За "вечной памятью" пропели "Тебе Бога
хвалим", и сладкозвучному хору Тульского полка подпевали густым басом
батарейные пушки. По окончании молебствия на параде князь Бебутов (Василий Осипович),
собрав в тесный круг генералов и офицеров, произнес речь в благодарность за
бой.
На поле сражения послана была колонна для предания земле
неприятельских тел; она трудилась целый день и не кончила своего печального
урока.
26 июля
1854 года. В Александрополь повезли трофеи и повели пленных. Как-то
назовут сражение? Я проезжал мимо и видел в различных видах бренность и срамоту
человеческого состава. Убитые при наступлении лежат на спине, а при отступлении
- ниц. У лежавших на спине детородные части страшно раздуты и напряжены, у
лежавших ниц виден кал, где роятся мухи и спешат насытиться человеческими
останками, пока не завладели ими черви...
И вот человек, который обкрадывает казну, чтобы иметь
хорошего повара, который любит усладить чрево и угостить нужных ему людей
изысканными блюдами, тогда как он сам ходячая снедь отвратительных тварей.
27 июля 1854 года. Куда ни ступишь в лагерь, везде воняет
хвастовство; везде слышишь толки про последнее сражение, всякий норовит
высказать себя храбрецом, всякий врёт, как сивый мерин. Немногие молчат,
немногие говорят истину. Богатырей, взявших у неприятелей пушки, высказывается
столько, что если свести их рассказы, то к цифре орудий отбитых у турок
придется приставить ноль.
28 июля 1854 года. Рано утром командующий отправился на
рекогносцировку к Карсу. Кругом немое запустение; деревни, как могилы. Только
забытый котенок выполз из развалин. В его мяуканье выражалась и тоска
одиночества, и радость свидания с людьми. Среди могил бедных мусульман
пять-шесть памятников богатых с эпитафиями на турецком языке. На одном из
памятников нацарапано по-русски: Ефим Иванов. Как попала сюда эта надпись?
С деревни Суботань мы предприняли обратный путь, напрямки.
Вечер с прохладой, с вереницей коней, тянувшихся на водопой, с солдатской
песней, которой вторит рожок, с дымком бивачного огня, с ракетой взвившейся под
облака, с барабанным боем на "Отче наш", с задумчивым светом полного
месяца, с горьким воспоминанием про бывшее, с тревожной мечтою о будущем и,
наконец, с крепким здоровым сном.
30 июля 1854 года. Отправились из нашего лагеря в турецкое
войско под белым флагом в качестве эльчи (парламентера) прапорщик Векулов и два
переводчика для отвоза к туркам писем и поклонов от их штабных офицеров.
31 июля 1854 года. Наши эльчи, по возвращении, рассказывали.
"Турецкое войско расположено лагерем около Карса. Отряд башибузуков,
остановив нас, представил начальнику Гаджи-Темир-Аге, который угостили нас
кофеем, обедом и чаем. Версты за три до главного лагеря нас встретил эскадрон
драгун; командир его вежливо попросил нас, чтобы мы завязали себе глаза. Так мы
прибыли к ставке мушира.
При въезде в лагерь, караул нам отдал честь, о чем нам
сказал сопровождавший нас турецкий офицер. Мушир принял ласково, попросил сесть
и приказал подать кофе и трубку. Переговорив о деле, он с добродушием хвалил
нашу кавалерию и кавказскую пехоту. О своей кавалерии он отзывался с невыгодной
для неё стороны; сделал замечание о недостатке повиновения и исполнительности
ему подчиненных пашей.
В сражении 24-го он стоял на вершине Караяла и обозревал
поле битвы в трубу. Многих офицеров он заметил в лицо. Особенно поразил его
генерал с большими бакенбардами, в белой фуражке, который распоряжался
кавалерией.
- Это был генерал Багговут, - сказал Векулов.
- Кланяйтесь ему, кланяйтесь от меня и вашим храбрым драгунам,
- сказал мушир. - 24-го они показали свою доблесть, и на месте их начальника я
бы их наградил; вы были один против трех, и все-таки ваша взяла, - заметил
мушир. В это время сопровождавшие Векулова казаки разговаривали в другой
палатке с поляками и венгерцами, служащими у мушира. Многие из них хорошо
говорят по-русски.
Они сообщили, что Кронштадт и Одесса взяты, а Севастополь в
блокаде. Прапорщик Векулов получил от мушира золотую с бриллиантами табакерку,
а казаки по серебряным часам. Мушир прислал князю Бебутову письмо и 5000
пиастров для раздачи пленным.
3 августа 1854 года. Турецкий лагерь подвинулся к нам.
Говорят о намерении турок сделать ночное нападение; князь Барятинский
отправился в Тифлис. Вокруг нас гниют 400 трупов, свежо похороненных. Здесь же
разлагаются до 1000 трупов конских, едва забросанных землей; мы должны бежать
из этой долины тления.
4 августа 1854 года. Приехал в лагерь "Ксенофонт"
нашей войны, граф В. А. Соллогуб. Я показывал ему поле битвы. Оно утопало в
сумерках. Не так ли исчезнут в ночи забвения все наши победы и поражения?
7 августа 1854 года. Вчера был полковой праздник драгунского
князя Варшавского полка. Под наметами расставили столы разных размеров и
высоты. Еды и пойла было вдоволь. Был мед, арбузы, дыни, абрикосы. Были споры о
храбрости. Два хора музыкантов играли, два хора пели; многие после битвы потеряли
голоса. Пили здоровье всех, кроме того, чье имя носит полк. Не попал ли он в
лик тех святых, кому никто свечи не ставит?
12 августа 1854 года. День ознаменовался обедом в сборном
линейном казачьем полку "по случаю оставления казаков флигель-адъютантом
Скобелевым". Обед, как обед, с шампанским.
14 августа 1854 года. Мы не воюем, а обедаем. Был обед у
командира 4-го драгунского полка. Хозяин не мог обедать, он был 13-м. Вечером
наш сослуживец задал пир с двумя хорами музыки и хором песенников туляков.
15-го. Был на грузинском обеде. Грузины добрый и веселый
народ, любят покушать, выпить, посмеяться. Любят наслаждаться жизнью без лишних
затей. Не с такой легкостью отрешается от требований жизни армянин. Грузин
поэт, армянин-практик. Грузин гуляка и рубака, армянин трезвый и миролюбивый
промышленник...
17 августа 1854 года. Наши казаки, не видя неприятеля,
ползут из лагеря Бог знает куда за фуражом и по другим надобностям. При этом
есть и шалости. Полковник Т. ходил за фуражом, взяв две сотни мусульман.
Последние ринулись на деревню и стали грабить. Некоторые потомки Чингис-хана с
неистовством нападали на женщин и в одно и тоже время насыщали две различные
страсти, сдирая с девушек украшения и насилуя их.
18 августа 1854 года. Вечером с аукциона продавали имущество
убитых офицеров. "Два сюртука, шарф, лядунка-4 рубля, кто больше?" И
товарищи равнодушно, а иногда даже с остротами набавляют цену за обрызганные
кровью сюртук и лядунку.
22 августа 1854 года. В нашем лагере празднуют коронацию,
турки - Курбан-Байран. После литургии с многолетием взвилась ракета и открылась
пушечная пальба. Войска выстроились, чтобы принять привет командующего
корпусом. В эту минуту прибыл фельдъегерь из Петербурга (он отправлен был
оттуда 12-го). Что он привез? Депеши распечатаны. Высочайший рескрипт и орден
Андрея Первозванного Бебутову, Георгия 3 степени начальнику артиллерии
Бриммеру, генеральский чин полковнику Неверовскому (в Тифлисе фельдъегерь сдал
Георгия 3 степени князю Барятинскому).
Начались поздравления. Наследник прислал Бебутову при
рескрипте собственные знаки ордена св. Андрея, которые тот сей час же и одел. У
Бебутова был обед с шампанским, портером, пуншем и т. д. Были за столом
священники русский, армянский и римско-католический. Сидели почетные курды во
всем красном, до сапог включительно.
