Карл Боянус. О наводнении в Петербурге 1824 г.

7-го ноября 1824 года

Мне было тогда семь лет; я в раннем возрасте лишился матери, и отец поместил меня пансионером в семейство Ивана Егоровича Руммеля, учителя английского языка при Морском Кадетском корпусе; он жил в собственном доме на Васильевском острове, на углу Среднего Проспекта и 14-ой линии (Этот дом, если не ошибаюсь, принадлежит теперь г-ну Габерцетелю).

Семейство Ивана Егоровича Руммеля было немногочисленно; оно состояло из его жены Ульяны Карловны и замужней дочери их, жившей вместе с мужем своим, живописцем Боденом*, во флигеле, выстроенном посреди довольно обширного сада, который образовал угол улицы. Дом, в которому жил сам Иван Егорович был деревянный на каменном фундаменте с подвальным этажом и мезонином довольно высоким, так что из окон его хорошо было видно Смоленское поле, а с помощью подзорной трубы и Галерная гавань. В доме обыкновенно вставали довольно рано, потому что к девяти часам Руммель должен был находиться в Корпусе, куда он обыкновенно отправлялся пешком.
*Боден Иван Федорович (Иоганн Фридерик)
- сын шведского подданного, в 1808 г. поступил пансионером в академию художеств; в сентябре 1809 г. за пейзажный рисунок удостоен 2-й серебряной медали; в 1811 г. получил 2-ю золотую медаль за программу: "представить приморский город или селение вдали, а на переднем плане изобразить стадо рогатого скота". В том же году Боден окончил академию с аттестатом первой степени; 16 сентября 1821 г. он избран был в академики за программу "Предместье города Каменца-Подольского". 16 декабря 1833 г. ему дана программа на звание профессора: "Написать вид с натуры в окрестностях Петербурга, с фигурами". В 1838 г. Боден писал в Крыму виды с натуры, и академия художеств выдала ему 1500 руб. заимообразно, с обязательством погасить эту сумму картинами. 27 ноября 1843 г. Боден определен живописцем и библиотекарем при Гатчинском дворце.
В тот день (7-го ноября 1824-го года) мы встали рано по обыкновению, и были удивлены страшным ветром, который выл в домовых трубах; я слышал, как Руммель сказал жене: «Сегодня вода в Неве подымется высоко, ветер дует с моря». Одевшись и напившись чаю, он пошел в Корпус, а мы с его женою долго смотрели вслед ему из угольного окна нашей залы. Мы видели, как старик медленно подвигался, идя против ветра по мосткам, настланным посреди грязной немощеной улицы и служившим ей тротуаром. Мы следили за ним до тех пор, пока он не добрался до угла; он однако тотчас же поднялся и поспешно скрылся из наших глаз за углом улицы. Вскоре после того пришел Боден из флигеля и объявил, что Смоленское поле, по рассказам людей, уже покрылось водой. Мы отправились в мезонин, и действительно Смоленское поле представляло сильно взволнованное море. Будка, стоявшая посреди поля была уже до половины под водой, и Ульяна Карловна сильно беспокоилась о будочнике, не зная, успел ли спастись этот бедный человек, а если еще нет, то каким образом он спасется; она также спрашивала Бодена, не зальет ли вода и нашей улицы; но тот успокоил ее, говоря, что это едва ли может случиться: ибо от Смоленского поля до нас еще далеко! Вслед за этим он ушел к себе домой, и мы сошли вниз. Ветер все усиливался, вой и свист в домовых трубах все более и более нас беспокоили; мы бегали от окна к окну и вдруг увидали, как с флигеля соседнего дома Машагина сорвало крышу. Ульяна Карловна, женщина очень впечатлительная и вдобавок несколько суетливая, еще более встревожилась и почему-то выбежала в кухню, где служанка усилила её беспокойство известием, что в Кадетской линии, как рассказывают люди, вода уже показалась на улице. Тут Ульяна Карловна окончательно растерялась; она зарыдала, приговаривая: «Боже мой, что делать? А Иван Егорович в Корпусе!» Я испугался и, недолго думая, побежал через сад во флигель к тёте Боден, как я называл эту молодую женщину, которую притом очень любил. Дорогою я несколько раз падал, потому что ветер сбивал меня с ног. Пришедши к тёте Боден, я рассказал ей о случившемся и просил ее немедля прийти к нам; она сейчас же собралась со мной; надо было перейти небольшую часть мощенного двора, посреди которого находилась железная решетка прикрывавшая канаву для стока нечистот; вода била из этого отверстия, как из фонтана, и наконец хлынула с такою силою, что мгновенно разлилась по всему двору. Это было часов около двенадцати дня. В доме мы застали сильную суматоху: Ульяна Карловна бегала по всем комнатам, выбирала комоды и шкафы; служанки носили вещи наверх, частью на чердак, частью в мезонин. Ульяна Карловна сильно беспокоилась о муже и беспрестанно толковала о том, как он вернется, да и вернется ли он; она ахала и стонала, не переставая при этом выбирать вещи, которые служанки переносили наверх. Я присоединился к ним: меня эта суматоха очень занимала, и мне вообще было очень весело. Дочь несколько успокоила старушку, сообщив ей, что муж, вернувшись утром домой и предвидя, что будет наводнение, распорядился перенесением вещей на чердак, а сам отправился в Корпус, чтобы привести домой Ивана Егоровича, а если это окажется невозможным, то по крайней мере успокоить его на счет домашних. 

