Павел Алексеевич Тучков. Сражения двух войн

Детство мое было коротко. Родившись в 1803 году 7 апреля, в 1817-м, я уже оставил родительский дом офицером генерального штаба (здесь свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части) и отправлен был в главную квартиру 1-й армии, в Могилев на Днепре.

 

Годы детства пронеслись с быстротой молнии, и в этой, отдаленной от меня теперь эпохе, рисуются еще ярко в моем воображении и нежность матери, и попечение отца, и любовь их, так глубоко врезавшаяся в мое сердце; и роскошные дома, и богатая подмосковная, и бедные семейства, призреваемые там истинной добродетелью отца и матери.

 

Разговоры, слышанные тогда и преобладающие над прочими рассказами, были о моем деде, о подвигах дядей, о военной их доблести, и более, об их правилах чести и о тех выгодах по службе, которые они принесли в жертву благородству своему. Все это я слушал с особенной жадностью, и с той ранней поры родилась во мне, внутренняя гордость, принадлежать имени Тучковых.

 

Приезд, на короткое время, дядей моих в Москву, был в то время, для нас детей, истинным праздником. Мы смотрели на них как на существа исключительные, и их генеральские эполеты, звезды, кресты еще более поражали наше детское воображение. До сих пор еще запечатлен в памяти моей, образ дядей Николая Алексеевича и Александра Алексеевича, которых я видел в последний раз в 1811 году, когда мне было 8 лет.

 

В этом году, 7 февраля, меня и старшего брата сделали пажами Высочайшего двора, по личной просьбе, дяди Николая Алексеевича Тучкова. Николай Алексеевич питал особую дружбу к отцу моему и принимал сердечное участие в нашем семействе, всегда твердил отцу, что "домашнее воспитание вредно мальчикам" и с этой целью исходатайствовал нам звание пажей. Через 4 года после того, меня отдали в университетский пансион, потом в училище колонновожатых Муравьева.

 

В училище колонновожатых, отлично приготовляли молодых людей к службе генерального штаба, с отеческой заботливостью старика Муравьева (Николай Николаевич) ко всем нам, оставившее во всех нас, невыразимое впечатление.

 

Но это время прошло слишком быстро и настал час разлуки с товарищами, которые меня любили, с семейством, в котором я был истинно, совершенно счастлив. Разлука была тягостна и долго юное сердце мое рвалось к отцовскому дому, среди новых впечатлений, силившихся отвлечь от него.

 

Вступив на поприще службы, я был счастлив первыми коими начальниками. В главной квартире 1-й армии князя Барклая де Толли, генерал-квартирмейстером был генерал-майор Мартын Николаевич Гартинг. Он вспомнил службу свою под начальством Николая Алексеевича и по прибытии моем, в декабре 1817 года, в Могилев, с первой встречи вселил в меня особенную к нему доверенность, дружеским обхождением и участием к моей молодости.

 

Он был из тех людей, которые попадаются редко на этом свете. Соединяя благородство души, доброту сердца с редкими достоинствами военного человека и обширными познаниями. Удаляя все, что могло трогать самолюбие молодого человека, Гартинг сумел заставить меня учиться ремеслу моему и быть внимательным моим руководителем.

 

Вселив охоту к службе генерального штаба, в городе, не представлявшем никаких рассеянностей, до которых впрочем, я никогда не был охотником, всё свободное время от службы, я посвящал чтению военных книг, делая из них извлечения, и пользуясь библиотекой и советами моего начальника.

 

Упражнение в летнее время съемкой, "практической малой войной" и фронтом, приучали меня к глазомеру и действиям войск. Года через два я почувствовал, с особенным самодовольством, что я стал на счету офицеров, которых любили употреблять "в случаях более важных". Начальник главного штаба Дибич (Иван Иванович), входил сам в образование офицеров генерального штаба, часто смотрел нас во фронте, на аванпостной службе, на линейных ученьях кадрами и маневрах; а потому знал, каждого из нас, лично.

 

Ежедневно, по очереди, приглашались к нему офицеры генерального штаба к обеду и там он, разговаривая с каждым, узнавал степень способности его и образования.

 

10-го декабря 1819 года меня произвели "за отличие" в подпоручики и на следующий год, находясь при Высочайшем смотре 4-го резервного кавалерийского корпуса Бороздина (Николай Михайлович), в Воронеже, я был переведен в гвардейский генеральный штаб. Эти две награды заставили меня далеко уйти вперед от моих товарищей.

 

Будучи часто командирован к войскам во время маневров, в 1821 году я был на Высочайшем смотре войск гвардейского корпуса в Бешенковичах, в 1828 в Орле, при 2-м резервном кавалерийском корпусе барона Корфа, в 1824 в Пензе, при 2-м пехотном корпусе князя Горчакова (Андрей Иванович) и в 1825, при гвардейском корпусе, которым командовал тогда Воинов (Александр Львович).

 

В это время я получил назначение дивизионного квартирмейстера 2-й гвардейской пехотной дивизии под начальством его высочества великого князя Николая Павловича. Службой моей были довольны и в 1823 году (8 февраля), я был произведен в поручики "за отличие", а в 1825 году (марта 29) в штабс-капитаны.

 

В продолжение всего этого времени несколько раз бывал я в отпуску, и с новым чувством радости обнимал родителей, - друзей моих. Отец мой, по мере того, как я входил в лета, делался откровеннее час от часу со мной, и мы были с ним совершенными друзьями. Не было ничего, что я бы скрывал от него. Какая-нибудь ветреность молодости, первые увлечения, планы, мысли мои, - все было ему известно.

 

И он не скрывал от меня ни малейшего обстоятельства его жизни. Они в несколько последних лет переменились ужасно: дома и подмосковная картинная галерея были проданы, большое тульское имение также. Долги обременяли семейство. Это действовало ужасно на характер отца и часто заставал я его в горькой задумчивости. Мать моя, пример совершенной добродетели, переносила все перемены положения с восхитительной твердостью, и была для нас чудным примером.

 

Эти обстоятельства не могли не иметь влияния и на мое положение. Сначала, будучи в самом большом довольстве и даже в роскоши, для молодого человека, я должен был умерить до того, мои расходы, что были года, где я ограничивался одним жалованьем по службе. Жил скромно, не входя в долги и, ни разу, не погрешил даже упреком моему отцу.

 

Положение его слишком было близко моему сердцу и в приезд мой к нему, часто удавалось мне разгонять мрачные мысли его, развеселить, и тогда я чувствовал себя совершенно счастливым. Успехи мои по службе также утешали его.

 

В 1824 году скончался достойнейший из начальников моих, Мартын Николаевич Гартинг. Нельзя выразить, того общего сожаления о нем, которое я разделял всем сердцем. Он умер в одно время с назначением его генерал-квартирмейстером главного штаба его императорского величества и до отъезда моего в Пензу, обещал мне, перевести с собой в Петербург.

 

Вместо него назначен был генерал-майор Бутурлин (Дмитрий Петрович). Начальником главного штаба 1-й армии был уже Толь (Карл Федорович), сменивший Дибича, назначенного начальником главного штаба его императорского величества. Главнокомандующим армией был граф Сакен (Фабиан Вильгельмович).

 

Новый начальник мой, Бутурлин, человек светский, учтивый, был, хотя военный писатель известный, но не имел никаких практических военных познаний. Он более занимался своими сочинениями и писал тогда "испанскую кампанию французов", в которой он участвовал и для которой я имел поручение "составить карту театра действий".

 

Этот труд сблизил меня с Бутурлиным, но в мае 1825 года работа эта прекратилась назначением моим в гвардейский корпус. Прибыв в Петербург, перед вступлением в лагерь войск гвардейского корпуса, я представился его высочеству (Николай Павлович), который принял меня в кабинете Аничкина дворца своего и, через несколько дней, мы выступили в Красное село.

 

Его высочество сам вел дивизию, и расположился в авангардном лагере Красного села. Великий князь имел некоторое предубеждение к офицерам генерального штаба и потому я был поставлен в положение весьма щекотливое.

 

Недоверчивость его, отстранила меня от настоящей обязанности офицера при войсках и самолюбие мое было оскорблено. Однажды, мне представился случай, на одном линейном учении, где дивизия была первоначально поставлена одним из адъютантов его высочества, выразить Николаю Павловичу, что "при 2-й гвардейской дивизии обязанность моя делается излишней".

 

Великий князь, желая может быть доказать, что он "имел основание отстранять таким образом офицеров генерального штаба", приказал, с того дня, "мне ставить войска и через несколько дней сделать небольшой маневр от деревни Горли по направлению к Дудергофу", местности, тогда, весьма мало для меня известной, по нахождении моему в Красном селе, в первый раз.

 

Узнав, однако, случайным образом, о предлагаемом маневре, я поспешил сделать рекогносцировку и изучил эту местность наилучшим образом. С этой уверенностью я принял приказание Великого Князя о первоначальном построении дивизии. Подъезжая к дивизии, Его Высочество был доволен.