23 августа 1854 года. Утром все генералы поздравляли князя
Бебутова. Bellum para bellum, обед рождает обед. Угрожает целый ряд обедов,
даваемых друг другу.
10 сентября 1854 года. Грузинский обед у князя Андроникова с густым
кахетинским. Это исподний слой, подонки из чудовищного кувшина, вмещающего в
себе несколько бочек вина. Да будет благословенна Грузия за эти сливки вина.
Разговор вертелся около двух генеральских имен, Полтинина
(Михаил Петрович) и Раевского. Первый на каждом шагу сыпал рифмованные остроты,
вроде следующих: вот бандара, выпить пора; вот чертова долина, здесь выпить
половину; вот гора Гут, всё выпить тут. Раевский по цинизму превосходил всех.
Его моют и бреют насильно.
12 сентябрь 1854 года. В жаркий полдень, по одной из самых
пыльных дорог в лагере, с пустыми желудками, скакали я и князь Е. Т. к князю
Спиридону Чавчавадзе, везя, в красном футляре, всемилостивейше пожалованную ему
золотую саблю, с надписью, как водится "за храбрость".
У него мы обедали в кругу грузинской молодежи. Красавец
князь Гуриель, 18-летний юноша, с большими черными глазами и в мундире
грузинского гренадерского полка, останавливал на себе взоры присутствующих,
когда они (взоры) освобождались от тарелки.
Князь Спиридон принес на алтарь затрапезной беседы следующий
рассказ.
На южной покатости Кавказского хребта, выше Кахетии, в
климате суровом, на почве каменистой и скупой, обитает племя грузинского народа
хевсуры, что значит по-русски "жители ущелий". Эти жители ущелий
страстно любят вино и войну. На войне употребляют они кольчуги и щиты, которыми
отражают удары неприятельских сабель, с изумительным проворством, с
изумительной ловкостью.
Они славные рубаки и поединщики. Редкий из них не носит
сабельных рубцов на лице.
Хевсуры ездят за вином в Кахетию. Часто случается, что,
запасшись там вином, они привозят домой те же порожние бурдюки, какие были
взяты из дому. Дело в том, что у хевсуров есть обычай, предписывающей, когда
они едут с вином, угощать всякого встречного, с тем, конечно, чтоб и себя тут
же не забывать.
Вот, таким-то манером, ехал один хевсурец из Кахетии
восвояси, с веселым лицом и с большим мехом вина. Ему встретился земляк,
державший путь в Кахетию, с постным и скучным видом и с пустым бурдюком, предназначенным
для вывоза вина из его отечества.
Едущий в Кахетию издали подметил у встречного земляка винный
груз и заранее начать облизываться, предвкушая сладость попойки, условленной
обычаем.
Но каковы были его смущение и негодование, когда обладатель вина
проехал мимо, не останавливаясь и вовсе не думая разрешить туго завязанную
лапку своего бурдюка! Взгрустнул мой добродушный хевсурец и поехал дальше,
повесив нос до самой передней луки.
Затем, добравшись до мамров Кахетии, он напился вволю, до
усов, и, налив свой мех, пустился в обратный путь домой, с раскрасневшимися
щеками и носом, как бы он сидел близко у огня.
Случилось, что на сем пути и в прежнем месте, он встретился
с тем земляком, который поскупился угостить его. Этот гадкий скряга находился в
обратном к герою рассказа положении, именно: он ехал с порожней посудой за
вином.
(Для удобств в рассказе, мы назовём его
"безвинным", хоть он и виноват, как видится из дела. Разве не делают
виновных безвинными в судах? Героя же повествования нашего мы наименуем
"виновным", не потому, чтобы за ним, на самом деле, была вина какая,
а того ради, что с ним было вино).
Ну, вот. Хевсурец "безвинный", узнав издали
"виновного" своего земляка и, чувствуя перед ним себя виновным,
делает вид, что видит его в первый раз в жизни и спешит с ним разъехаться. Как
бы не так! "Виновный" узнал "безвинного", останавливает
его, приглашает сойти с коня и, в силу святого обычая, выпить из бурдюка,
грядущего из страны винограда.
Тот, рад-не-рад, принимает предложение. Начинается угощение
по правилам, на сей предмет в обиходе хевсурскаго общежития существующий.
"Виновный" наполняет вином кожаную кружку, машару, и, сказав:
"Да даст, Господь, вечное блаженство святому Георгию", выпивает её за
одним духом.
Налив потом снова глубокую машару, он подносит её
"безвинному"; но едва тот протянул к ней руку, как угощающий роняет
посуду, и вино проливается наземь. "Безвинный" выражает живое
сожаление, но "виновный" равнодушно поднимает чашу, не подверженную крушению,
снова наполняет ее под носом своего товарища, произносит "пожелание
царства небесного своему деду и прадеду", и опрастывает сосуд, прихваливая
вино.
Потом наполняет он кожаную чару и вторично подносит ее
"безвинному". Тот разгладил себе усы для беспрепятственного
поглощения животворящей ноевой влаги и протянул руку. Но, к великой его досаде,
машара опять вывалилась из руки "виновного", и сухая земля испила
напиток, предназначенный для увеселения человеческого сердца.
С сильным движением желчи "безвинный" видел, как
лужайка вина уходила потихоньку в землю, словно сама земля чувствовала вкус
доброго кахетинского и втягивала его медлительно, растягивая наслаждение.
"Виновный", молча, поднял машару, налил,
проговорил: "Пускай здравствует моя жёнка белолицая да мои
пострелята-ребятишки" и выпил. Наливает и подносит он
"безвинному" в третий раз. Ну, думает "безвинный", теперь
уж не прольешь, и спешит схватить машару обеими руками. Уже пальцы его коснулись
ее гладкой шерсточки; но она ускользает из рук, как угорь, схваченный за хвост,
падает и проливается в третий раз.
- Что за дьявольщина такая, - вскричал вне себя
"безвинный", - или у тебя, земляк, рука усохла, или ты сдурел и
задумал угощать, чертов сын, кротов да хорьков.
- Нет, - отвечает виновный, - по милости Божьей, и рука, и
голова у меня в исправности, как следует им быть, что я намерен доказать тебе
сейчас.
Послушай, приятель, ты ехал с вином, когда я ехал без вина.
На этом самом месте мы встретились. Вместо того чтобы остановиться и угостить
меня, как долг велит всякому честному хевсуру, ты изо всей силы толкал
стременами в бока твоей клячи, чтобы поскорее миновать меня.
Вместо винного вкуса, ты оставил у меня на языке и в сердце
"горечь обманутой уверенности в угощении". Теперь я встретил тебя
здесь, с вином в моем тороке. Я остановил тебя и развязал лапку моего бурдюка
из почтения к народному обычаю. Мой бурдюк был бы свинцовым грузом для моего
коня, если бы я не выделил из него довлеющей части моему ближнему. Но как твоя
грязная утроба не стоила того, чтоб в нее вошло чистое и святое вино братского
радушия, то я выплеснул твою долю наземь.
Я три раза обманул твою жажду, твою "напряженную
готовность" выпить мое вино, так же точно, как ты, бесстыдный скряга, обманул
мою законную надежду отпить следуемую мне долю из твоего теперь тощего, а
прежде полного, бурдюка. Это тебе плата той же монетой. А вот тебе еще проучка:
вынимай-ка свою саблю и стань к бою.
Последовал поединок. Честному человеку Бог помогает в битве.
Виновный хевсурец заклеймил безвинного несколькими "личными" ранами.
"Отвратительный эгоист" приехал домой с трезвостью в бурдюке и
трещинами на лице.
14 сентября 1854 года. Нынешним утром, донской казак ведет с
водопоя офицерских лошадей. Встречается он со станичником, который спрашивает
его о житье-бытье. - Да вот, видишь ли, - молвил донец, - как велят ходить за
лошадьми: пой и одевай, а корму-то не давай.
Это отголосок ропота, раздающегося в настоящее время во всей
кавалерии. С 20 минувшего августа прекращен отпуск в кавалерию фуражных денег.