Между тем вода прибывала не на шутку; на дворе она была уже по колено, и жильцы, помещавшиеся в двух флигелях на заднем дворе, явились к нам с просьбою об убежище в мезонине. Через несколько времени, а именно около трех часов, вода показалась у нас в комнатах; пришлось нам переселяться в мезонин. Он состоял из четырех небольших комнат, которые вскоре наполнились народом; собралось там человек около двадцати; кроме того по всем углам были разбросаны самые разнородный вещи. Из окон мезонина мы смотрели на Смоленское поле, представлявшее бушующее море; будки уж не было; ее должно быть снесло; но что сталось с будочником? На улице плавали доски от снесенных крыш, собаки, коровы, лошади, в том числе и пегая вечно грязная лошадь нашего соседа-лавочника. Ульяна Карловна и дочь ее, встревоженные до отчаяния неизвестности об участи отца и мужа, молились. Я помню, что добрая и любимая мною Боден вызвала и меня в уголок, говоря: «Ты дитя невинное, Господь услышит твою молитву!» И я молился усердно и вместе с ней плакал и подымал свои ручонки к небу. День уже начинал клониться к концу; тут одно происшествие на время обрадовало и заняло всех. Кто-то увидал будочника, который, сидя верхом на крыше, сорванной с его будки, приплыл в нашу улицу, правя длинной палкой, служившей ему багром. Ульяна Карловна с характеристическою своею живостью, определила, что это непременно будочник со Смоленского поля и распорядились, чтобы ему из окна мезонина была спущена веревка, по которой несчастный, весь мокрый и окоченевший от холода, вскарабкался к нам; его повели в другую комнату и дали ему белья и одежды. Распоряжение и сыскание всего нужного заняло женщин; они расспрашивали будочника, каким образом он спасся и удивлялись, что никому еще не пришло в голову принять его к себе. Так настал вечер, и уже смерклось, но ни Руммеля, ни Бодена еще не было, и женщины опять начали отчаиваться и плакать; а так как стало темно, то заплакал и я, ибо очень любил старика Руммеля, который был весьма образованный человек, имевший особый талант занимать и учить детей, потому я всегда с нетерпением ждал его урока, что может служить лучшим доказательством справедливости сказанного, ибо дети моего возраста обыкновенно не охотно принимаются за книги. Наконец, часов около шести вечера, послышались стук и голоса в передней, в которую выходила лестница, ведшая к мезонину; побежали со свечами вниз, где всё еще стояла вода, но уже несколько меньше и встретили вернувшихся Руммеля и Бодена, которые представив себе отчаяние оставшихся дома жен, пришли домой из Кадетской улицы, пробираясь по горло в воде. Они могли добраться домой только благодаря тому, что воды к вечеру значительно убыло; но был момент, когда она доходила на нашей улицы до трех аршин вышины (2,13 м). Их тотчас же раздели, уложили в постель, натерли спиртом и напоили горячим.

