Павел Сумароков. Белый человек

Я был на одной деревенской вечеринке, где собралось довольно большое общество. Речь зашла о духах и привидениях.
Тут были дети. – Не нужно никогда говорить при маленьких о вещах такого рода, - сказал один из гостей. – Все страшное и чудесное, как бы оно впрочем, нелепо ни было, слишком сильно действует на их воображение, между тем как незрелый ум их не в силах еще отличить небылицы от истины. Я не дитя, - прибавил он, усмехнувшись, - но со мной недавно был случай, который чуть-чуть не свёл меня с ума и едва не заставил верить всем россказням нянюшек и мамушек. Если угодно, я расскажу его вам. Гость, говоривший таким образом, был человек не суеверный и сверх того хорошо образованный. Это еще более возбудило любопытство присутствующих. Все подвинулись ближе к нему. Он поправил свой галстук, выпрямился на стуле, откашлялся и начал.

В прошлую осень, когда я жил в дальней деревне, один мой знакомый — веселый, любезный старик, но суеверный до чрезвычайности, пригласил меня к себе вместе поохотничать. Проездив целый день с собаками и возвратившись с поля озябшие, промоченные до костей, уселись мы в зале против камина, в котором пылал огонь. Это было в темный и бурный сентябрьский вечер. Нас собралось человек шесть: один отставной Полковник, отставной Поручик, я, хозяин наш, учитель, живущий у него, и приказный из уездного городка. Кто бывал в переделке у дождя и ветра, тот знает, как приятно после того войти в теплую комнату и подсесть к огоньку. Скоро все неудовольствия, которые вытерпели мы от дурной погоды, были забыты, и за стаканами чаю пошли веселые разговоры об охоте.
Только один хозяин наш все еще был в дурном расположении духа и, казалось, с каким-то тайным ужасом прислушивался к порывам бури и шуму ливня, который бил в окна.
— Ты хотел ехать домой, - сказал он, наконец, обращаясь ко мне, – не угодно ли теперь прогуляться?
— A что же такое, - отвечал я; – если бы мне была крайняя надобность ехать, я бы верно не испугался ни дождя, ни бури.
— Ты еще, брат, не видывал страху, - прибавил старик со значительным видом.
— А позвольте узнать, - спросил Полковник, – какого рода страх мог бы он увидеть, если бы поехал теперь? Правда, что ночь темна; но тут так близко, да и дорога же так знакома, что мудрено потерять ее.
— Ну, за это не ручайся, - продолжал хозяин, – иногда и за полуверсты не доедешь; особливо когда попадется товарищ, который вздумает поводить по полю.
— Как товарищ? — спросил Полковник.
— Да знаешь ли, что нынешним летом случилось с моим кучером? Мне понадобилось послать в одну деревню, отсюда верст за десять. Это было в июле месяце, в самые жары, и я отправил его в ночь. Вот он едет верхом и попевает себе песенки; только вдруг, в этих самых кустиках, которыми давеча равнялись мы — вышел на дорогу какой-то прохожий, с котомкой за плечами и с палочкой.
— Ты, приятель, куда идешь? – спросил его кучер.
— Да вот недалеко, до Козловки.
— Так стало нам по дороге.
— A разве и ты туда же?
— Туда.
— Ну так ступай за мной; теперь ночная пора, двоим-то всё охотнее.
Тут он замолчал и пошел впереди. Кучер молча поехал за ним и дивился скорости ходока, за которым лошадь с трудом поспевала. Рассуждая об этом, он не прежде опомнился, как увидев перед собою лес, и тогда только заметил, что товарищ ведет его совсем не дорогой.
— Эй, брат, - закричал он, — какой же это лес?
— Это лес Воскресенский.
— Эге! ведь мы верст пять отбились в сторону! Да постой же! Куда ж ты идешь: разве нам сюда
надобно?
— В самом деле, мы поошиблись немного, - сказал прохожий; ну, да поворачивай направо: мы сейчас опять выберемся на дорогу.
— Да что за чертовщина, ты так скоро идешь, что я не могу догнать тебя.
— Вольно же тебе жалеть свою клячу.
Кучер поехал рысью к проводнику своему, но тот всё шел впереди и всё в одинаковом расстоянии. «Э, какой резвый»! подумал он. — Однако я догоню тебя, - и поскакал за ним во весь дух. Вдруг лошадь его фыркнула, отшатнулась в сторону и остановилась на крутом берегу реки, над самым омутом; а проводник захохотал так громко и страшно, что у кучера волосы стали дыбом. Он перекрестился - проводник исчез...
Начинало светать, и кучер увидел себя подле мельницы, верст за 15 от той деревни, куда я послал его.
— A кто тебе рассказывал эту сказку? - спросил Полковник. Ведь сам же кучер?
— Разумеется. И вместо того, чтобы приехать на другой день поутру, как я ожидал его, он возвратился уже к вечеру.
Полковник улыбнулся.
– Понимаю, что ты думаешь, - сказал хозяин, заметив улыбку его. Но воля ваша, господа; а в природе право есть вещи непостижимые. Сам я, собственными глазами, видел такое чудо, которого истолковать нельзя.