 

Потом, во время нескольких часов маневра испытывая меня разными поручениями, и видя, что всякий раз все приказания его и предположения были исполняемы "с успехом и находчивостью", великий князь, по окончании маневра, в лестных выражениях изъявил благодарность свою и совершенно изменил свое обращение со мной.

 

Я был приглашаем к обеду его высочества и с того дня исполнял обязанность мою при 2-й гвардейской дивизии, пользуясь его доверием.

По окончании лагерного времени, получив поручение "снять топографический маршрут по Смоленской губернии, для проезда Государя Императора Александра Павловича в Таганрог", я представился своему дивизионному начальнику, чтобы откланяться его высочеству и великий князь изъявил благоволение своё, выразив, что "на будущее время, он не захочет иметь другого офицера генерального штаба при себе, как меня".

 

Но это было последнее время командования его 2-й гвардейской пехотной дивизией. Через три месяца великий князь был императором.

 

По окончании съемки маршрутов, мне было предписано "лично вручить оные Дибичу", при приезде его с государем, через станцию Прискуху в Псковской губернии. На этой станции, в последние дни августа 1825 года, я дождался прибытия императора Александра Павловича. Здесь я имел случай в первый раз говорить с государем, человеком завлекательной наружности и с невыразимо приятными формами обращения.

 

Он спросил меня "родстве моем с генералами Тучковыми", говорил, что "знал мою бабушку и назвал ее по имени, сказав, что помнит её". Потом, лично дал приказание, на счет поручения моего в Астрахань и благосклонно простился со мной. Здесь государь ночевал. На другой день я еще раз видел его при отъезде с ночлега, и он еще раз пожелал мне "счастливого пути". Вслед за ним, я поскакал курьером, и поворотил через Дорогобуж и Москву в Астрахань.

 

В Астрахани я имел поручение "собрать сведения о сообщении между городом Уральском и Астраханью и способах проезда Государя Императора в том краю".

 

Все эти сведения, как равно и статистическое описание губернии я отправил по эстафете в Таганрог. Дибич, в письме ко мне от 23 сентября 1825 г., выразил "особенную благодарность за исполнение этого поручения", и собственноручно приписал несколько строк, весьма лестных.

 

В предписании же его, от 26-го сентября 1825 года, приказывая "отправиться из Царицына (где я закончил съемку топографических маршрутов) в Таганрог", были заключительные строки: "Считаю нужным вам повторить: работой не слишком торопиться, но беречь здоровье ваше".

 

Привожу это, как пример попечения и внимания начальника, каков был Дибич, и каких редко встречал я в нашей службе. По предписанию этому я, наконец, прибыл в Таганрог и остановился с товарищем моим Шенигом (Николай Игнатьевич).

 

На другой день я отправился "являться к Дибичу". Идя по узкому тротуару таганрогской грязной улицы и остановившись против ворот какого-то дома, я спросил женщину, шедшую по двору: "Не здесь ли живет генерал Дибич?". Вместо ответа, я вдруг почувствовал, что кто-то взял меня за оба плеча сзади, и потом, указывая на соседний дом, сказал: "Дибич живет в этом доме".

 

Узнав голос государя, я хотел сойти с тротуара, чтобы дать место, но государь, не пуская меня, поздоровался и спрашивал об окончании моего поручения. Потом вышел из грязи на тротуар и пошел далее, указав мне еще раз дом Дибича.

 

В другой раз, мы сидели под окном с Шенигом и глядели на пьяного гарнизонного офицера, никак не попадавшего на тротуар. Посмотрев в противную сторону, мы заметили государя, идущего к нему навстречу, против наших окошек. Государь, поравнявшись с ним, спросил его:

 

- Где ты живешь? Пойдем, я доведу тебя, а то, если тебя встретит Дибич в этом положении, тебе достанется, он престрогий, - взял его под руку и повел в первый переулок. Можно вообразить, что пьяный офицер, узнав Государя, протрезвился.

 

В пребывании государя Таганроге, он ежедневно прогуливался пешком и редко, прогулка его, не была ознаменована какой-нибудь помощью бедному семейству, отысканному им самим, или благодеянием другого рода.

 

Государю вздумалось однажды, сделать "неожиданное удовольствие" императрице Елизавете Алексеевне, открыв вид на море в городском саду, где государыня часто прогуливалась и хотела проложить новую дорожку к берегу. Государь приказал спросить кого-нибудь из нас, "не возьмем ли мы на себя распорядиться этой работой и тот, кто пожелает, явился бы на другой день в сад, где найдет самого государя".

 

Без сомнения, что все мы, были бы счастливы, исполнить желание государя, но как нужен был один, то я, как старший, получил приказание "явиться в сад". С очаровательной любезностью государь объяснил мне свое желание и велел взять людей из рабочего батальона, с тем, чтобы "к следующему утру работа была готова".

 

На другой день, едва все было отделано, государь прибыл в сад, дошел по новой дорожке до берега моря и полюбовался видом, поблагодарил меня и приказал дождаться на этом месте императрицы, а сам пошел к ней навстречу. Через короткое время государь с императрицей, прогуливаясь по саду, подошли к новой дорожке и императрица узнала внимание государя к желанию ее, ибо она, несколько раз, изъявляла сожаление, что "в саду закрыт вид на море".

 

После изъявления чувств своих, государь поцеловал у нее руку, и они долго любовались видом. Потом государь представил меня императрице, и когда она удалилась, государь подозвал меня, поблагодарил еще раз и, вынув из кармана коробочку с перстнем, вручил мне, сказав: "вот тебе на память за труды твои". В этом прояснялась утонченность чувств государя; он считал работу эту "вне обязанностей службы" и хотел наградить без формы официальности.

 

Жизнь его в Таганроге имела особенный характер. Государь жил, как частный человек, без свиты и придворного экипажа, и никто из служащих, без особенного приказания, не мог приехать в его уединение. Мы приглашались иногда к обеду государя и иногда видели государя с императрицей в клубе, где государь танцевал польский с незнаменитыми горожанками Таганрога.

 

Мы не знали долго ли продлится пребывание императора в этом городе и желали только, чтобы нас оставили при его небольшой свите.

 

Скоро государь отправился в Крым и, по возвращении, слишком скоро постигло событие, поразившее Россию искренней скорбью. Я был свидетелем последних минут государя, был свидетелем бальзамирования его тела, дежурил при нем и когда тело положено было на катафалк в зале, у подножия его стоял на часах.

 

Видел, как несколько раз, в течение ночи, императрица, иссохшая в течение нескольких дней, без слез и рыданий, в черном одеянии, откидывала покрывало свое, входила на ступени гроба и долго не сводила глаз с усопшего супруга.

 

Я проводил тело императора до Москвы, где, получив отпуск, дождался прибытия войск, собиравшихся на коронацию императора Николая Павловича и был назначен старшим адъютантом по части генерального штаба при штабе сводного гвардейского и гренадерского корпуса.

 

В память этой незабвенной эпохи я получил серебряную медаль с изображением Александра, в числе офицеров, находившихся на дежурстве при гробе покойного Императора (предписание ген.-квар. 1-й армии от 4 сентября 1826 года за № 876).

 

В Москве я дождался прибытия сводного гвардейского корпуса для торжества коронации императора Николая I, исправляя должность старшего адъютанта по части генерального штаба при начальнике штаба сих войск генерал-адъютанте Нейдгардте (Александр Иванович); дел было много и среди этих занятий я получил внезапно приказание явиться в генералу Дибичу.

 

Дело состояло "в командировании меня в Константинополь, по случаю предполагаемого разрыва с Портой, для собрания военных сведений". Дибич объяснил лично поручение, на меня возлагаемое, и сообщил повеление государя представиться к нему лично на другой день. 14 августа 1826 года, поутру, я приехал в Николаевский дворец и в первый раз явился к государю, после восшествия его на престол.

 

Государь принял меня благосклонно, вспомнил мою службу при 2-й дивизии и говорил о поручении, мне данном. Потом спросил: "Ты так внезапно уезжаешь, что, если у тебя есть какие дела, то поручи их мне". Я знал, что несколько десятков лет тянулось дело моего отца по размежеванию имения, пожалованного ему императором Павлом I, и доложил о том государю; его величество повелел подать записку через Дибича, на которую последовала резолюция: "решить не в очередь других дел и ежемесячно доносить государю о ходе дела".

 

Этой вестью я поспешил обрадовать отца, который оставался еще в Москве. 15 августа, купив партикулярное платье, я отправился курьером в Одессу.

 

22-го августа 1826 года я явился графу Воронцову в Одессе (здесь дело мое состояло "в командировании меня в Константинополь, по случаю предполагаемого разрыва с Портой, для собрания военных сведений"). 24-го мы отправились в Аккерман. Получив депеши к нашему поверенному в делах в Константинополе, я отправился в тот же день далее и на другой день прибыл в Яссы, остановившись в доме нашего консула Лелли (Константин Федорович).

 

В Яссах мне дали конвойного татарина от турецкого правительства. До Фокшан, т. е. за 13 почт, я заплатил 52 пиастра. 27-го в Фокшанах нам сказали, что чума в Бухаресте уменьшается, но за этим городом и в Румелии она еще ужасно свирепствовала. Эта весть сделала неприятное впечатление, хотя татарин мой, Мюри-Махмет и курьер Малиновский, привыкшие ко всем неприятностям края, старались представить мне маловажность этого обстоятельства.

