, пи прусской, а была подражанием французской системе, и злые языки того времени называли торжество обнародования кодекса Наполеона погребальным шествием польского права. И действительно во вновь образованном герцогстве приходилось согласовать старинные польские уставы с прусским земским правом, и наконец, с правами вновь вводимого французского кодекса. Для устранения всех этих неурядиц прибегли к изучению старинных порядков Польши и к изучению ее истории. Еще в 1806 году Варшавское общество любителей наук просило генерала Коссецкого поспешить с окончанием истории последних времен Польши. В начале 1807 года Общество составило особый комитет, которому было поручено изложить следующие отделы из истории Польши: 1) восстановление и упадок конституции 3-го мая 1791 г.; 2) восстание Польши под начальством Костюшки, до совершенного ее разделения; 3) истории польских легионов; 4) труды Варшавского общества любителей наук и другие народные события до той, по выражению Общества счастливой эпохи, когда Наполеон великий, пригласив к себе Выбицкого и генерала Домбровского, вступил с войском в пределы Польши, и наконец, 5) новейшие события в Польше.
На этот последний отдел было обращено особенное внимание, и составитель его, сенатор Гутаковский, должен был изложить похвалы польским легионам, воинскому духу, всеобщему усердию и пожертвованиям поляков для восстановления своего отечества. От Гутаковского требовали разъяснения возникавших при разных политических переворотах в Европе надежд поляков на возрождение Польши, при чем историк должен был высказать укоризны прусскому правительству за то, что оно устраняло поляков от административных должностей, определяло на них немцев и повелело, чтобы все гражданские, тяжебные и другие дела производились на немецком языке. Патриотическая деятельность Общества любителей наук высоко ценилась поляками, и 30-го апреля 1808 г., по ходатайству графа Феликса Лубенского, король саксонский и герцог Варшавский Фридрих-Август принял Общество наук под свое покровительство, пожаловал ему утвердительную грамоту и дал ему наименование Королевского. Благодаря герцога за эту милость, председатель Общества, епископ Албертранди, писал ему, что в сем событии Общество увидело исполнение надежд, которые оно питало в себе; что члены его, собравшись под священным знаменем любви к отечеству, всегда оживлены были сильным желанием сохранить существование оного, сколько того требовал их долг.
Общество постановило, чтобы ежегодно 30-го апреля было торжественное собрание, посвященное изъяснению милостей короля саксонского. По этому случаю решено было выбить особую медаль, при чем епископ Прожимовский принял на себя труд сделать описание как этой медали, так и другой, выбитой в 1807 году, в память образования герцогства Варшавского (сочувствуя успехам Наполеона и своих войск, поляки выбивали медали по разным случаям. В нумизматическом кабинете Общества оказалось 73 медали, из которых 33 были выбиты в честь Наполеона и 40 в память походов французских и польских войск). Поощренное правительством, Общество наук усилило свою деятельность, и в напечатанной в 1809 году программе "История польского народа", между прочим, было сказано, что Общество, имея существенной целью собирать и сохранять все, касающееся до отечества поляков и в особенности те предметы, кои могут послужить к оживлению и распространению между соотчичами любви к отечеству, не может смотреть равнодушно на недостаток сильнейшей к тому пружины - полного и достаточного собрания народной истории, к составлению которой и было немедленно приступлено.

продолжение следует...
Наверх