— Лет уж 20 тому назад, ехал я однажды с праздника. Это было весною и перед вечером. Только, подъезжая к Красному острову — вы все знаете это место, о котором рассказывают столько чудес — вижу, что по опушке его идет человек в сером кафтане, пестрой покромкой подпоясан, и ростом — с лесом наравне. Сначала я думал, что мне так кажется; но, вглядываясь пристальнее, уверился, наконец, что вижу этого человека так же хорошо, как вас теперь... – Как ты думаешь, кто бы это шел вон там возле леса? - спросил я у моего кучера. — Где, сударь? - сказал он, вытаращив глаза и поглядывая во все стороны. – Я ничего не вижу, да там и нет никого. — Ну пошёл, пошёл! - закричал я, стуча зубами, как в лихорадке; – пора домой!
А между тем всё искоса посматривал на долговязого, и он всё был в глазах у меня, до тех пор покамест мы не заехали за угол леса. Вы может быть подумаете, что я лгу; но за мной ехал один мой знакомый, с которым мы вместе были на празднике; он жив еще; спросите его, и он вам скажет, что видел точно тоже; а люди наши ничего не видели. Теперь прошу истолковать, что бы это значило?
Мы не хотели спорить со стариком, который рассказывал нам такие диковинки, но Поручик однако заметил, что он решительно ничему не поверит до тех пор, пока сам не увидит какого-нибудь явления.
— Верите ли вы, по крайней мере, тому, - спросил учитель, что умершие могут являться, и всего чаще показываются тем людям, которых в жизни любили они?
Поручик сделал отрицательный знак.
— Об этом много рассказывали и даже писали, - продолжал учитель; но я не буду приводить примеров, может быть уже известных вам, а расскажу историю, которая мне самому очень памятна. В селе, где я родился, у пономаря умерла жена, женщина довольно еще молодая и притом любимая им до чрезвычайности. С вечера, накануне погребения, вынесли ее в церковь. Пономарь, не смотря на всю свою горесть, сам читал Псалтирь по покойнице, попеременно с дьячком. Так прошла большая часть длинной, осенней ночи; но перед светом дьячку понадобилось зачем то сходить домой, и пономарь остался в церкви один. Находя себе отраду в молитвах, произносимых им за упокой души усопшей, он продолжал свое чтение тихим и протяжным голосом, прерываемым по временам слезами, выступавшими на глазах его. Вдруг послышался ему легкий шорох. Церковь была слабо освещена: одна маленькая свечка горела перед образом, стоящим в головах мертвой, другая была в руках у пономаря. В страхе взглянул он на покойницу, и ему показалось, что покров ее шевелится... однако через минуту шорох затих, и пономарь начал думать, что глаза и слух его обманули. Снова принялся он за чтение, как опять тот же шорох послышался гораздо явственнее, образ, стоявший в головах мертвой, с громом полетел на пол и свеча, горевшая перед ним погасла. Испуганный церковник, оглянувшись, увидел за собой что-то белое, вскрикнул, уронил последнюю свечку, бывшую у него в руках, и оставшись в совершенной темноте, опрометью бросился с клироса. Но в то самое время, когда он поравнялся с одром, на котором стоял гроб, почувствовал что кто-то удерживает за полу кафтана. Оледенев от ужаса, бедный пономарь употребляет все силы, стараясь вырваться из невидимых рук. Наконец кафтан его трещит, он освобождается и, увлеченный собственным усилием, падает к дверям церкви; а за ним, в ту же минуту, раздался страшный стук и треск, как бы что-то валилось и обрушивалось. В полубеспамятстве, выполз он в дверь, скатился с крыльца и, добравшись до веревки большого колокола, спущенной с колокольни, начал бить в набат, не зная сам, что делает. На этот звон сбежалось почти все село. Пономарь не мог ничего рассказать, потому что лишился чувств; но люди, вошедшие в церковь увидели, что гроб был опрокинут, а покойница лежала на полу, только холодна, недвижима не показывая ни малейшего признака жизни. Суеверный страх овладел всеми; никто не смел подойти к ней, никто не мог понять, что такое случилось, и даже до сих пор это происшествие осталось загадкой. Правда, иные говорили, что образ и свечку опрокинула кошка, прокравшаяся в церковь; другие, что сова, которую будто бы видели, когда она вылетала оттуда; что белое, напугавшее пономаря, было не иное что, как полотенце, висевшее позади его, и что, наконец, выбегая из церкви, он сам в темноте за что-то зацепился: но всё это были одни только предположения и догадки. Верного никто не знал, а между тем пономарь клялся и божился, что видел точно жену свою вставшую из гроба даже чувствовал! как схватила она его холодными, окостенелыми руками. Долго после того мерещился ему по ночам призрак покойницы, и испуг его был так силен, что он целые шесть недель пролежал в горячке.
Хозяин наш выслушал историю учителя с большим любопытством, смешанным с ужасом.
— Господа, - сказал он, — я также готов побожиться, что пономаря напугала не сова и не кошка. Мне самому часто представляется один мой приятель, который умер недавно. Покойник долго страдал чахоткой, но, не смотря на болезнь свою, любил выезжать. За месяц до смерти своей, он навестил меня. Вот здесь, в этой гостиной, на диване сидели мы с ним, и больше уже не виделись. Но когда узнал я о смерти его, мне опять стало казаться, что он всё также склонясь головой на подушку, которую ему подали, и в том же белом сюртуке, в котором приезжал тогда... так, что я, признаюсь, в гостиной не могу оставаться один, особенно вечером...
— И я однажды ночью видел, что там сидит кто-то в белом, - сказал старый слуга, закуривавший трубку Полковника.
— Да, да! - подхватил хозяин, - расскажи, что ты видел.