 

В этот день я проехал знаменитый Рымник и на другой день, 28-го августа, в 10 часов утра, въехал в Бухарест, проехав от Фокшан 10 станций и заплатив 45 пиастров.

 

Бухарест представлял место, точно после осады: улицы были пусты, дома заперты и среди дня я насилу достучался до нашего консула Хатова (Александр Ильич), к которому, наконец, допустили меня со всеми карантинными предосторожностями, так еще все было под влиянием страха после жестокой чумы, опустошившей город.

 

В Бухаресте пробыв, сколько нужно чтобы получить бумаги от консула к нашему поверенному в делах, в 2 часа пополудни, я отправился далее. Не доезжая станции до Журжи, мы решились ночевать, чтобы не переправляться ночью за границу Турции, откуда я должен был начать "рекогносцировку пути от Рущука до Константинополя".

 

29-го августа, на рассвете, мы остановились перед воротами крепости Журжи. Мюри-Махмет отправился к турецкому начальству для показания паспорта, я сел на чемодан и нетерпеливо ждал его возвращения. Утро было прекрасное; над воротами крепости, под навесом, сидел турецкий часовой, куря и по временем затягивая заунывную песню. Впереди виднелся Рущук за Дунаем. Из крепостных ворот выходили к реке мужчины и женщины за водой, и редкий из проходивших не бросил на меня презрительного взгляда с прибавлением слова "гяур".

 

Малиновский вполголоса отвечал на брань, не смея возвысить голоса, боясь последствий. Наконец возвратился татарин наш и мы поплелись к Дунаю, неся нашу небольшую ношу с пожитками.

 

Переехав Дунай на турецкой лодке и войдя в улицы города, меня поразила картина самая ужасная. Тут свирепствовала чума во всей ее силе: на улицах валялись мёртвые тела, носили больных, умирающие стонали. Под влиянием этого и разных ругательства, особенно от женщин, мы выехали из Рущука, верхом на почтовых лошадях.

 

Мы ехали скоро, и не имея предосторожности запастись собственным седлом, я должен был все путешествие совершить на беспокойном турецком седле. Не доезжая 10 верст до Разграда, мы остановились ночевать в хате одного болгарина. Тут я привел в порядок свои топографические сведения. На другой день, рано выехав, доехали мы благополучно до Разграда, где переменив лошадей, оставляя в стороне Шумлу, пустились вскачь до Утюклере. От Рущука до Балкан, как местность, так и бедные селения болгар, не представляют ничего разнообразного; местами встречаются близ дороги фонтаны, которые так благодетельны для путешественников по Турции.

 

31 августа, с самого утра, мы начали подыматься в горы и, спускаясь с хребта по каменистой тропинке, мы скакали во всю прыть. Лошади были хорошо приучены, что езда эта мне показалась весьма приятной, как совершенная для меня новость. В Балканах мы встретились с курьером нашим, ехавшим из Константинополя. Встреча с русским, в эту минуту, была самая приятная. Мы расспросили друг друга обо всем, что тогда было у нас любопытного, и, пожелав счастливого пути, разъехались в разные стороны.

 

В Молебургже мы долго отыскивали помещение для нашего ночлега; и после долгих переговоров переводчика моего с хозяином постоялого двора и Мюри-Махметом, Малиновский объявил мне, что "здесь есть одна комната, но хозяин боится предложить, потому что из нее только что вынесли умершего от чумы".

 

Встречаясь уже с чумой и видя невозможность остеречься от нее, прикасаясь беспрестанно ко всему, что проходит через руки турок, я сделался совершенно равнодушным в ней, и войдя в показанную комнату, рад был броситься на низенький диван, служивший, по всей вероятности, смертным одром умершего турка, подложил под себя плащ, воображая, что он защитит меня от заразы, и преблагополучно проспал до следующего утра, так усталость от верховой езды меня утомила.

 

На 7-й день моего утомительного путешествия от Рущука, я достиг Константинополя. На ночлегах, когда все окружающие меня предавались беспечному сну, я вставал с постели, дополнял с памяти все собранные сведения, и, невзирая на скорость путешествия и на затруднение рисовать при свидетелях снимаемую местность, мне удалось представить самые удовлетворительные сведения о пути, мною избранном.

 

Тут забота моя кончилась, и короткое расстояние до Бююкдере я мог проехать, не отвлекая себя от удовольствия смотреть на окружающее с точки зрения обыкновенного путешественника. Это удовольствие может только понять офицер генерального штаба и настоящим образом и оценить эту минуту бездействия, после постоянного напряжения во время рекогносцировки.

 

В 8 часу вечера сели мы на коней и поскакали в Бююкдере. Проехали мимо кладбища. Начало смеркаться; но мы продолжали скакать, как вдруг татарин мой, поворотив проводника с вьюком далеко вправо от дороги, подскакал ко мне и в исступлении заставил нас также съехать на значительное расстояние от дороги; не отвечая ни слова на наши вопросы, он показал на показавшуюся толпу, проговорив: султан, и мы через несколько минут увидели Махмуда, окруженного свитой, возвращавшегося в Константинополь.

 

В сумерках, кроме пестрой толпы, мы ничего не разглядели, и, свернув опять на нашу дорогу, поскакали далее и скоро въехали в Бююкдере. Мы остановились у ворот прекрасного дома. Привратник, с большой предосторожностью, впустил меня за решетку, оставив всю свиту мою на улице, и я поспешил вручить депеши мои поверенному в делах Мингаки.

 

Он проводил меня в правый флигель, и в прекрасных комнатах на берегу Босфора, я в первый раз лег на покойную постель, со спокойным и веселым духом и проспал до утра как убитый.

 

5-го сентября, в воскресенье, пробуждение мое было самое приятное. Солнце давно уже светило. Скоро навестил меня Андрей Андреевич Жерве и за ним внесли нам завтрак с ливанским кофеем и с трубками. Мы беседовали все утро. В 2 часа я отправился в Мингаки. Вообще жизнь чиновников миссии самая патриархальная. Здесь все связаны теснее, чем в европейских посольствах, все живут в одном доме, составляют одно семейство. Здесь нет ни гостиниц, ни ресторанов. Все потребности эти соединены в доме посольства, обед общий у посланника. Казна отпускает на это особенную сумму.

 

13-го сентября, в час пополудни, я выехал из Бююкдере, наняв четырехвесельную греческую лодку до Варны за 400 пиастров. Намерение моё было осмотреть удобные места для высадки вдоль берега Чёрного моря от устья канала до Варны и потом, возвращаясь в границе, обозреть береговой путь от Варны.

 

Четыре гребца, Малиновский и татарин, данный для конвоя, уселись со мною в небольшую лодку, взяв с собою продовольствие на три дня. Мы успели в этот день отъехать одну милю от Фанараси, где и ночевали под открытым небом, в кустах, покрывавших берег. На другой день отправились довольно рано, ветер дул противный, облака начали собираться на небе, мелкий дождь неприятно пронизывал нас, но мы успели доехать до мыса Карабурну, при котором и расположились на ночлеге.

 

15-ое сентября 1826 года был "замечательный день" моего путешествия. Отъехав несколько верст от берега, западный ветер начинал дуть сильно, небо стало покрываться тучами, пошел мелкий дождь, море взволновалось, делаясь, час от часу бурливее; гребцы наши смутились; не имея более силы владеть веслами, они сложили их, предоставив рулевому участь нашего плавания, и сами замолкли. В эту минуту опасности мы не добились от них ни одного слова и на вопросы мои они отвечали, указывая на небо и преклоняя голову.

 

Буря усиливалась, волны сильнее ударяли о борт, заливая лодку, тогда рулевой, внимательный к своему делу, подал знак отливать воду. Мы принялись работать, руки костенели от холода. Начинало смеркаться; несколько часов уже как берега скрылись из вида, ночь была страшная. Порывы ветра делались сильнее, мы выбились из сил и предвидели опасность неминуемую.

 

Каждая волна грозила опрокинуть лодку; но вот последний сильный удар, - лодка не устояла, я ухватился обеими руками за борт и погрузился в воду. Я очнулся, слышу вокруг себя голоса, чувствую себя в руках одного из гребцов. Наконец я понял, что под ногами нашими мель. Эта песчаная мель простиралась от прибрежных утесов на дальнее расстояние. Промысел Божий указал это место для нашего крушения.

 

В воде по пояс, начали мы добираться до ближайшего острова. Впереди шел один из гребцов, знавший местность лучше других, и, держа один конец весла, подал другой Малиновскому, который шел сзади, а за него уцепился и я. Остальные люди остались распоряжаться лодкой.

 

Наконец мы благополучно добрели до твердой земли. С трудом добившись огня и разложив костер из сухих сучьев в густом кустарнике, мы с усердием принялись греться и сушить платье. Шинель, шапка, запас нашего продовольствия, - все осталось в воде. Всю ночь мы лежали у огня; но мне было холодно: внутренняя дрожь пробегала по всем жилам.