Сказано: берите сено натурой, верст за 20 от лагеря, на
неотрадном отрядном сенокосе, и везите его оттуда в лагерь на ваших лошадях,
вьюком и на повозках, какие при войсках имеются.
Такое лошадиное сухоядение не по мысли и не по сердцу
кавалеристам, которые до того помешались на жалобах, возбужденные оным, что уж
пехотинцы боятся ногой ступить в их лагерь. "У кого что болит, тот о том и
говорит".
15 сентября 1854 года. Походная жизнь без походов бедна и
мелка. Содержание ее почти то же, что у жизни оседлой, заглохшей в каком-нибудь
уездном захолустье: самовар, завтрак, труд, обед, сон, скука, самовар, карты,
папиросы, вино, сплетни, чтение, писаньё и, в воздайте за то, унавозив, удобрив
одну местность, мы двигаемся на другую. Мы ищем воды и травы.
О тактике уже и помину нет. Да и о неприятеле лишь изредка,
вскользь как-нибудь, речь зайдет. После Кюрюк-даринского перезвону, турки
прижались спиной к стенам Карса, словно объявление, приклеенное к стене уличной
будки.
Нынче выбежал в наш лагерь турецкий офицер, регулярной
службы, в синем короткополом и однобортном сюртуке, с погончиками на плечах. Он
рассказывает о расстройстве неприятельского войска; но это лесть, которую поет
всякий перемётчик, чтоб угодить той стороне, на которую он передался и, вместе,
чтобы придать некоторое оправдание своему постыдному поступку.
В разговоре о сражении 24 июля он высказал одно забавное
обстоятельство. В начале боя, когда наши драгунские полки, 4-й и 3-й, стояли
еще неподвижно, в колоннах к атаке, представляясь издали глазам неприятеля
двумя черными тучами (оба полка имеют вороных лошадей), по которым сверкали
молнии медных касок, турецкие офицеры, чтобы ослабить впечатление сего грозного
зрелища на молодых солдат, начали уверять их, что это буйволы, к рогам которых
прикреплены металлические блестящие дощечки, что это личина, которую надел
русский отряд для придания большого вида своей малочисленности и внушения
страха неопытному войску.
Когда турецкие свинцовые мухи и чугунные осы начали кусать
северных буйволов, когда эти щекотливые животные расходились, принялись
бодаться, так что их не могли унять ни знаменитая арабстанская конница, ни
сувар, ни даже низам блистательной Порты, рога русских буйволов оказались
гораздо крепче и страшнее турецких штыков.
16 сентября 1854 года. У одного из наших сослуживцев, по
случаю именин его матери, был обед с шампанским. Где откупориваются бутылки,
там открываются рты и развязываются языки. Наговорено было с три короба; но все
сказанное, вместе с крохами, смахнутыми со скатерти после обеда, слетело в реку
времени и поплыло в безбрежное и бездонное море.
Вытащим на берег концом пера что-нибудь. Граф сказал, когда
к слову пришлось, что в Остзейских губерниях никогда не слышно похищения хлеба
либо сена в поле. Отсутствие воровских в этом роде поступков приписывают
действию старинного шведского закона, по которому всякого похитителя даров
Цереры с поля клали на месте преступления под плуг и плугом обезглавливали.
18 сентября 1854 года. В полуденный жар, сидя на ковре
гостеприимства у подполковника Исраил-бека Эдмарова, под легкой тенью цветной
персидской палатки, мы с князем Е. Т. услаждали свой вкус кулябями, виноградом
и яблоками, привезенными на верблюдах из Эривани. Потом обедали на ковре
пресыщения у князя Яссы Андроникова (?).
Что за обед! Блюдо плова - верхушка Арарата, а вино - не пил
такого я давно, из погреба, знать, Ноева оно. Лучший во всем лагере плов,
бесспорно, у князя Яссы, а "боз-баш" у князя Заали-Баратова. Что за
продолжительная и постоянная суша! Наши бурки совсем раззнакомились с дождем.
Припоминая бурное непостоянство погоды весной, и скучное постоянство ее в
наступающую осень, прилагаешь к ней пословицу, сказанную про молодость
человеческую: il faut que jeunesse se passe (молодости подобает миновать).
19 сентября 1854 года. Утром выступил из лагеря
кавалерийский отряд в составе 6 эскадронов драгун, 1-й сотни линейных казаков,
4 сотен мусульман, двух дружин грузинских и одной греческой, при 4-х орудиях
казачьей артиллерии.
С этим отрядом г. командующий корпусом предпринял
рекогносцировку. На этом пути подняли мы двух лис; долго их гоняли, удостоили
их даже продолжительного ружейного огня, но победить эти "четвероногие
лукавства" не иначе могли, как холодным оружием.
У Тихниса мы оставили часть нашего отряда для приготовления
обеда из купленных у жителей баранов, а сами пошли дальше по большой дороге к
деревне Первали, населенной армянами. Мы вошли в башню, служившую когда-то для
селения защитою против набегов хищных лезгин. В башне приютились два армянских
семейства, недавно перебравшиеся на жительство в Первали, и здесь еще не
успевшие вырыть себе норы.
Женщина сидела на лохмотьях, имевших значение постели. Возле
нее находились колыбели и два ребенка. Женщина отворачивалась от нас и скрывала
свое болезненное и скорбное лицо в чадре; дети глазели на нас.
Вышедши из башни и отойдя от нее несколько шагов, мы
спустились в подземелье, слабо освещенное сверху. Здесь, кроме столбов,
подпирающих потолок и обнаженных стен, ничего более не представилось нашим
глазам, пока мы не остановились на единственном во всем здании украшении, или
лучше сказать предмете, не принадлежащем составу здания.
Это был старый, совершенно темный образ, помещенный в
углублении, противоположном дверям. Впереди образа стоял священник. Мы
догадались, что находимся в церкви. С грустью представил себе каждый из нас
времена церкви гонимой, укрывающейся в катакомбах.
Священник объявил нам, что этот убогий храм был ограблен
баши-бузуками в прошлом году.
Кроме соломы и кизяку, да болезненных и печальных лиц,
смотреть в армянской деревне больше нечего. Мы сели на коней и поехали назад, к
Тихнису. Мусульмане затеяли джигитовку. Два из них, расскакавшись друг против
друга, так столкнулись, что и всадники, и кони повалились без чувств.
У Тихниса мы пообедали, чем Бог послал. Плов и шашлык в
подобных случаях занимают первое место в области гастрономии. После обеда, под
скрип зурны, плясали грузины, татары и греки. Последние плясали сцепившись,
человек двадцать, вместе. Мирно двигаясь, они сгибались в кольцо и потом
растягивались в цепь, с разными изломами.
Они одеты были в свой парадный наряд, который составляют:
красная вышитая куртка, белая до колен юбка, вышитые чулки и легкие башмаки на
ногах; красная феска на голове, бумажный кушак вокруг поясницы. От пляски
сделан переход к борьбе. Два грека, обнажась до пояса, как древние атлеты,
сцеплялись несколько раз, припадая к земле, по-кошачьи. Низкий характер народа
отражается и в борьбе его.
Вечерело. Жар спал. По гласу трубы, отряд наш, с песней
направился обратно к лагерю. Татары подняли опять свою неуклюжую и
бессмысленную джигитовку, и опять двое из них стукнулись лбами, до обморока.
Нижегородские драгуны спели новую свою песню. Мысль песни хороша, только
разработана плохо.
Хор взывает к первому полку, запевале и плясуну Малышке:
Тем песня кончается. После каждого ответа хор поет какие-то
стихи на голос "выйду ль я на реченьку". Разобрать их нет
возможности. Вообще сказать надо, что в песне мысль есть, а содержание Бог
даст.
Горы отбрасывали вечерние тени на нашу дорогу. Пыль
клубилась, как дым, по нашим пятам, садясь нам на спину, на шапку, на
бакенбарды. Вот зарябил наш лагерь. Утомленные кони, Фебовы и наши, в одно
время поставлены у коновязей, с той только разницей, что те где-то на краю
неба, а наши на холмах Аа-булака, те к хорошему, а наши к дурному сену.