— С неделю тому назад, - начал слуга, — раздев барина после поля, я забыл взять сапоги его, которые были сыры, чтобы просушишь их к завтраму, и вспомнил об этом в самую полночь. В доме все уже спали. Я зажег огарочек и пошел за сапогами. Они стояли вот здесь в углу. Дверь в гостиную была отворена. Я нечаянно заглянул туда, и мне показалось, что на диване что-то белеется. Сначала я подумал, что это какое-нибудь платье; но осветив комнату и вглядевшись хорошенько, увидел бледного, худого человека, который был весь в белом: в шлафроке, или сюртуке, этого сказать не могу, потому что ноги у меня подкосились, огарок выпал из рук, погас — и я не помню, как прибежал в избу. Слуга прибавил еще, что на другой день поутру огарок, которой он уронил в дверях, нашли раздавленный, как будто бы на него наступил кто ногою.
— Точно, - подтвердил приказный, который до тех пор не раскрывал рта, – это было при мне, я ночевал тогда здесь и даже спал в этой зале.
— Так не лучше было тебе разбудить приказного, - спросили мы слугу, — и вместе с ним рассмотреть хорошенько, кто сидел на диване?
— В страхе я совсем забыл о них, - отвечал старик — и даже не взглянул на постель, которая была заставлена стульями.
— Право, тут кроются чудеса совсем другого рода, - проворчал Полковник сквозь зубы.
— Быть не может, - перебил хозяин — я знаю, что у меня в доме никто не станет ходить по ночам для того, чтобы пугать людей, и причисляю это к таким вещам, которых не берусь истолковывать.
– Покойник был мне искренний друг, - прибавил он, вздохнув; — может быть и там, за гробом, он не забыл меня, может быть и теперь чего-нибудь от меня требует!
Пока мы разговаривали таким образом, накрыли на стол. Мы поужинали, и после сытных блюд, после холода и усталости, начали помышлять о ночлеге. Хозяин предложил мне, Поручику и Полковнику лечь всем вместе в гостиной, но они на это не согласились, потому что в ней было очень холодно и решили поместиться в зале поближе к камину. Один я, любя свежий воздух и совершенную тишину в спальной комнате, и сверх того как бы желая показать, что рассказы слуги ни сколько меня не напугали, вызвался ночевать там.
Это было накануне праздника Покрова Богородицы. В гостиной стоял большой фамильный образ Богоматери и перед ним горела лампада (хозяин наш следовал еще обычаям предков своих). Холод в комнате был в самом деле чрезвычайный; я спросил себе вместо одеяла шубу; затворил дверь в залу, не желая лишить тепла моих товарищей; еще запер ее изнутри ключом, чтобы она не отходила, и лег.
При всей моей усталости я не мог, сам не знаю от чего, заснуть так скоро, как думал. Образ Богоматери, написанный старинным иконным письмом, стоял прямо против меня и глаза мои невольно на него устремились. Краски лика, потемневшие от времени, почти колоссальный размер его и черты несколько грубые — всё это придавало иконе какой-то величественный и вместе грозный вид. Глаза ее довольно живо сделанные, казалось, смотрели на меня и как будто встречались с моими взорами. Долго и пристально глядел я на образ, и невольно раздумался о тех чудесах, которые бывали некогда на земле; вспомнил о вечерних рассказах наших, о суеверии хозяина, и при глубокой тишине, царствующей во всем доме, в котором как будто не было ни одного живого существа, при взгляде на мрачный лик иконы, озаренный слабым светом — мне стало казаться оно не так смешно и непростительно, как в шумной вечерней беседе. Я даже готов был согласиться, что в мире, управляемом Существом непостижимым, могут быть и вещи непостижимые для слабого ума человеческого. От этой мысли какое-то неизъяснимое чувство заставило меня бросить взгляд на то место, где представлялся хозяину умерший друг его и где слуга видел призрак. Между тем лампада начинала догорать, и в комнате становилось темнее; только изредка потухающий огонек ярче озарял образ и минутным, мелькающим отблеском как бы придавал глазам его жизнь и движение. Это чудное действие огня над иконою долго занимало меня: при взгляде на выразительные черты ее, на взоры, то мрачные, то опять озаряющиеся огнем и всегда устремленные на меня, я чувствовал какой-то тайный трепет, который не потрясал душу, но тихо волновал ее и невольно заставлял меня почти не отрываясь смотреть на образ. Наконец, желая успокоиться и разогнать странные мысли, овладевшие мною, я обернулся к стене; однако черты лика, слишком сильно врезавшиеся в моем воображении, всё еще были в глазах у меня. Воспоминания о страшных рассказах, о непонятных явлениях также не выходили из головы моей: и проводник встретившийся кучеру, и длинный человек на опушке леса, и Пономарева жена встающая из гроба, и белый мертвец посещающий комнату, в которой был я — попеременно мне представлялись. Но мало-помалу все это сливаясь в мутные, неясные образы, погружалось во мрак; голова моя отяжелела и я заснул.