 

Я не мог уснуть, глаза отяжелели, голова горела, - это были первые признаки начинавшейся болезни.

 

16-го числа, за 6 миль от Мидии, мы пристали в берегу и, взяв лошадей, отправились верхом в этот город. Всю дорогу я чувствовал лихорадочное состояние и насилу мог сидеть на лошади. 17-го утром, желая дотащиться как-нибудь скорее до границы, мы взяли лошадей и пустились далее, но силы начали оставлять меня, жар и головная боль до того усилились, что переводчик мой должен был держать меня под руку, чтобы я не упал с лошади. Проехав девять часов от Мидии, кое как мы добрались до деревни Сериан.

 

В этом греческом селении, увидев положение мое, жители не хотели пустить меня в дома свои, полагая, что я болен чумой, и наконец, один из них сжалился, отведя сарай на конце селенья, без крыши, куда послали мне в угол соломы. Едва я добрался до этой мокрой постели, и, покрывшись ковром, за дорогие деньги купленный у хозяина, я впал в беспамятство.

 

Под открытым небом, без всякой помощи, под дождем, лившим все время, я пролежал в этом положении до 24-го числа, и пришел в память около вечера того дня, весьма удивлённый, видя себя на хорошей постели в чистой комнате. Первый предмет, на который я взглянул с удивлением, это был Андрей Андреевич Жерве, приехавший с доктором.

 

Этот благородный и редкого сердца друг, он, по первому извещению моего переводчика с посланным татарином, тотчас взял в Пере доктора и прискакал ко мне, чтобы избавить от верной смерти. Найдя меня в том ужасном состоянии, о котором он и несколько лет спустя не мог без слез вспомнить, он завоевал, можно сказать, силой, хорошую комнату в этом селении и на своих руках перенес меня.

 

Со мной долго хлопотали, чтобы привести в чувство и к вечеру, только после кровопускания, я очнулся. Еще сутки остались мы в Сериане, чтобы собраться с силами, и 26-го, в приготовленной арбе, меня уложили на мягком пуховике; возле меня ехали Жерве, доктор и остальные мои спутники. Часто Андрей Андреевич сходил с лошади, садился у меня в ногах, стараясь развлекать грустные мои минуты; заботился обо мне, могу сказать, с нежностью редкой дружбы.

 

Три дня мы ехали до Бююкдере. 29-го сентября, подъезжая к этому месту, Жерве сел со мной и навел разговор "на дела наши с Портой".

Мало-помалу он приготовил меня к тому, что три дня тому назад кончился ультиматум и если наша миссия выехала из Константинополя, то нам придется искать убежища в каком-нибудь иностранном посольстве. Тогда я понял всю жертву, которую принес Жерве его дружбой ко мне, я со слезами бросился ему на шею. Эта чувствительная сцена была прервана встречей с одним из чиновников французской миссии, который объяснил нам, что наше посольство в Бююкдере, что "Порта согласилась на все предложения" и, что скоро, посланник наш Рибопьер (Александр Иванович) должен прибыть сюда.

 

Эта весть нас сделала совершенно счастливыми, и через полчаса я отдыхал на постели в комнате милого моего товарища; но болезнь моя продолжалась еще более месяца, и только 4-го ноября я перешел на свою квартиру от доброго Андрея Андреевича Жерве.

 

Остальные два месяца до наступавшего 1827-го года, я провел семейно в нашей миссии, ожидая известия о времени выезда нашего посольства из Одессы, дабы воспользоваться этим предлогом, чтобы обозреть еще некоторые пути европейской Турции, выехав навстречу посланнику.

 

В крещение 1827 года я выехал из Перы, истребовав через нашего поверенного в делах фирман от Порты, и татар для конвоя и взяв с собой переводчика. 12-го января въехал в Адрианополь, остановившись у нашего консула Фонтона (Иосиф Петрович), который принял меня с любезным гостеприимством. M-lle Térèse, хорошенькая дочь его, играла роль милой хозяйки и два дня, проведенные мною в этом семействе, были приятным отдохновением на скучном пути моего долгого странствования.

 

На другой день я имел аудиенцию у паши Адрианопольского; расхвалил регулярное турецкое войско; паша был тронут и велел собрать полк, чтобы показать мне. Этого только мне и нужно было, чтобы убедиться в отлично дурном положении адрианопольского отряда и осмотреть казармы и другие военные учреждения. Мы оба с пашой остались друг другом довольны и на следующее утро, 14-го января, я отправился далее.

 

17-го ночевав в Османбазаре, 18-го получил известие о следовании посланника Рибопьера с нашей миссией по карнабатской дороге, 19-го я отправился вслед за оным по дороге через горы. Я ехал скоро и нетерпеливо, желая нагнать миссию и довершить путь до Константинополя не с той одинокой скукой, которая сопутствовала мне в долгих моих странствованиях по Турции. Не доезжая Добралы, где я ночевал уже с посольством вместе, первого русского я встретил товарища по мундиру прапорщика Веригина, снимавшего очень прилежно маршрут следования миссии.

 

Я объявил ему, что этот путь уже снят мною и уговорил оставить работу и ехать вместе далее.

Мы скоро нагнали прочих товарищей и в этот день, в первый раз, я мог составить уже настоящее понятие о полковнике Федоре Федоровиче Берге, которое впоследствии так верно оправдалось (здесь пропуск резкого отзыва). Эти 5 месяцев, часто повторявшаяся лихорадка прерывала мои занятия по составлению материалов военного обозрения Турции и разнообразные поездки, которые так увлекательны в окрестностях Константинополя.

 

Примечательнейшим из событий в течение этого времени была аудиенция посланника со всеми нами у султана Махмуда II, которая, по обычаям тогдашнего времени, делалась с церемонией, представлявшей ряд унижений перед падишахом турецким, и мы в наших мундирах иностранной коллегии с треугольными шляпами должны были казаться весьма карикатурными существами в сравнении с богатыми костюмами турок, которые так щедро наделяли нас презрительным взором и улыбкой.

 

30-го июня я выехал из Бююкдере для обозрения окрестностей и, расставшись с Веригиным, отъезжавшим в Россию, ночевал в Деркосе, близ которого случилось со мной неприятное происшествие.

 

От Деркоса идет цепь Странджи до самого пролива, вдоль берегов Чёрного моря и на некотором от него расстоянии. Все это пространство мало заселено и мало проезжаемо. Под предлогом охоты мы были снабжены позволением от Порты для свободного проезда в окрестностях Константинополя, и с одним переводчиком, имея ружье за плечом, мы отправились на лихих арабских конях на рекогносцировку.

 

Отъехав на несколько часов расстояния от Деркоса, по самим глухим местам, заросшим кустарником, мы заметили развалины небольшого каменного домика и привязанных верховых лошадей с турецкими седлами. Желая узнать название какой-то деревни, виденной мною вдали, мы поскакали к домику, и каково было наше удивление, когда заглянув в окошко в подвальный этаж, мы увидели двух человек, раздевающих окровавленное тело.

 

По нашему шуму, эти люди бросили свою добычу, чтобы выбежать к нам; но мне пришло на ум прежде, чем ускакать за моим переводчиком, который гнался во всю прыть, не оглядываясь, отрезать поводья у привязанных лошадей и отогнать их. Выхватив кинжал и исполнив это с такой быстротой, ударив ногайкой по испуганным лошадям, что разбойники бросились сначала к лошадям, увидели меня уже на довольно далеком от себя расстоянии, догоняющего моего переводчика.

 

Видя, что поймать лошадей своих пройдет много еще времени, один из них выстрелил из ружья в меня, но пробил только пулей, раздувавшийся воротник моей шинели. Когда я догнал переводчика, он был в большом страхе на счет меня, полагая, что я остался в руках разбойников. Мы скакали более 6-ти верст во всю прыть, пока доехали до постов таможенной стражи, где отдохнув от всех ощущений неожиданного происшествия, отправились на ночлег в Бююкдере.

 

26-го сентября, в понедельник, товарищи мои проводили меня на купеческий корабль "Графиня Воронцова". Он отплывал в тот день в Одессу, и я воспользовался этим случаем, чтобы поспешить увезти "все собранные сведения о Турции", сношения с которой, час от часу, делались двусмысленнее и ожидали как с той, так и с другой стороны, неминуемого разрыва.

 

Выехали утром 26 сентября из Босфора; нас сильно качало в первый день и я первый раз подвергся самой жестокой морской болезни. На другой день ветер был попутный, волнение небольшое, и, придя в нормальное свое состояние, первый предмет, который явился глазам моим, был некто Дайнези (?) тот самый, которого по совету Берга, мы остерегались в Константинополе, как шпиона турецкого, и который после сделался адъютантом Берга, будучи возвышен им до степени генерала.

 

Тот самый, который в минуту моего свидания на корабле, в бедном одеянии, без будущности, готов был, может быть, сделаться, теперь же, с чином, с богатством, со связями, сам открывает свои гостиные для петербургского большого света. Это вполне авантюрист, счастливо попавший под знамена Берга. Они поняли друг друга, "как рыбак рыбака видит издалека".