Вечер был тихий и приятный. Молодой месяц, за неимением
кристалловидной влаги в широком размере, смотрелся в небольшой, узкий пруд на
ручье Аа-булаке. Так смотрится деревенский щеголь в осколок зеркала.
21 сентября 1854 года. Великий князь Николай Николаевич
прислал в драгунский своего имени полк, в изъявлении своего высокого внимания к
отличию, оказанному тем полком в сражении 24 июля, полковому командиру саблю,
офицерам 13 золотых, и нижним чинам 220 серебряных грудных крестов.
Этот дар сопровождается письмом великого князя к командиру
полка. На крестах начертаны слова: "Бог нам прибежище и сила". Для
подобающего принятия шефского благословения в полку совершено молебствие,
закончившееся освящением крестов и вручением их офицерам и нижним чинам.
Когда мы ехали к этому молебствию, лошадь под начальником
кавалерии начала сильно бить и, после двух-трех козлов, сбросила седока,
который при этом ушиб себе ногу.
22 сентября 1854 года. Взошедшее солнце осветило представших
в управлении начальника кавалерии на суд одного линейного урядника, двух
донских казаков, двух мусульман, одного рыжего быка и одного духанщика.
Пошли спросы и переспросы. Для окончательного разъяснения
дела необходимо было показание рыжего быка, но он молчал и только иногда качал
головой, изумляясь, какую ложь способны люди показывать на суде.
Рыжий бык имел полное право не отверзать ушей на суде,
потому-то армянин-переводчик бессовестно перевирал показания татар; куда же ему
было уразуметь и передать язык вола, язык древнейший в мире и чуждый всякой
письменности?
В России знал хорошо этот язык один только Крылов. Кстати
здесь заметить, что русское управление на Кавказе весьма много теряет от
неспособности или от недобросовестности переводчиков. И то и другое встречается
на каждом шагу.
23 сентября 1854 года. Привелось мне быть на грузинском
обеде. Без соленой закуски между блюдами, без травы и без хохота грузины не
обедают. О кахетинском уж и говорить нечего, за столом грузина оно относится к
пище, как на обитаемой нами планете вода к земле.
В старину, во время послеобеденной попойки, среди круга
пирующих, подбрасывали вверх заряженный, со взведённым замком, пистолет,
который, падая, выстреливал в кого-нибудь из предсидящих. Тут каждый грузин
старался выказать сколько можно более хладнокровия и равнодушия. Это нечто
вроде известной игры "в жмурки" у прежних поляков.
Теперь грузины, конечно, не те; но они любят военный мундир
и с особенным старанием втираются в ряды наших регулярных войск.
24 сентября 1854 года. Отряд наш перекочевал от Аак-булаха к
Гюль-Булаху (источник реки), ближе к Арпачаю. Наш лагерь расположился гусиной
вереницей вдоль правого прибрежья этой реки. На правом фланге поставлены две
сотни донцов, стрелковый батальон и сборный полк линейцев. За ними, по
фронтальной линии, полки Грузинский, Эриванский и Белевский.
Потом штаб с разными дружинами, парк, госпиталь,
провиантский штат. Оттуда, к левому флангу, драгуны, мусульмане, три сотни
линейцев и Тульский полк. Наш тыл отобщен от правого берега Арпачая
двухверстным пространством местности, мало сказать изрытой, а избуравленной,
исковерканной ни-на-что. Знать, попалась она под сердитую руку природы.
27 сентября 1854 года. День прошел в расстановке форпостов.
Местность составляет важную статью в ходе и исходе сражений. Местность в
столкновении больших сил, - то же, что основа в ткани. Еще большее значение
имеет она относительно форпостов. Здесь она должна быть изучена и обдумана до
последних мелочей; каждый овраг и каждый холм должен иметь смысл в сочетании с
пикетом. Проезжай и объезжай несколько раз то место, где расставляешь пикеты.
Не пожалей коня. Взгляни пристально и туда и сюда, и отсюда
и оттуда. Общенародные правила в расстановке пикетов заключаются, во-первых в
том, чтобы их цепь была обозначена какой-нибудь естественной чертой, чтоб пред
ними было какое-нибудь препятствие, и, во-вторых, чтобы сей видел оного.
Независимо от аванпостов, поставлены вокруг лагеря полевые
пехотные караулы. К деревням, очутившимся в черте нашего расположения,
приставлены отдельные караулы с такой заботливостью, как бы дело шло об
охранении денежных ящиков. То и хорошо!
У командира 15-й батареи Кавказского линейного войска был
шумный обед. Ячмень был отменно вкусен. Лезгинку плясали со стрельбой. Один
армянин, затейник, ходил по лагерю на ходулях, на который надеты были
чудовищно-большие шаровары. Ходули были так высоки, что люди самого большого
роста едва доставали головой до колен лже-исполина. Гренадеры казались
настоящими пигмеями пред этой одушевленной и ходячей каланчой.
30 сентября 1854 года. Выбежавший из Карса грек, в турецком
наряде, с больными глазами, рассказывает вот что.
Около Карса лагерь разбит тысяч на сорок войска,
действительных же жильцов в нем тысяч двадцать. Многие палатки почти пусты.
Стало быть, это скорлупа полу-выеденного яйца. Жалованье войску дают бумажками,
к которым народ не имеет почти никакого доверия. Предметы довольства доходят до
солдат крепко оглоданные чиновниками.
Баши-бузукам предоставлено промышлять себе корм по-волчьи. В
одежде и обуви нужда. Побеги из лагеря часты; для прекращения их поставлена
вокруг лагеря цепь. Ученье, особенно артиллерийское, производится ежедневно.
Приезжие европейцы подбивают турок дать нам еще один бой до зимы.
Офицеры им сочувствуют, но в низших слоях войска
господствует решительное нерасположение к военным действиям. Наше выжидательное
положение должно оказывать разрушительное влияние на турецкое войско. Это
здание, сбитое на скорую руку из непрочного и разнородного материалу, скорее
распадается под долговременным давлением собственной тяжести, чем под молотом
поспешных битв.
Эта тайна, без сомнения, известна как нельзя лучше нашему
полководцу, которого турки ни разбить, ни обмануть не могут (здесь Василий
Осипович Бебутов).
13 декабря 1854 года. Прекрасная зимняя погода. Все хлопочут
о санях и катанье. Князь Чавчавадзе между пилавом и шашлыком поместил рассказ,
из которого выкроилась следующая повесть.
"В одном из небогатых приходов нагорной Кахетии жил и
звонил или, что все равно жил, пономарь Арчил. Судьба заблагорассудила
поставить этого человека на крылос (sic), а природа, кажется, имела ввиду для
него место в военном шатре. Он был создан великаном и слыл первым силачом в
Кахетии. По воскресеньям, когда он пел на крылосе, его голос был слышен почти
так же далеко, как и звон колокола.
При всем, однако же, избытке телесной крепости, он далёк был
от диких наклонностей Нимрода или Исава, которые, как он читал в книге Бытия,
искали разгула и пищи своей силе в боях со свирепыми зверями. Скорее мог он
открывать в себе сочувствие миролюбивому Самсону, преклоняющему твердую выю
свою в лоно прекрасной Далилы.
Да, в этой широкой и косматой груди билось сердце кроткое,
отверстое для самых нежных ощущений. Довольно вам сказать, что Арчил имел
невесту, о которой вздыхал и день, и ночь, и на высоте колокольни, и на ковре
низменной тахты, вздыхал затем, что избранница его любящего сердца жила не
близко, в Тифлисе.
- Не добро быти человеку единому, - твердил он всякому
приходившему к нему в дом, доколе не пришло ему время отправиться в Тифлис,
пояти (здесь забрать), как он изъяснился, свою суженую.