Что именно они рассказывали, не помню; помню только, что опасность для них возрастала по мере того, как они приближались к дому, ибо вода становилась всё глубже и глубже; они было уже решились вернуться в Корпус, откуда их не хотели пустить в такое опасное время, но беспокойство о семействе и желание узнать, что сталось с ним, заставили их продолжать путь, рискуя на каждом шагу своею жизнью. Дорого обошлась бедному Руммелю эта прогулка; его здоровье с тех пор так расстроилось, что он тяжко заболел водянкою, от которой скончался весною 1825 года. Дочь, нежно любившая его, не могла пережить такой потери и вскоре после него, а именно в марте, 1826-го года, мы и ее похоронили.
Мир вашему праху, любящие сердца, которым я так многим обязан в грустном моем детстве, лишенном заботливого попечения и любви матери. Никогда я не забуду вас: благодарность моя не только не остыла с течением времени, но постоянно возрастала по мере того, как развитие зрелых лет дало мне возможность вполне осмыслить то, что бессознательно таилось в детской душе. Пусть это чувство, высказанное ныне слишком сорок лет спустя, заменит те цветы, которые ребенок посадил на вашей могиле.
Стало поздно, и меня уложили спать; что происходило ночью, не знаю; думаю однако, что ничего особенного не случилось, иначе я узнал бы об этом. 

На следующее утро, первый мой шаг был к окну: на улицах воды не было, остались одни замерзшие лужи, и пегая лошадь, чисто омывшаяся, ходила по улице; мы оделись и пошли посмотреть на картину разрушения. Дома, большею частью, были одноэтажные; все они опустели, окна во многих местах были выбиты, иные дома стояли без крыши, улицы были наполнены самыми разнообразными вещами; тут были: доски, крыши, бочки, стулья, дрова, сено, солома, размокший хлеб, утонувший скот и всякая домашняя утварь. В иных местах улицы были покрыты строениями, выстроенными на столбах, поднятыми водою и унесенными ветром. В наш сад таким образом приплыла баня и в ней коза, привязанная на веревке, средина же сада была покрыта крышею, приплывшею Бог знает откуда. Скота погибло много, но и людей не пощадила взволнованная стихия; мороз ночью был сильный, ибо лед на замерзших лужах не гнулся и не ломался; стужа погубила много несчастных, которые не успели укрыться от нее. Помню одну печальную картину, которая преставилась нам около Смоленского кладбища, находящегося у Черной речки, недалеко от нас. Две женщины, одна старушка, другая молодая, вероятно мать и дочь, сидели в небольшой худой лодке и старались вероятно пробраться куда-либо к добрым людям, что было видно по привязанным к лодке веслам. Наконец, вероятно дойдя до изнеможения, старушка положила голову на колени молодой, прижавшейся в уголке лодки, и в таком положении обе замерли. Вблизи от Смоленского кладбища вода не пощадила даже зарытых в землю гробов, которые валялись по улицам и у моста, ведущего через Черную речку.

Мы вернулись домой. Около трех часов, происшествие весьма трогательное, вызвало меня на улицу: наш Государь, добрый и человеколюбивый Александр Павлович явился на улицах и вслед за ним возы с хлебом, который раздавали всем просящим без исключения.

Мы долго еще жили в мезонине, занимаясь, сколько возможно, очисткою и просушкою комнат, и только к Рождеству перешли в наше прежнее помещение.

Б.

Карл Карлович Боянус (1818-1897) - доктор медицины.
Наверх