Сначала крепкий сон мой был тих и спокоен; но через несколько времени мне стали слышаться какие-то нестройные, смешанные звуки, которые как бы издали приближаясь ко мне, усиливались и делались громче. Я чувствовал, что всё еще сплю и никак не могу проснуться, чтобы узнать, откуда исходят эти звуки... Вдруг показалось мне, что я открываю глаза, вижу себя в церкви, ярко освещённой, и лежу в гробу, посередине ее. Священники и дьяконы, со свечами в руках, пели надо мной погребальные гимны. Голоса их, которые слышались мне, были не ясны и дики; лица как то чудно искажены и страшны. Ужас оледенил меня; я хотел приподняться, хотел закричать, но какая-то тяжесть давила меня и приковывала язык мои и все члены. Между тем движение, которое сделал я, стараясь встать, казалось, устрашило церковный клир: все поющие начали удаляться, голоса их становились слабее и скоро совсем замолкли. В церкви сделалось темно: одна маленькая свечка осталась на иконостасе перед местным образом Богоматери, и этот образ был тот самый, на который смотрел я с вечера. Только черты лика казались еще величественнее; они беспрестанно изменялись, оживали, икона начала трогаться и отделяться от иконостаса. Тут опять послышалось пение; страшные лица, в священнических одеждах, показались со всех сторон и стали приближаться ко мне вместе с иконою, которая грозно указывала на меня. Все тоже оцепенение удерживало меня в гробу; крики замирали в груди моей... Наконец голоса поющих слились в ужасный, пронзительный вопль... Волосы мои стали дыбом; с лица катился холодный пот. Я сделал последнее усилие; судорожное движение потрясло мои нервы, тягость давившая меня свалилась — я вскочил, открыл глаза и долго не мог опомниться где я и что со мной делается.
...
Лампада, горевшая перед образом, погасла; но тучи, которые с вечера покрывали небо, начали разрываться, и бледные лучи месяца слабо освещали окна комнаты. Белые косяки их всё еще казались мне колоннами церкви, нестройное пение продолжало раздаваться в ушах моих. Наконец мысли мои начали приходить в порядок. Я узнал комнату, в которой лег спать: все было тихо, и только раздавался вой собак, запертых близ дома, которые то умолкали, то снова опять затягивали песню свою целой стаей. Между тем холод заставил меня вспомнить о шубе, которой оделся я с вечера: она упала на пол. Встав, чтобы поднять ее, я нечаянно взглянул в углубление комнаты, которая была довольно пространна и, при тусклом свете луны, увидел на диване что-то белое. Я удивился и стал всматриваться пристальнее. Это был человек, тихо сидевший, как бы не дыша и не шевелясь. Страшный сон, так живо мне представившийся, произвел на меня сильное впечатление; воображение мое не совсем еще успокоилось, и при взгляде на белого человека, о котором рассказывали слуга и хозяин, сердце у меня замерло. Я не мог собраться с духом подойти ближе к нему и удостоверить себя в том, что такое я вижу. Невольный страх удерживал меня на одном месте. Вдруг пришло мне в голову, что это может быть шутка Полковника; но другая мысль тотчас опять заменила первую: дверь была заперта, и нигде больше нельзя было пройти из залы в гостиную. В другой комнате, рядом с моей, на противоположной стороне с залою, спали учитель и приказный, но от них я не мог ожидать никаких шуток, потому что не был коротко знаком с ними, да и они же были люди совсем не такого свойства. Желая однако