Убогий певец общественной молитвы отправился пешком, с
котомкой за спиной и с увесистым посохом в руке, посохом, который был очень
близок к тому, чтоб назвать его бревном. Пожираемый нетерпением, слишком обыкновенным
и совершенно извинительным в подобных обстоятельствах жизни, наш Исаак,
грядущий за своей Ревекой, избрал кратчайший, но трудный и опасный путь чрез
горные леса и ущелья.
Идет он поспешным шагом по глухой и извилистой тропинке, не
думая об опасности дороги, а думая о прелестях своей суженой и напевая:
"Исайя ликуй, дева". И вот, когда он так думал и пел при переходе
чрез одно тесное ущелье, на него внезапно обрушились, будто снежный обвал,
восемь человек хищных Лезгин.
Разбойники сбили его с ног, скрутили ему руки назад и
повлекли свою жертву в лес, как волки козлище, нет, как филистимляне Самсона, у
которого слабая рука женщины отняла львиную силу, что так часто случается и в
наше время.
Опомнившись от первого испуга, путешествующий жених начал
упрашивать хищников, чтоб они возвратили ему свободу; он говорил им: во всякое
другое время я не утруждал бы вас такой нелепой просьбой. Разбой ваше звание,
ваше ремесло. От него ваш доход, ваше существование. На нынешний день судьба
послала вам во мне хлеб насущный. Стало быть, толковать тут не о чем, дело
ясное.
Но ведь я иду жениться. Невеста, братцы, ждет меня,
высматривает, а ночь придет, - свечи не тушит до третьих петухов, глазушек не
сомкнет, сердечная, до бела света. Да и я то, правду вам сказать, без ума от
девки. Жить без неё не могу. Если вы меня не отпустите, я на первом суку у вас
в деревьях повешусь, как Бог свят, повешусь.
А отпустите вы меня, так я вместе с молодой жёнкой
добровольно к вам опять явлюсь, клянусь св. Георгием, явлюсь на этом же самом
месте. Вам больше пользы будет: вы будете иметь меня "сам-друг". Это
на первый раз, а там сам-третий, сам-четверть, дойдет чего доброго до
сам-десять. Да и приданишко, что за женой дадут, никому ж больше, как вам, не
достанется.
Арчил говорил так убедительно и умилительно (он, впрочем,
никогда за словом в карман не хаживал), что Лезгины решились, вещь невероятная,
отпустить его на-слово. Назначен был день и час, когда ему с молодой женой и с
её приданым прибыть на то же место.
Была сыграна свадьба. Очень весело. Тамашу поднимали на весь
город. Добрым людям мешали спокойно спать несколько ночей. Но виновник
ликованья был скучен и задумчив. Ни звуки зурны отрадные, лелеющие сердце, ни
шёпот первой любви девичьей, что таинственней и сладостней вечернего шума
листьев в темной дубраве, ни даже животворное и волшебное питье, что из
кожаного фонтана-бурдюка в серебряный бассейн азарпеши струится... никакие
обаяния не сильны были отнять у Арчила ни на одну минуту память о договоре,
который заключил он с разбойниками там, в лесу, в дикой глуши, без свидетелей.
"Без свидетелей", это правда, но что ж? договор от
этого не менее обязательную силу имел для непорочной совести сына патриархальной
Кахетии.
Боясь опоздать на условленное свидание, он собрался в дорогу
прежде, чем новая родня его насытилась свадебными пиршествами. Напрасно его
упрашивают погостить лишнюю недельку, лишний денёк под тенью родного гнездышка
его голубки. Новый Регул глух ко всем упрашиваньям. Он взваливает легкий вьюк
приданого и сажает молодую жену на хребет старого катера; он не может утерпеть,
чтоб не произнести тестю и теще приличного стиха из "Апостола":
"оставит человек отца своего и матерь свою и прилепится к жене
своей"...
Он берет в одну руку повод вьючного животного, а в другую
посох, который сопутствовал ему от порога его укромного жилища до далёкого
брачного налоя и, поклонившись до земли, направо и налево, отправляется в
дорогу. Молодежь, не упускающая случая попрыгать на коне с ружьем за плечами,
назвалась проводить новобрачную чету, но Арчил решительно отклонил эту почетную
услугу.
Он говорил: "дальние проводы - лишние слезы".
Думал он совсем не то. И вот наш Регул в подряснике прибыл на то место, где ему
суждено проститься с вольной волюшкой. Вот то тёмное ущелье и вот тот столетний
дуб, где он клятвенно обрёк себя на рабство. И будет он вертеть тяжелый жернов,
а жена его будет качать колыбель в доме злых недругов его отчизны.
"Кажется, я исправнее выполняю уговор, чем мои приятели
Лезгины", - проговорил сквозь зубы Арчил, озираясь на все стороны и не
видя никого в окружности; "так и быть, подождем здесь". Он остановил
у дуба свой караван, снял жену и вьюк с катера и, привалив кладь к дереву,
усадил на неё свою спутницу, а сам, поднявшись на ближний пригорок с
неразлучным своим дорожным товарищем-посохом, принялся кричать изо всей мочи:
"эй, вы, земляки-дружки, выходите, я уж здесь". Отклика не было.
Тишина благоговения господствовала в дремучем лесу. Только
ручей робко журчал где-то глубоко в ущелье да широкий лист шелестел на верхушке
исполинского бука, переросшего целой головой своих сверстников. Пурпуровые лучи
заходящего солнца слабо проникали сквозь густую зелень чинара и вяза. Орел
лениво кружил под синим куполом весеннего неба.
Прождав с полчаса, Арчил принялся кричать громче прежнего;
"Да идите же вы, оброчники, вот уж ночь близко". Его сильный голос
широкими перекатами уходил в мрачную трущобу и там замирал тихим ропотом.
Наконец, из глубины леса послышались голоса, и вслед за ними
вышли на дорогу восемь богатырей, все восемь - родные братья, сыновья одной
матери. Арчил встретил их следующей речью: "Не правда ли, я сдержал
обещание и чуть ли еще не исправнее, чем вы, господа Лезгины. Теперь остается
только взять меня. Это уж ваше дело. Вы люди боевые, обвешаны оружием с головы
до ног.
Конечно, вы за стыд сочтёте взять меня и мою красавицу без
бою, как дудака и дудочку в осеннюю гололедь. Да и мне-то, братцы, пришлось бы
век краснеть не только что перед моей бабой, но даже вот перед этим костыльком,
если б я отдался вам, не подравшись. Итак, начнем честный бой: вы с ружьями и
кинжалами, я с дубиной".
С этим словом силач Арчил, забросив длинные рукава своей
чохи за спину, ринулся на своих противников и одним размахом палицы повалил
замертво коновода шайки и первого ему пособника. Один лишь самый младший брат
схватился за свой длинный кинжал и принял бой на месте. Остальные разбойники
бежали малодушно и суеверно, вообразив, что они имеют дело с шайтаном, с
нечистой силой.
Вертя тяжелой дубиной, как прутиком, Арчил выбил кинжал из
руки Лезгина. Тот ухватился за дубину, и древнейшее оружие в мире Каина
сделалось предметом упорного спора между двумя бойцами: Лезгин не уступал Кахетинцу
ни в росте, ни в силе, ни в отваге. При этих богатырских качествах Лезгин имел
над Кахетинцем превосходство ранней молодости и красоты необычайной.
Он был любимец и баловень у матери, вскормившей восьмерых
богатырей. Если ему суждено пасть в единоборстве, старая Лезгинка выплачет
остальные свои глаза и преждевременно сойдёт в тёмную могилу. Попав между двух
противных сил, упругая палица поддаётся то в ту, то в другую сторону,
изгибается в лук, трещит и, наконец, разламывается пополам. Тогда бойцы вступили
в ручную битву, свалились грудь с грудью и плечо с плечом.
Они ногами землю роют,
От воплей их дубравы воют,
И ребра обоих трещат...
"Пособи, жена!" - взывает Арчил в минуту
изнеможения, в минуту ловкой хватки противника. "Нет, не ему, а мне пособи,
красавица, век тебе холопом буду, моя мать тебе служанкой будет" - так
взмолился Лезгин, чувствуя, что соперник пересиливает его.