 

Пробыв в море 4 дня, на пятый, т. е. 30-го числа, я вступил в карантин, где высидев 15 скучных дней, явился в Одессе к графу Воронцову, который принял меня с особенным радушием. Через несколько дней я прибыл в Петербург и представил Дибичу (Иван Иванович) "отчет о своем поручении", за которое был награжден чином капитана и орденом Владимира 4-й степени.

 

14-го апреля 1828 года был день моего выезда из Петербурга. Проехав Кишинёв 28-го числа и 29-го в воскресенье оставив коляску у начальника карантинной заставы, я сел на перекладную и доехал до Фальчи, первого молдавского местечка, где и ночевал. На другой день, продолжая путешествие и проезжая многие селения, тамошние священники встречали нас с крестом и святою водою и благословляли на предстоящие подвиги. Так сочувствие единоверцев было велико.

 

2-го мая, ночью, я приехал в Хаджи-Капитан, лагерь главной квартиры 2-й армии, близ крепости Браилов, а на другой день явился к князю Петру Дмитриевичу Горчакову, генерал-квартирмейстеру армии. В течение следующих дней прибыла осадная артиллерия, потом Его Высочество великий князь Михаил Павлович и 10-го прибыл Государь.

 

13 мая открыт был первый огонь с наших батарей; в 6 часов пополудни Государь лично обозревал крепость, и когда остановился на казачьем кургане, то неприятельское ядро докатилось до близкого расстояния от его лошади. В тот же день Государь выехал к Сатунову, где расположилась императорская главная квартира.

 

14 мая окончена была 2-я параллель и поутру, когда я находился дежурным при графе Дибиче, то он послал меня с Урюпинского кургана осмотреть осадные работы третьей параллели. Отдавая приказание, он прибавил, чтобы "я отстегнул эполеты и аксельбанты, чтобы не быть целью неприятельским выстрелам и велел в траншеях сойти с лошади".

 

Но я предложил, ему, что "объеду все работы верхом и таким образом он может видеть издали как идет чертеж наших линий". Он что-то возразил на это, но я, поспешая исполнить первое поручение под огнем неприятеля, не сняв ни эполет ни аксельбантов, поскакал к крепости. Доехав до работ, я взял карандаш и бумагу и начал рисовать линии нашей параллели и шагом объехал оную.

 

Между тем из крепостного вала посыпались турецкие пули на меня; но я невредимым закончил поручение и возвратился с донесением к графу Дибичу. Выслушав меня и осмотрев поданный рисунок, он взял меня за руку, поблагодарил с жаром и с такою же пылкостью сделал выговор "зачем я без всякой нужды вызывал на себя неприятельские пули; эта храбрость неуместная, сказал он, но впрочем, вы исполнили ваше дело как славный офицер".

 

Осадные работы еще продолжались, когда я получил приказание "ехать в императорскую главную квартиру, где, и назначен был капитаном над вожатыми". 20 мая, вечером, с товарищем моим, бароном Ливеном, мы выехали из Хаджи-Капитана, 21-го прибыли в Галац, 23-го в Белград и 24-го в Сатунов.

 

Через три дня я участвовал в деле при переправе через Дунай у Сатунова.

Ночью с 26 на 27-е мая отправился я на переправу и, найдя там начальника штаба корпуса Рудзевича князя Горчакова, и зная его еще 10 лет тому назад в главной квартире 1-й армии, выпросил позволение остаться при нем, предполагая, что по обязанности моей капитана над вожатыми, я не буду нужен в свите Государя.

 

Береговая батарея о 20-ти орудиях была в готовности, равно и флотилия на Дунае, расположившаяся левее батареи. С рассветом флотилия и батарея открыли сильный огонь, между тем переправа производилась егерскою бригадой 7-й пехотной дивизии в небольших лодках запорожских казаков, перешедших на нашу сторону по старанию дяди моего Сергея Алексеевича Тучкова.

 

Вместе с князем Горчаковым я спрыгнул в одну из этих лодок и, под сильными выстрелами неприятеля, мы благополучно пристали к противоположному берегу с частью егерей наших и заняли болотистый лес, на правом фланге неприятельской позиции находившийся.

 

Между тем, мало-помалу, лодки подходили к правому берегу с егерскими батальонами и когда отряда наш несколько усилился, то мы пошли с егерями вперёд. Турецкая цепь отступила и с подошедшими к нам двумя батальонами из леса мы двинулись решительно на фланг батарей неприятельских. Турки бежали и батареи достались нам с их 16-ю орудиями и снарядами.

 

На одной из сих батарей, неприятель успел сделать взрыв, от которого погибли несколько наших егерей, но вообще переправа череда Дунай стоила нам не более ста человек убитыми и ранеными. Гать через низменную долину Дуная заслуживала особого внимания по ее построению.

 

На другой день переправились уже две дивизии и 24 орудия 3-го корпуса.

 

После сражения я возвратился в главную квартиру и встретился с генерал-квартирмейстером графом Сухтеленом, который изъявил неудовольствие, что "я не остался при нем за три версты от места сражения, а самовольно прикомандировал себя к 3-му корпусу". Следствием того, два из товарищей моих, не быв за Дунаем, получили золотые шпаги за храбрость, а я не был представлен ни к какой награде, хотя князь Горчаков и употреблял к тому все старания.

 

31-го мая выступила главная квартира из Сатунова и расположилась при визирском кургане.

 

1-го июня мы дошли до Фрикаге, а на другой день выступили к Бабадагу. Я вел Государя. Во время перехода Его Величество (Николай Павлович), выехав на высокую гору против деревни Хаджилар-кёй, любовался прекраснейшим видом местоположения. Он подозвал меня и разговаривал со мною о моем обозрении Турции, и вообще был ко мне весьма милостив.

 

Не доходя Бабадага, мы заметили небольшую толпу, которая ожидала Государя с хлебом и солью. То были старшины некрасовцев, перешедших под скипетр России. Государь разговаривал с ними милостиво и когда при отъезде заметил, что они ожидают чего-то и не расходятся, спросил причину и получил в ответ, что "они ждут благодетеля и покровителя своего генерала Сергея Алексеевича Тучкова".

 

Сергей Алексеевич по нездоровью ехал в коляске позади императорской главной квартиры. Государь дождался его приезда и был свидетелем как они с радостью и уважением встретили старика-дядю, поднеся ему также хлеб-соль. Сергей Алексеевич ехал до Бабадага, окруженный атаманом Гладким и его свитою. Тут он остался управлять занятою Бабадагскою областью.

 

7-го июня князь Илья Долгорукий, адъютант Его Высочества Михаила Павловича, привез известие "о неудачном штурме Браилова и о понесенной нами значительной потере"; но недолго мы оставались под влиянием этой несчастной вести и на другой день адъютант Бибиков привез другое известие "о покорении крепостей Браилова и Мачина".

 

12-го получено было донесение "о взятии крепостей Гирсов и Кюстенджи", откуда привезены были знамена сих крепостей. За новые успехи принесено было благодарение Богу и 14-го Государь отправился в Кюстенджи, возвратясь в тот же день обратно в лагерь.

 

Пребывание наше при Карасу заключилось известием "о сдаче нашим войскам крепости Тульчи и о покорении крепости Анапы". Эту последнюю весть привёз флигель-адъютант граф Алексей Толстой 20-го числа. От Карасу мы выступили с главной императорской квартирой 24 июня; 26 июня ночевали в лагере при Базарджике, где оставались до 3 июля.

 

Неприятеля мы не ожидали встретить ранее Шумлы и потому эти переходы казались прогулкой, пока погода была благоприятная и маркитанты без затруднения подвозили разные припасы. 29-го июня, в день именин моих, я угостил у себя в палатке товарищей моих.

 

7-го июля граф Дибич приказал мне ехать с ним на рекогносцировку по направлению к Шумле. Осмотрев все направления, я был послан привести авангард наш и расположить в 5 верстах впереди Янибазара. Тут же находилась и императорская главная квартира. Государь, прибыв в лагерь, приказал мне вести его навстречу Дибичу, который должен был возвращаться с рекогносцировки.

 

Его Величество весьма благосклонно шутил и разговаривал со мною в продолжение всей этой поездки.

8-го июля, 3-й корпус, построясь в боевой порядок, следовал вперед; за несколько верст до Шумлы показался неприятель, вышедший значительными силами из крепости. Государь находился лично при войсках и посылал приказания Рудзевичу. Одно из таковых приказаний поручено мне было передать ему; возвращаясь обратно к государю, я встретил серую лошадь, скакавшую без всадника и тем возвестившей о смерти одного из товарищей.

 

Проезжая мимо батареи нашей, я увидел, что между орудиями лежало тело убитого ядром флигель-адъютанта Peaда (Евгений Андреевич). Он был поражен в то время, как устанавливал орудия этой батареи. После некоторого сопротивления турки удалились в крепость и войска наши заняли позиции перед крепостью.

 

9-го июля я сопровождал Государя в обозрении его правого фланга занятой позиции, а 10-го левого фланга и редутов, войсками выстроенных. В тот же день главная квартира передвинулась ближе к Шумле в новый лагерь.