узнать, не найду ли там какого-нибудь объяснения на эту загадку, я решился заглянуть к ним: но и эта дверь была заперта, и не смотря на все мои усилия, на все повороты замка и ключа, я не мог отворить ее. Тут ужас, до сих пор всё еще смешанный с сомнением, совершенно овладел мною. Месяц выглянул в эту минуту из-за облака и озарил бледное, худое лицо белого человека: он всё сидел тихо и неподвижно, склонясь головой на спинку дивана, на том самом месте, точно в том же положении, как описывал нам хозяин покойного своего приятеля в последнее свидание с ним. Не зная, что делать, не в силах долее оставаться с этим непостижимым существом, которое по-видимому могло пройти ко мне разве только в замочную скважину, бросился я опять к дверям залы, повернул ключ и хотел выбежать из комнаты; но кровать Поручика, поставленная слишком близко к двери, не позволяла мне выйти. Стук и усилия мои вырваться из этого проклятого места, где я был как бы заключенным, разбудили, наконец Поручика и Полковника, и они оба встревоженные моим голосом и несвязными словами, в которых я толковал о привидении, поспешили войти ко мне.
— Что с тобой сделалось? - спросил Полковник, — о каком привидении толкуешь ты? Где оно?
— Вон там, на диване.
— Помилуй, где же? Я ничего не вижу.
Я обернулся, смотрел, протирал глаза: белого в самом деле уже не было... Тоска овладела мною; я ничего не понимал, ничего не мог сообразить, и начинал думать, что рассудок мой помешался.
— Это точно, что-то странно! - сказал Полковник, удивленный еще более сильным моим беспокойством. — Кто мог пройти сюда, когда все двери были заперты; и куда мог скрыться этот чудак? Надобно сделать осмотр.
Мы подошли ближе к дивану; перед ним стоял большой осиновый стол. Пока как я отворял дверь, непонятный человек, напугавший меня, переменил положение и лежал на диване так, что издали тень стола не позволяла нам его видеть. Обрадовавшись, что он, по крайней мере не исчез, и что воображение мое не совсем еще расстроено, я побежал за огнем. Принесли свечу, и мы увидели, что это был приказный, который спал крепким сном.
Громкий смех, последовавший за этим открытием, разбудил его. Бедный малый был удивлён не менее моего, увидев себя не на том месте, где лег с вечера, и не понимал, как он попал ко мне. Объяснилось, что он лунатик. На шум, поднятый нами, пришел учитель и растолковал остальное: с вечера дверь их комнаты не была заперта, а только затворена. Учитель, проснувшись в то время, когда товарищ его уже отправился в ночное путешествие, и, почувствовав, что из гостиной дует, подумал, что дверь отворилась сама собою, и, со сна не входя ни в какие подробности, запер ее изнутри задвижкою.
— Теперь стало быть разрешилась и другая загадка, - сказал Полковник, – именно, призрак, который явился слуге: господин приказный ночевал тогда здесь, и по видимому также прогуливался в ту ночь, как и в нынешнюю. Только, - прибавил он, обращаясь ко мне, — я никак не думал, чтобы ты такой был трус!
Правда, что я был не совсем доволен собою; но, желая оправдать себя хотя сколько-нибудь в глазах других, я напомнил вчерашние истории, рассказал страшный сон мой, повторил все обстоятельства, которые как нарочно стеклись для того, чтобы напугать меня, и Полковник наконец согласился, что в некоторых случаях даже и самый здравый рассудок против воли увлекается воображением и бывает готов верить сверхъестественному.