"Кто одолеет, тот мной и завладеет", - равнодушно
отзывается единственная зрительница бешенной свалки равносильных борцов.
"Изменница жена не хочет мне пособить! Ты, св. Георгий
помоги", - Кахетинец сломил Лезгина и налёг на него всей тяжестью своего
огромного тела. Лезгин не просит пощады, - скрежеща зубами, он делает отчаянные
усилия, чтоб вывернуться и в свою очередь смять под себя победителя.
"Жена... вон... кинжал... подними... подай!" - проговорил Арчил,
задыхаясь от последнего напряжения усталых мышц своих.
Жена поднялась, подошла к лежавшему в стороне кинжалу и
носком своей вышитой шелками туфли придвинула его к борцам. Две сильных руки
судорожно встретились у рукояти кинжала. Арчил первый схватил роковое оружие.
О, судьба безжалостная! неумолимая, не угадываемая в путях своих!
Широкий кинжал, за которым Лезгин столько лет ходил, как
няня за своим любимыми детищем, которого, ясную сталь так заботливо оберегал он
от ржавчины, которого тонкое лезвие так старательно наводил он и которого ножны
так щедро он убирал, - кинжал неблагодарный и вероломный всосался ему в сердце,
упился его кипучей кровью.
Кончилось единоборство. Лезгин хрипел и содрогался в
предсмертных муках. Арчил, утирая холодный пот, крупными каплями катившийся по
его широкому лбу, читал вполголоса благодарственную молитву св. Георгию.
Молодая жена Арчила, бледная как смерть, плакала.
Сумерки спускались в ущелье. Лес уже полон был ночного
мрака. Там ночная птица начала свою унылую, однообразную песню: сплю, сплю! -
колыбельную песню засыпающей природы. Кончив молитву, Арчил обратился к жене:
"Ты хнычешь по разбойнике, тебе жаль его, изменница; иди же за ним в
темное царство сатаны, и будь ты там женой Иуды Скариота"...
Кинжал, в еще не испарившейся крови Лезгина, погрузился до
рукояти в неясную, полную жизни и едва початой страсти грудь молодой Грузинки.
Раздался пронзительный вопль. Дремлющий катер приподнял голову. Ночная птица
умолкла. И новая жертва, трепеща под мощным ударом, свалилась на труп
разбойника.
От того кровавого вечера протекло пятьдесят лет. Жаркий
летний день угасал на холмах Кахетии, на благородных тех холмах, куда нисходят
в росе небесной и откуда разливаются потоками по всему лицу Грузии обновление
жизни и забвение печалей житейских! В обители св. Георгия, в одной из самых
уединенных и тесных келий, отходил старец Ахилл, в мире Арчил.
Настоятель и братия окружали одр, с которого усталый и
изможденный странник земной жизни вступал в отверстую ангелом смерти дверь
вечной странноприимницы. Один из иноков, погруженный в черную, как мрак могилы,
мантию, читал тихим и сокрушенным голосом молитвы на исход души. Превозмогая
последнее томление, умирающий проговорил:
"Отче и братия! Здесь, позади иконы св. Георгия вы
обрящете мое письменное завещание. Молю вас, заклинаю вас величием последней
вашей минуты исполнить грешную мою волю". И он умер о Господе.
Смежая впалые очи и скрещивая иссохшие руки, настоятель
открыл на раменах новопреставленного брата тяжкие вериги, какими еще ни один
подвижник в обители св. Георгия не удручал своей плоти. За иконою св. Георгия,
висевшего на стене, у возглавия усопшего, найдена была ветхая, пожелтевшая от
времени, хартия. Разгнув её, отшельники прочитали следующее:
"Господь мой простил разбойника на скорбном пути к Отцу
Своему, я убил разбойника на скорбном пути к моему отчему дому. Господь мой
благословил блудницу, оросившую слезами пречистые ноги Его, я вонзил нож в
сердце жены моей, плакавшей о смерти моего супостата. От того кровавого часа да
будет всё окаянное житие мое единым сокрушенным вздохом молитвы, единым
скорбным подвигом очищения от крови, отяготевшей на мне.
Егда же премилосердный Господь и искупитель мой сподобит
воззвать меня от сей многопечальной и скоропреходящей жизни, молю ближних моих,
да погребут отвратительное тело мое в ущелье ...ском, по левую сторону дороги,
под сенью дуба, одиноко у дороги стоящего.
Там, глубоко под землею сокрыл я трупы жертв, мною
закланных. Обаче кровь их вопиет на небо выну. Несть мира в костях моих".
Остальные строки нельзя было прочитать: подмытые слезами писавшего их, они
почти исчезли с бумаги. Посмертная воля старца Ахиллы была исполнена. Его
бренные останки были преданы земле в ...ском ущелье, по левую сторону дороги,
под широкой тенью векового дуба, одиноко стареющегося и дряхлеющего на могучих
корнях своих. Над могилой, где смешался примиренный прах убийцы и его жертвы,
отшельники монастыря св. Георгия соорудили памятник.
Никакой надписи нет на памятнике. Но ты, прохожий, ведай,
что под тем безмолвным камнем покоятся кости силача Арчила, поборника восьми
богатырей Лезгистана и убийцы новобрачной жены своей".
16 декабря 1854 года. Говорят, что в Тифлисе наряжена
комиссия из многих генералов для открытия виновного в недобросовестном
снаряжении мостов в Грузии, ни свет, ни заря уже разрушившихся. Надлежит
ведать, что на всяком казенном сооружении, возникавшем на Кавказе с эпохи 1845
года, лежит печать недобросовестности, шарлатанизма и немедленного разрушения.
К чему этот труд отыскивать виновника там, где уж нет его?
21 декабря 1854 года. Генерал Муравьев назначен
главнокомандующим и наместником. Из Тифлиса пишут, что многие временщики
прежнего правления осматривают свои тарантасы, не рассохлись ли и в состоянии
ли они перевалить через горы. Снег валит.
27 декабря 1854 года. Два батальона Рязанского полка,
отправленные из Александрополя в Ахалкалаки, застигнуты зимой на дороге и
остановлены суровой непогодой. Их обоз замело снегом. Донцы нашли под снежными
сугробами разбитую палатку, в которой оказалось несколько человек солдат.
30 декабря 1854 года. По случаю ограниченного запаса
провианта в муке, линейным казакам предложено было брать часть оного пшеницей в
зерне и перемалывать пшеницу ручными жерновами. Казаки отказались от этого
предложения, говоря, что, когда в войске узнают о том, что они были мукомолами,
так им просвету не будет от насмешек.
31 декабря 1854 года. По случаю отъезда 1854-го в вечность,
с наступлением ночи поднялась по всему городу Александрополю ружейная пальба,
продолжавшаяся почти всю ночь. Продаются за бесценок принадлежащие 1854 году
надежды на прогнание союзников из Крыма и скорое прекращение войны. Сбываются
эти подержанные надежды затем, что преемник 1854 года не располагает оставить
их за собой. "Мне-де они не годятся; великоньки", говорит он.
14 января 1855 года. Прибытию нового главнокомандующего (Н.
Н. Муравьев-Карский) в Тифлис предшествуют рассказы более или менее вымышленные
о его строгости. "При смотре какого-то линейного батальона он заметил, что
один солдат во фронте слишком вольно ворочается.
- Отчего ты ворочаешься? - спрашивает главнокомандующий.
- Озяб, в. в. - отвечает солдат.
- Прикажите его погреть, - говорит главнокомандующий,
обратясь к батальонному командиру.
Сей последний велел вывести солдата за фронт и дать ему 25
лозанов. По окончании смотра главнокомандующий спросил батальонного командира:
"Согрели ль того солдата, что озяб?".
- Согрел, - отвечал батальонный командир.
- А сколько ему дали?
- 25.
- За вами 225".