 

Через несколько дней пронеслись слухи, что "турецкий отряд, вышедший из Правод, взял направление на левый фланг нашей позиции". Мне поручено было с отрядом, предназначенным для рекогносцировки, удостовериться в справедливости таковых олухов. Отряд состоял из одного батальона пехоты, двух казачьих орудий и эскадрона лейб-казаков.

 

14-го июля мы выступили из лагеря во 2-м часу пополудни, дошли до деревни Мадерни и, оставив отряд на позиции, я с полуэскадроном казаков произвел рекогносцировку по направлению к Маковщине. В одном из селений я захватил двух жителей и по расспросам на дальнее оттуда расстояние, неприятеля нигде не показывалось.

 

Жителей этих я привел с собою и по недостатку в проводниках, оставил их при главной квартире. Возвращаясь на другой день в лагерь, я нашел его на новом месте, на том самом, где был лагерь графа Каменского в 1809-м году.

 

Получив назначение состоять в должности обер-квартирмейстера отряда генерал-лейтенанта Ридигера, имевшего поручение "действовать на сообщения в тылу Шумлы", 17-го числа мы выступили, с тремя с половиною батальонами, восемью орудиями и бригадою гусар по направлению к Чифлику.

 

Неприятель в числе 1000 человек занимал позиции при этой деревне и готовился защищаться; но егерский полк, находившийся в голове, открыл огонь застрельщиками, а остальные батальоны штыками заставили уступить выгодную позицию на высотах перед деревней, на которой мы и расположились бивуаком. Перестрелка стрелков продолжалась до позднего вечера.

 

18-го числа я получил повеление с двумя ротами егерей и тридцатью казаками сделать усиленную рекогносцировку к Емистамбулу. Выступив с рассветом и переправясь через реку Буюк-камчик, направление мое было "вдоль ее, к деревне Велибейлер-кёй". Начальствуя сам этим небольшим отрядом и подходя к ней, я заметил на правом фланге моем неприятельскую кавалерию из 800 человек, следовавшую вдоль левого берега речки Буюк-камчика.

 

Пройдя деревню, мне надлежало спуститься в долину речки, чтобы следовать в Емистамбулу; но увидев неприятеля, я остановился на высоте и построился на там, ожидая нападения. В это время посланный от генерала Риднгера, который с высоты наблюдал за движением турецкого отряда против меня, привез приказ "немедленно присоединиться к нему и известие, что неприятель в числе 2000 человек, построясь в три линии против позиции генерала Ридигера, намерен атаковать его".

 

Я начал отступление и полагал, в случае атаки турок, держаться к деревне Велибейлер-кёй; но неприятель, не преследуя меня, той же дорогой возвратился к своему отряду. Тогда поспешив к месту сражения нашего главного отряда, мне надлежало проходить мимо правого фланга линий неприятеля, которые были отделены от меня рекой Буюк-камчиком и густыми кустами по долине ее.

 

Поравнявшись с высотой неприятельских линий, и желая воспользоваться случаем нахождения моего на фланге турецкой позиции, я с небольшим отрядом своим поворотил в речке. В кустах, скрывавших мое движение, я переправился через нее, и, построив казаков влево, а пехоту в две ротные колонны, бросился на неприятеля из леса.

 

Неожиданность моего появления во время действия артиллерии генерала Ридигера с фронта, совершенно расстроила турок и они бежали с позиции. Я с казаками погнался за двумя орудиями, которые турки спешили увезти; но большое расстояние, нас разделявшее, не допустило совершить мое намерение. Очистив таким образом пространство впереди генерала Ридигера, я соединился с ним и генерал, храбрый в душе, расцеловал меня, и с этого дня имел во мне совершенную доверенность. Вечером генерал Иванов (Иван Дмитриевич) присоединился к нам с одной бригадой.

 

На следующий день генерал Тарбеев сменил нас у Чифлика, а мы направились на Емистамбул. Кавалерия следовала по дороге на Велибейлер-кёй; пехота же, отрядив авангард, потянулась по левому берегу реки Урано. Подходя к мосту через эту речку, мы нашли его разобранным и дорогу заложенную каменьями. Остановясь при этом препятствии, турки, засев в овраге, вдоль направления нашей колонны, внезапно открыли огонь на наш фланг. Тогда генерал Ридигер, отрядив один батальон в стрелки, приказал ему "вытеснить неприятеля и прикрывать фланг наш до тех пор, пока исправлен будет мост".

 

Генерал Ридигер приказал мне "устроить скорее переправу" и я поспешил в авангард наш. Несмотря на огонь неприятеля, мост в скором времени был готов и неприятель, защищавший переправу из завала, набросанного из каменьев, принужден был оставить его, едва мы перебежали с егерями через мост. Вся пехота перешла через Урано с маловажной потерей. Потом до Емистамбула мы не встретили никакого сопротивления.

 

Подходя с пехотой к Емистамбулу, мы увидели нашу кавалерию в самом местечке. Она успела захватить несколько человек пленных и отбить обоз с фуражом, следовавший к Шумле.

 

Сего же числа, генерал Тарбеев, близ оставленной нами позиции, имел жаркое дело с превосходными силами неприятеля; был отбит и прогнан. Не генералу Тарбееву отряд его обязан спасению, а находившемуся при этом отряде офицеру генерального штаба Веймарну (Иван Федорович), который был поставлен в исключительное положение: отдалив пьяного генерала, распоряжался лично, не допустив "отступить отряду", по приказанию Тарбеева, построил его в каре и на месте отбил все атаки неприятеля.

 

В сем деле много содействовал Веймарну командир Александрийского гусарского полка полковник Александр Захарьевич Муравьев.

 

Тарбеев вслед за сим был удален из армии. Весть об отряде Тарбеева заставила нас оставить намерение сделать усиленную рекогносцировку на Костеж и на рассвете 20-го числа мы возвратились на подкрепление Тарбееву. Дойдя до деревни Велибейлер-кёй и узнав, что неприятель ничего более не предпринимал, мы расположились между Велибейлер-кёй и переправой через Буюк-камчик.

 

На этой позиции нам велено было укрепиться, и, оставив там бригаду егерей, возвратиться в общий лагерь. Ночью на 21-е число два редута были окончены и заняты. Пост сей имел назначение действовать на сообщение от Шумлы на Драгой-кёй и Емистамбул. 21-го генерал Ридигер с остальными войсками возвратился в лагерь под начальство принца Евгения Вюртембергского, заступившего место генерала Войнова в командовании 7-м корпусом.

 

Я возвратился в главную квартиру императора.

 

За эту экспедицию я был представлен к банту на имевшийся крест св. Владимира. Офицеры, при мне находившиеся, были: гвардейского генерального штаба подпоручик Искрицкий, генерального штаба подпоручики Дитмар и Сазанович и польского гвардейского генерального штаба капитан Шимановский.

 

Прошло 10 дней в бездействии моем при главной квартире, всегда скучном в военное время, и 30-го вечером я с радостью поспешил явиться генералу Ридигеру для отправления должности обер-квартирмейстера отряда, предназначенного для действия на сообщение крепости Шумлы.

 

В ночь с 30-го на 31-е июля, отряд выступил из лагеря под Шумлой в следующем порядке: авангард из дивизиона гусарского принца Оранского полка, одного батальона 38-го Егерского и войск, занимавших редут у деревни Велибейлер-кёй, под командой флигель-адъютанта полковника Плаутина, выступив ночью, прибыл в Емистамбул к рассвету 31-го числа.

 

Главный же отряд, имея в голове дивизион принца Оранского гусарского полка и Ахтырский гусарский полк с конною ротою № 6, был составлен из 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, Украинского полка батарейной № 1 роты, 6-ти орудий легкой № 3 роты и роты 7-го пионерного батальона, которые следовали в одной походной колонне.

 

С рассветом 31 июля, прибыв к редуту против Чифлика и сменив 3-ю бригаду 19-й пехотной дивизии Украинским полком, оставшимся в команде генерал-майора Дурново, и дав войскам отдых около двух часов, генерал Ридигер продолжал следование к Емистамбулу. При этом селении весь отряд расположился между Емистамбулом и Осмаром. Три дивизии гусар, с конною ротою № 6, построились в боевом порядке на возвышенности левого берега Камчика против дороги, ведущей в Чифлик.

 

Перед сею позицией батальон Днепровского полка расположился для занятия леса и наблюдения дороги. Дивизион гусар, на возвышении против деревни Осмар, наблюдал равнину по направлению деревни Костеж. Пехота заняла двумя батальонами 37-го егерского полка и одним 38-го скат возвышения, обращённого к Емистамбулу, имея в интервалах между батальонами по 6-ти орудий батарейной № 1 роты; два батальона Азовского полка, с 4-мя орудиями легкой 3 роты, заняли противоположный скат перед деревней Осмар, а на самой высоте расположился батальон Днепровского полка с двумя легкими орудиями.