Рассказчик умолк. Приятный тон голоса, умная, живая физиономия и какая-то едва заметная, сатирическая улыбка, которая по временам показывалась на лице его, всё это вместе придавало особенную занимательность его рассказу. Многим из слушателей происшествие казалось очень вероятным и естественным, и некоторые даже сознавались в этом, что быв на месте рассказчика, может быть, напугались бы еще более. Другие напротив подозревали, что это была одна выдумка, которую рассказал он для того только, чтобы занять общество.

вместо приложения

К. С.А.О.
     Как часто, пылкою мечтой
     Томимый в час бессонной ночи,
     Я вижу взор прелестный твой,
     Твои пленительные очи.

     И в них мне кажется слилось
     Все то, чего душа искала...
     Зачем же счастье не сбылось!
     Нет, ты любви моей не знала.

     И мне ль вдохнуть в тебя любовь, ,
     Мне ль видеть пламень упоенья:
     Как охладевшим сердцем — вновь
     Встречать живые наслажденья?

     С увядшей, мрачною душой
     К тебе не смею приближаться;
     Мой жребий: издали пленяться
     Твоей приветной красотой.

     Так дух низверженный из рая
     Свое блаженство видит там;
     Но, о блаженстве том мечтая,
     Взлететь не может к небесам.
     Павел Сумароков
    1831
Наверх