Вообще, говорят, генерал Муравьев чрезвычайно внимателен к
продовольствию солдата и к содержанию его в госпитале - за то и не плошай он на
службе! Грузины говорят, что "всякий главнокомандующий, с какими бы
строгими правилами ни прибыл в Тифлис, напившись воды из Куры,
переменяется".
22 января 1855 года. Вышли награды за Кюрюк-Дара. У одних
лица осунулись и омрачились, у других подобрались и просияли. Настоящий
розыгрыш лотереи.
23 января 1855 года. Курды, перекочевавшие в наши пределы из
Турции прошлой осенью, осыпанные нашими ласками и червонцами, ушли обратно
восвояси. "Курд" по-турецки значит волк. А "волка, сколько ни
корми, он все в лес смотрит".
27 января 1855 года. В этот день мы сделали переезд из
Александрополя до Караклиса. На однообразие дороги грех было бы пожаловаться.
Ехали мы и по снегу, и по грязи, и по сухой пыльной дороге попеременно.
28 января 1855 года. Русские избы. В каждом дворе у ворот
висят на шестах сделанные из сена "махорки", конские хвосты в
миниатюре. Эти вывески показывают, сколько в каком дворе находится на постое
драгунских лошадей.
1 марта 1855 года. Мы ехали по равнине, окаймленной горами.
Вправо тянулась цепь гор, принадлежащих к бесчисленным ветвям Безобдала; влево
виднелся обрывистый берег Куры, за ним синеет полоса высот Кахетии, а выше этой
полосы гребень Кавказа.
В два часа мы въехали в Елисаветполь. Там и сям двухэтажные
домики приятной персидской архитектуры. Наконец, узрели мы крепость, мечеть с
двумя высокими и круглыми минаретами, площадь, обсаженную кругом вековыми
чинарами, лавки, людей в остроконечных персидских шапках с крашенными бородами
и ногтями. Женщины закутаны в чадры.
2 марта 1855 года. С утра потянулись из города фургоны,
плотно нагруженные татарами разных размеров, которые шумели и стреляли из
пистолетов прямо в лицо тому, кто на улице останавливался посмотреть на них. За
фургонами тянулись всадники, кто на коне, кто на ишаке. Это магометанское
население города отправлялось в колонию Еленендорф праздновать там свой ловруг,
новый год.
5 марта 1855 года. Всю вторую половину месяца (февраль) мы
провели в странствованиях по местам квартирного расположения 8 и 9 драгунских
полков. Поля по дороге к Елисаветполю зеленеют хлебом, выросшим уже в
получеловеческого роста и выбросившим колосья; а самый Елисаветполь, город
построенный развернутым фронтом, утопает в зелени. Мы распивали чай в садах,
под тенью столетних чинаров, при криках залихватских драгунских песенников.
За несколько дней до нашего приезда были в Елисаветполе
княжны Орбелиани и Чавчавадзе, возвращавшиеся из плена от Шамиля. Они попались
в его лапы 1854 года, во время дерзкого и кровопролитного вторжения его в
Кахетию.
Бедные женщины, избалованные светским воспитанием,
изнеженные роскошью, должны были сделать несколько сот вёрст трудного горного
путешествия, то толкаясь на костлявом крупе лезгинской клячи, то карабкаясь на
четвереньках по крутым скалистым тропинкам. Потом они должны были провести
девять месяцев заточения в одной из тесных и мрачных землянок Иденей
(Дарго-Ведено), столицы Шамиля, питаясь ячменным хлебом и остатками мяса на
кости, побывавшей на зубах имама.
Одна из них в день плена была посажена на круп коня, позади
широкоплечего лезгина. Одной рукой держалась она за пояс своего кавалера, а в
другой держала своего грудного ребенка. Вдруг прошумело русское ядро. Она
вздрогнула и уронила ребенка. Несчастная мать молит разбойника остановиться и
поднять дитя. Напрасно: разбойник счел бесполезным останавливаться из-за такой
безделицы. После ребенок, уже мёртвый, был поднят своим отцом.
На ночлеге, в горах, дрожащая от холода пленница просит
прикрыть чем-нибудь ее оледенелые члены; на неё набросили одеяло. На другой
день утром в тряпке, обогревшей её, пленница узнала одеяльце, в которое был
завернут погибший ребенок.
За освобождение пленниц, Шамилю, возвращен его сын, офицер
нашей службы, воспитанный в Пажеском корпусе, и заплачено 40000 руб. серебром
из государственной казны.
В погроме Кахетии, независимо от войск и военачальников,
винят нуцвала (старосту) богатейшего и наиболее пострадавшего селения Цинондал
(Цинандали). По существующему в Грузии обычаю, из жатвенного времени, нуцвал
имеет день, в который работает на него все подведомственное ему население.
Случилось, что кровавый день Шамиля был вместе и корыстный
день нуцвала Цинондальского.
Напрасно с раннего утра скакали от передовых постов гонцы с
известием, что "неприятель спускается с гор к Алазани", нуцвал не
хотел потерять свой день и выгнал народ в поле. Тогда толпы Шамиля нахлынули на
беззащитное селение и на поля, где жители, вооруженные одними серпами и
рассеянные в беспорядке, разумеется, не могли оказать никакого сопротивления.
При нас происходил в Елисаветполе наряд милиционеров в пеший
Грузинский полк. Это что-то вроде казачьих полков прежних времен, времен не то
чтоб Очаковских и покоренья Крыма, а произвола и несправедливостей, которые
были одному Богу известны.
Впрочем Грузинский пеший полк имеет "гренадерский
бой" (знак отличия), хотя барабанов и не имеет. Это отличие пожаловано ему
вот по какому случаю.
В 1837 году, во время путешествия покойного Государя
(Николай Павлович) по Закавказью, командовал речённым полком полковник князь
Андроников (Иессей Иосифович), человек продувной или, как у военных людей
говорится, "ловкий человек".
Чтоб показать августейшему путешественнику образчик пешего
Грузинского полка, назначено было нарядить от того полка на Кодынскую почтовую
станцию почетный караул. В полку были люди бедные и невзрачные, а в окрестных
деревнях не было недостатка в людях рослых, жирных и богатых.
Вот этих-то людей заблагорассудил "ловкий
человек", князь Иссе, убедить облечься в праздничные чохи, обшитые
галунами, и в вооружение, блистающее богатой оправой, да и стать у Кодинской
станции под знаменем Грузинского пешего полка. За этот легкий труд пообещаны
суррогатам большие царские милости. Стали.
Зурна визжит, бубен ей поддакивает. Государь приезжает и,
восхищенный богатырским видом "национального почётного караула",
жалует пешему Грузинскому полку "гренадерский бой".
- Что такое нам пожаловали? - спрашивают простодушные
грузины по отъезде Государя.
- Барабанный гренадерский бой, - отвечают им.
- Как, барабанный бой? Так Иссе заманил нас сюда, чтоб
подвести под барабан? Мама-дзагла! мы же с ним разделаемся! И разъярённые
мужики ищут отправить "ловкого человека" в преисподнюю кладовую
отживших людей; но "ловкий человек" смекнул делом и скрылся.
24 мая 1855 года. Утром войска второй колонны стянулись к
Арпачайской переправе, построились четырехугольником, сняли шапки на молитву.
По средине этого одушевлённого редута совершено напутственное молебствие. Солнце
жгло в открытые нами головы. Солдаты теснились около аналоя и сыпали на него
медные деньги.
По окончании молебствия главнокомандующий обратился к
офицерам с речью, в которой убеждал пехотных офицеров "делать походы на
собственных ногах". Затем войска перешли чрез Арпачай, на турецкую сторону
и потянулись по Гихнинской дороге. На этой дороге Гудович и Паскевич нашли
фельдмаршальский жезл, а князь Бебутов Андреевскую ленту.
Часа за два до вечера мы пришли в Пирвалей и у этого
селения, на левом берегу Карс-чая, расположились лагерем.