 

Один батальон 38-го егерского полка занял кладбище в самом селении. По обозрении места, удобного для заложения редута против сообщения, ведущего от ущелья реки Камчик на Костеж, того же числа приступлено было в построении оного. На другой день он был окончен и занят тремя орудиями батарейной № 1 роты и батальоном Азовского полка.

 

Тут же приступлено было к заложению другого редута на два орудия и одну роту на высоте, позади первого.

Цель сего последнего укрепления состояла в том, чтобы прикрыть левый фланг вновь избранной позиции, более обеспечить первый редут, обстреливая пространство, вправо к подошве гор простирающееся и чтобы пресечь дорогу из Джумаи и Костежа, праве Емистамбула, ведущую к ущелью Камчика.

 

2 августа второй редут был окончен и два орудия ввезены в оный. Между тем пехота нашего отряда заняла новую позицию, примкнув левый фланг свой к этому редуту. 2-й батальон 38-го егерского полка занял оба редута, остальные полки 1-й и 3-й бригады расположились следующим образом: два батальона 37-го егерского полка в первой линии в батальонных каре, имея между собой три батарейные орудия; 1-й батальон 38-го егерского полка и 2-й Днепровского на левом фланг по батальонно уступами, между 1-м и 2-м уступами стало 4 батарейные орудия.

 

На правом фланге два батальона Азовского полка построились таким же порядком. Между 1-м батальоном 37-го егерского и 2-м Азовского поставлены были 4 мелких орудия и два в резерве с батальонами в 3-й линии. Кавалерия осталась на прежней позиции. Перед нею, 1-й батальон Днепровского полка с двумя ротами занял лес, а остальные две роты прикрывали вагенбург, расположенный позади правого фланга кавалерии.

 

Деревня Емистамбул в тот же вечер была совершенно истреблена огнем.

 

Получив известие, что "огни неприятельские весьма умножились на высотах при деревни Костежи", и дабы проникнуть в тыл крепости Шумлы по возможности далее, генерал-лейтенант Ридигер (Федор Васильевич) вознамерился предпринять усиленную рекогносцировку к Костежскому ущелью.

 

Нападение наше назначено было 8-го числа и накануне сделано распоряжение, чтобы "три дивизиона гусар, с 8-ю конными орудиями, и один батальон днепровского полка, с одним батарейным орудием, оставались на занимаемых местах под начальством генерал-майора Рикорда", которому были подчинены и два построенные редута.

 

В тот же вечер, 2-го августа, генерал-лейтенант Ридигер поручил мне "обозреть пути к Костежи". Обозрение я совершил весьма удачно и, невзирая на опасность среди неприятельской цепи, я с одним казаком прополз между турецкими ведетами в кустах и дошел до возвышений, откуда видел весь освещенный огнями лагерь неприятеля в ущелье.

 

Таким образом я запомнил путь, по которому мне предстояло вести колонну на фланги батареи, заграждавшей ущелье и в тыл оной.

 

Возвращение мое также совершилось благополучно; не всякий может вообразить мое нетерпение и радость, когда пройдя цепь неприятельскую, я добрался до моей лошади, оставленной с другим казаком и скрытой за густыми деревьями в 7 верстах от неприятельских ведетов.

 

Недолго пришлось отдохнуть от моей моральной и физической усталости; но удачно исполненное поручение мое ободряло меня и придавало силы ко 2-му действию предстоящей драмы.

 

Сражение 3-го августа при деревне Костежи

3-го августа, в час ночи, мы выступили. Необыкновенная тишина и порядок следования совершенно скрыли от неприятеля наше движение. Турки только тогда заметили наше наступление, когда, пройдя речку Урано, мы построились уже в боевой порядок.

 

Неприятель, числом от 3-х до 4-х тысяч, бросился защищать крутые высоты, по обе стороны ущелья лежащие, и открыл огонь из орудий на наступающие войска наши с фронта. Но они шли медленно, давая время фланговым двум колоннам, отряженным к высотам по обе стороны ущелья, дойти до назначения.

 

Я вел первую колонну по осмотренной мною местности накануне, впереди 1-го батальона 88-го егерского полка. Едва дошли мы до высот, турки, засевшие в терновнике, открыли сильный огонь, но застрельщики наши, бросившись к подошве возвышений, тотчас оттеснили их и мы быстро овладели высотой.

 

Тогда оставалось только спуститься в ущелье. Между тем, с левой стороны, батальон 87-го егерского полка сумел занять возвышение и мы в одно время с оным овладели батареей, и затем всем лагерем. Со стороны фронта Ридигер сильно содействовал фланговым атакам действием артиллерии.

 

Наконец и другой батальон 37-го егерского полка, поддерживавший нашу атаку, также подоспел с фронта и все ущелье было очищено от неприятеля. Деревня же Костежи была сожжена. В наших руках остались: бунчук, два знамя, 180 пленных, весь лагерь с палаткой паши и одно орудие с зарядным ящиком; остальные были увезены при занятии нами смежных высот. Неприятель потерял убитыми до 300 человек.

 

После занятия сего ущелья, я был послан с двумя егерскими батальонами сделать рекогносцировку вдоль ущелья к визирскому кургану. Егеря наши шли по обе стороны ската и очищали от засевших в кустах турецких стрелков, которые открыли сильный огонь с обоих флангов. Таким образом, обозрев всю местность до визирского кургана, мы возвратились к деревне Костежи.

 

Тут, по приказанию генерала Ридигера, сев возле него, мы начали писать донесение об этом деле, отправив трофеи наши с батальоном днепровского полка при двух орудиях. Между тем неприятель час от часу усиливался и выстрел из орудия от вершины оврага известил о том пушечным ядром, которое, ударившись о скат, под которым мы писали донесение, осыпал нас землей.

 

Тогда Ридигер приказал "начать отступление". Построившись в каре, 4 батальона с орудиями, отстреливаясь от 10-ти тысяч неприятельских войск, нас окружавших, следовали к реке Урано, где оставлен был один батальон Азовского полка для прикрытия отступления. Егеря наши храбро пробивались вперед и с содействием артиллерии очищали путь нашего отступления.

 

Наконец, дойдя до дефилеи между кустарников, батальон егерей остановился у опушки и удерживал ее до тех пор, пока войска вошли в лес. После сего и этот батальон начал отступление. Но тут турки бросились с отчаянием на него и были едва отбиты.

 

Одно орудие, находившееся при этом батальоне, имея лошадей перебитыми, везлось людьми. При переезде через рытвину, оно было опрокинуто и оставлено, после тщетного усилия егерей увезти оное. Командир артиллерийской роты (лёгкой № 8) подполковник Макалинский, видя невозможность спасти орудие свое, бросился к оному и под градом пуль и со всех сторон окруженный турецкими всадниками, успел с горстью егерей заклепать орудие.

 

Неприятель не переставал преследовать нас до нашего выхода из леса, и отступил, когда войска построились в боевой порядок на высоте перед лесом и генерал-майор Рикорд двинулся с кавалерией на подкрепление. Потеря наша в этом жарком деле не могла быть не чувствительна: выбыло из фронта 462 человека, в числе которых, генерал-лейтенант Иванов (Иван Дмитриевич), был тяжело ранен и вскоре умер.

 

Неприятель потерял более 1000 человек, в числе которых 600 человек погибло в деревне Костежи, при истреблении и сожжении оной. В начале этого дела, при овладении лагерем, я с товарищем моим Казадаевым, войдя в палатку паши, нашли в чашке недопитый кофе. Казадаев допил его и отдал мне чашку, которую я сберег на память этого боевого дня и дружбы Казадаева.

 

После сражения 3-го августа мы заняли прежнюю позицию при Емистамбуле, куда присоединился, к нам посланный на подкрепление, 36-й егерский полк, с 4-мя легкими орудиями.

 

8-го августа я возвратился в главную квартиру и занемог общею тогда болезнью - кровавым поносом. Это меня изнурило до чрезвычайной степени, я лежал с неделю в палатке своей, и едва шевелился от слабости. В это время Ридигер навещал меня и объявил "о награде за Костежи Анною 2-й степени".

 

14-го числа турки нас встревожили нападением ночью на фланги нашей позиции. Они успели захватить редут и 6 на нем орудий, и на левом фланге увезти одно орудие. 28-го августа турки снова хотели испытать счастья, напав внезапно на лагерь наш, но были отброшены со значительным уроном.

 

21-го сентября мы, наконец, с остальными чинами императорской главной квартиры оставили Шумлинский лагерь. Государь (Николай Павлович) давно уже был в Одессе, и потом под Варной. С 3-ей бригадой 19-й дивизии мы выступили около 7 часов пополудни и к утру прибыли в Янибазар. Болезнь моя беспрестанно возобновлялась и я был не в состоянии сидеть на лошади; граф Сухтелен (Павел Петрович) предложил мне место у себя в коляске. 24-го, в 6-м часу вечера, вступили в лагерь императорской главной квартиры под Варной.

 

На 26-е число, в ночи, было сделано нашими нападение на бастион крепости, которое не имело "целью удержаться", а потому осталось без последствий. В этом деле храбрый мой товарищ Казадаев, находясь в охотниках, был ранен пулей в плечо.