25 мая 1855 года. Юзбаши села Пирвалея явился к нам с
поклонами и с петухом в руках. Петуха поверг он к нашим стопам для снискания
нашего благоволения. Не принял ли он нас за эскулапов? Вестник "измены и
отречения" оказывается беззаботным весельчаком. Привязанный к нашему штабу
(attaché à notre état), он поет так же громко и свободно, как певал, бывало, в
подведомственном ему курятнике.
26 мая 1855 года. Три рубля, пожертвованные каждому солдату
за Кюрюк-Дарскую победу (август 1854) и только теперь дошедшие до солдатских
рук, наполняют палатки пехоты шумом веселья. Через Карс-чай устроены из арб два
моста.
27 мая 1855 года. По переправе на правую сторону Карс-чая,
мы перевалили через Караял и разбили палатки на знакомом нам поле. Дождь и
небольшой град запечатлели появление наше на этом поле битвы и разрушения.
31 мая 1855 года. Ветер шумит по полю, облака разгуливают по
небу, Карс-чай плещется в своем каменном корыте, русский лагерь стоит над
Карс-чаем, русский полководец думу думает. Шахматная доска раскинута, пешки
расставлены. Наш главнокомандующий двинул пешку и ждет, какой ход сделает
мушир; а мушир тяжел на подъем, и соображение у него неповоротливое.
3 июня 1855 года. До настоящего времени находился в наших
руках санджак Шурагельский, служивший театром войны до нынешней весны. Он
населен армянами и каракалпаками. С этого населения мы взяли в прошлом году
багру (хлебную подать). Из людей, способных носить оружие, мы сформировали
милицию.
С наступлением нынешней кампании, едва наш штык сверкнул на
холмах Анатолии, как уже спешат отпасть от Оттоманского владычества и
передаться нам санджаки. Главнокомандующий чертит новые границы санджакам,
учреждает в них свое правление, оцепляет их своими линиями. В одном месте будет
заткнута пика Донца, в другом повешена сабля Ширванца, в третьем положена на
подсошке винтовка.
14 июня 1855 года. Большей частью наших сил произведено
наступление к Карсу. Мы шли отдельной колонной справа, прямо против Карадага.
Овраг Кюрюк-Дара, по предписанию начальства, служит нам "ариадниной
нитью". Подойдя версты на три (а фланги и ближе того) к линии передовых
карских укреплений, войска остановились в боевом порядке.
Наша колонна стояла близехонько к редуту, из которого был
открыт огонь по линейным казакам 4-го числа. По имеющимся у нас сведениям, всех
войск состоит на продовольствии в Карских редутах до 24000 человек. Призванных
на защиту последнего оплота Анатолии будет человек с тысячу. В этом же счету и
кавалерия. Последней должно быть немного.
20 июня 1855 года. Наша передовая колонна поднялась с
полуночи, двинулась по тесному ущелью вперед, к селению Новоселица и сделала
там привал. В этом селении найден значительный склад ячменя, пшеницы и сухарей.
Позавтракав турецкими сухарями и оставив часть войск при складе, для охранения
его, мы пошли опять по ущелью и в полдень заняли селение Караурган.
Селение было пусто; только человек 9 греков работали в
пекарне. Главный пекарь указал нам амбар с сухарями, с мукой, с пшеницей. Всего
много. Нашим курдам позволено набрать муки. Они бросились в амбар, толпой, кто
с мешком, кто с плащом. Между тем мусульмане наши вышарили в пустых саклях улей
с пчёлами и бросились выдирать из них мед с жадностью истинно медвежьей.
Вечером из турецкой муки по всему лагерю пеклись лаваши на
камешках и варились галушки в малых котелках. Последнее обстоятельство было не
по сердцу некоторым "сердобольным" полковым командирам. Один из них,
подойдя к графу Нироду (Александр Евстафьевич), говорил ему с самым
простодушным негодованием:
"Беды наделала эта турецкая мука, чтоб ее совсем не
было! Люди завели стряпню галушек и жгут, канальи, котелки. Котелки, изволите
видеть, форменные; им положено быть при чемодане в троке. С какой же стати на
огонь-то их ставить? На то есть артельные солдатские котлы".
27 июня 1855 года. Обед у главнокомандующего. Обедало 14
человек. В этом числе личностей было 10 наций: немец, черногорец, поляк, швед,
чухонец, грек, грузин, армянин, куртин, остальные русские. Во время обеда
прибыли парламентеры из Карса: один кавалерийский офицер, другой лекарь. Первый
исполин, второй пигмей.
Эти "неравномерные люди" препроводили в наш лагерь
наших раненых духанщиков грузин, взятых в плен башибузуками назад тому с
неделю. Гоняясь за барышами, отправились эти духанщики на 20 арбах самовольно
из нашего лагеря в Александрополь. Ни прикрытия, ни оружия при них не было.
Были только при них порожние бурдюки да туго набитые кисы. На них наткнулась
небольшая шайка башибузуков и без труда овладела ими, причем некоторые из них
были ранены саблями.
1 июля 1855 года. Из Карса каждый день выбегают в наш отряд
башибузуки, кавалерийские солдаты, штуцерные стрелки, обыкновенные пехотные
солдаты, а также торговые, рабочие и других сословий люди. Из показаний их
добыты сведения о настоящем положении Карса:
Цены на жизненные припасы в короткое время удвоились.
Звонкой монеты в обращении немного.
Городская жизнь идет своим чередом, но с каждой нашей
рекогносцировкой под стены Карса в городе происходит смятение: лавки
закрываются, базар разбегается, мусульманское население берется за оружие.
Этому населению розданы ружья, а христианскому нет.
Для доставления гарнизону печёного хлеба непрерывно работают
12 пекарен. Рабочих при пекарнях 40 человек, все греки.
Дров и соли у них мало.
Жалованье получается неисправно.
Мушир показывается не так-то часто. Он человек не совсем
нового покроя, носит бороду и плохо разумеет строевую службу.
Гарнизон не перестает упрочивать прежние укрепления и
возводить новые. Карс дышит не свободно.
Эрзерумская дорога его дыхательное горло. Заняв эту дорогу,
мы сдавили ему глотку.
2 июля 1855 года. С полуночи выступил из лагеря кавалерийский
отряд с одной конной батареей. Он потянулся в направлении к Ардагану, левее
Карса.
3 июля 1855 года. Взошедшее солнце осветило упомянутый отряд
недалеко от Чахмаха, за которым высятся северные укрепления Карса. Полк
регулярной турецкой кавалерии спустился из этих укреплений и простоял на
полу-горе, в полковой колонне, пока русский отряд перетянулся через глубокий
овраг и пошел себе дальше, огибая Карс.
Пройдя несколько верст вниз по левому берегу Карс-чая, мы
открыли у деревни Мелинкёв турецких фуражиров и схватили несколько человек из
них, в том числе одного офицера. Шайка башибузуков, бросив везенные ею вьюки
травы, успела перескочить на другой берег Карс-чая. Наши карабачи преследовали
её и имели с ней пустую перестрелку.
Взятие неприятельских фуражиров послужило черкесам поводом к
грабежу. Пример черкесов увлек курдов. Через несколько часов небо задвинулось
серыми тучами. Пошел холодный дождь. Отряд наполнился награбленными кобылами и
ишаками. Жеребцы огласили воздух ржанием, ишаки подняли свой отвратительный
рев.
Турки, хозяева заграбленных животных, бежали пешие за
отрядом и выли.
4 июля 1855 года. Проведя целый день в бесплодных поисках по
дорогам, ведущим в Карс из Ардагана, отряд имел ночлег у пустого аула.
5 июля 1855 года. Снявшись с ночлега, отряд потянулся по
трудной горной дороге, в направлении к Ардагану. После значительного перехода
продолжительный привал.
Не идут ли войска на подмогу осаждённому Карсу? Не везется
ли туда казна, или хлебец, или зелье огнестрельное? Нет, нигде не видно ни
подмоги, ружьями сверкающей, ни арбы вместе с хозяевами, трубку молча курящими,
ни коня черводарского, крашеной гривой потряхивающего, бубенчиками гремящего.
Только ветер шумит по скалистым гребням гор. Солнышко начало спускаться к
западу.