 

28-го числа сдался Юсуф-паша с сыном и некоторою частью гарнизона Варны, после трехдневных переговоров. В то же время открыта была сильная канонада против крепости, и на другой день, 29-го сентября, крепость сдалась.

 

1-го октября, съездив в лагерь графа Воронцова (Михаил Семенович), мне представилось там совершенно "новое зрелище".

 

Картина этого лагеря была оживлена присутствием турецкого гарнизона, сдавшегося военнопленными и окружённого цепью наших ведетов. Государь был также в это время в лагере, говорил с Юсуф-пашей, смотрел пленных, и когда в числе их один подбежал ко мне с изъявлениями радости на своем языке, Государь спросил, "что это значит?".

 

Объяснив Государю встречу мою с Эмином, одним из татар, сопутствовавших меня в одной из поездок по Турции, Государь приказал "дать ему денег и особенно содержать его". Я узнал впоследствии, что он все время плена своего жил в Одессе, в доме графа Воронцова и был доволен своею участью. 2-го октября Государь отъехал в Одессу.

 

Так кончилась наша кампания 1828 года. Граф Сухтелен, видя меня беспрестанно в болезненном состоянии, приказал "отправиться в Одессу и лечиться". 5-го числа я выехал и 9-го приехал в Бабадаг. Здесь я пробыл до 12 октября и остановился у дяди Сергея Алексеевича, который управлял тогда Бабадагской областью.

 

12-го числа, распростясь с Сергеем Алексеевичем, пустился далее и на другой день ввечеру приехал в город Тучков. В доме Сергея Алексеевича меня встретили как родного и я расположился в нем преспокойно. Это был первый приятный угол после всех походных бивуаков, и я расположился тут ожидать моей коляски, за которой послал в Леово, где в начале похода я ее оставил.

 

Повозку, верховых лошадей и все походные принадлежности продал за бесценок и этими деньгами наградил двух казаков, сопровождавших меня от Варны. 25-го октября опять явилась неотступная лихорадка и опять приемы хининной соли. 28-го привезли мою коляску и 31-го оставил моего однофамильца; я с нетерпением хотел ехать до Одессы, чувствуя, что буду иметь необходимость в хорошем медике.

 

И действительно, прибыв в Одессу 2-го ноября, 13-го снова возвратилась ко мне лихорадка в сильных припадках, от которой отделался лишь через месяц, благодаря заботам доктора Спасского, и милого товарища моего графа Александра Петровича Толстого, который хлопотал обо мне как о родном. В Одессе лечился от раны Казадаев. Он начинал также выздоравливать и мы вместе, наконец, выехали из Одессы 19-го декабря.

 

По нашей слабости мы ехали тихо, и в Харькове с Казадаевым расстались, он отправился к сестре своей в деревню, а я на Тамбов и Чембар. Из Чембара я заехал в старому приятелю Горсткину в Голодлевку, куда прибыл в 10-м часу вечера 3-го января. Сердце трепетало скорее увидеть семейство, зная какую радость везу родителям, представ перед ними невредимым после войны, в полковничьих эполетах, в 25 лет от роду, с крестом на шее, заслуженным в сражении.

 

Горсткин проводил меня до Яхонтова. В Крещенье, в воскресенье, в 4 часа после обеда мы проехали все снежные сугробы, окружавшие село, завернули на двор небольшого домика и были у подъезда дома родительского. Сердце хотело выскочить, но я предупредил его, бросившись в объятия стариков моих. Эти минуты не описываются, - их только можно чувствовать.

 

Назначение мое исправляющим должность обер-квартирмейстера оставшихся в С.-Петербурге войск было поводом к возвращению в столицу весной 1829 года.

 

История женитьбы моей заключается в двух словах: влюбился и женился. Но влечение сердца было не к одной наружности. Достоинства, которыми так щедро одарило Провидение жену мою, Елизавету Ивановну, и которые развились с такой полнотой при обязанностях жены и матери, давали ей особенное выражение, особенный характер, невольно привлекавший к себе каждого.

 

Меня судьба влекла, не останавливаясь ни на каких других расчётах, кроме предчувствия счастья, и это чувство, последствие пылкой любви моей, привело к скорой развязке. 16-го октября мы объяснились; 5-го февраля 1830 года был день нашей свадьбы. Мне был 27-й год. Средства наши были невелики, но в упоении счастья мы смеялись над затруднениями, встречавшимися в нашем домашнем быту, от чистого сердца.

 

Между тем я был назначен обер-квартирмейстером гвардейского корпуса и инспектором школы гвардейских подпрапорщиков. Для увеличения наших средств, я принял на себя в той же школе преподавание высшей тактики.

 

Незаметно прошел год. Вспыхнуло восстание в Польше и назначен поход гвардейскому корпусу. Я оставлял жену беременной первым сыном. Расставание и разлука были из тех тягостных минут жизни, которые оставляют по себе надолго грустное впечатление.

 

8-го февраля 1831 года, в час ночи, я выехал из Петербурга, 11-го числа я соединился с корпусной квартирой, находившейся уже в Риге. Пробыв в Риге 4 дня, отправился далее к Белостоку для распоряжений по следованию гвардии. 25-го я приехал в Белосток и 27-го отправился представляться великому князю Константину Павловичу.

 

Со мной было несколько офицеров гвардейского генерального штаба и когда доложили Его Высочеству "о желании моем представиться к нему с офицерами", то он, приказав благодарить, просил "отпустить офицеров, а самому явиться к его высочеству в кабинет". Недолго ждал я появления великого князя, которого до того времени мне не случилось видеть близко.

 

В сюртуке с желтой петлицей на воротнике, в щегольских серебряных эполетах и аксельбанте, вышел его высочество из соседней комнаты.

 

Поклонясь очень учтиво, спросил о моей фамилии, и когда я назвал ее, то он продолжал: "Не родня ли вам Николай Алексеевич Тучков?". Я отвечал: "Родной мне дядя". "Я имел честь служить под его начальством. Тучковы славно служили". Потом, после нескольких минут молчания:

 

- Куда же вы идете с корпусом?

 

- На присоединение к войскам армии графа Дибича, - отвечал я.

 

- Что же, вы думаете бить поляков?

 

- Не знаю, ваше высочество, но если бы случилось с ними встретиться, не думаю, чтобы гвардия им уступила.

 

- Очень ошибаетесь, - возразил он, - я вам скажу: что они вам гузно намылят.

 

Потом также учтиво откланявшись со мною, оставил меня, - и оставил в недоумении от странности слов русского великого князя.

 

В Белостоке я оставался до 15-го марта 1831 года; накануне этого дня я представился его высочеству Михаилу Павловичу и, получив лично некоторые от него приказания, отправился в Тикочин (Тиктин). 17-го выехал оттуда и в тот же день приехал в Ломзу.

 

В окрестностях этого города Гвардейский корпус наш расположен был довольно долго. Впереди, у Остроленки, находился отряд генерал-майора Остен-Сакена. Правый фланг примыкал к реке Нарев.

 

25-го я получил известие о рождении сына Алексея; но беспокойство о здоровье жены, далеко оставляло позади себя, радость рождения первого ребенка, которого питала мать, во время нашей разлуки, слезами глубокой горести. Грустные думы мои были прерваны известием "о движении неприятеля на Гвардейский корпус".

 

5-го мая мы пришли в Снядов, авангард занял Якацу. Сакен расположился у Ломзы. Якац лежит на небольшой болотистой речке. Возвышения противоположного берега были к вечеру того же дня заняты поляками. В это время артиллерия авангарда Бистрома имела перестрелку, без всякого последствия; но эта была первая наша встреча, которую мы так давно ожидали.

 

6-е мая прошло в нашем бивуаке в недоумения. К вечеру, его высочество Михаил Павлович созвал некоторых генералов к себе на совещание: Щербатова, Бистрома, Веймарна и Шеншина. Я также был призван к его высочеству. Дело шло о разрешении вопроса, атаковать ли неприятеля или отступать?

 

Как младший, я должен был объяснить мое мнение первый. Оно состояло:

 

Основываясь на том, что неприятель, ободренный успехом против Розена, и мыслью, что гвардия не вступает в дело, полагает достаточным своего появления, чтобы устранить нас и вынудить начать отступление. Неожиданность нашего нападения могла стать порукой успеха.

 

По тем же причинам надо было полагать, что беспорядок расположения войск неприятеля, имея в виду наше отступление, будет способствовать нашему нападению.

 

Положение неприятеля, имеющего в тылу Нарев, поставит его в затруднение неминуемое.

 

Численная сила его, если предположить одинаковой с нашей, то превосходство гвардии, отборного нашего войска, делает наиболее сильнее, и наконец,

 

Отряд генерал-майора Сакена от Ломзы будет или содействовать нам или отвлечет часть неприятеля от нас. По всем сим соображениям мнение мое было атаковать неприятеля на правом его фланге. Все возражения на мнение мое заключались в одном: "Не забывайте, что мы гвардия".

 

В удостоверение 2-го пункта, который я сильно поддерживал, чтобы убедить в малой нашей потере при неожиданном нападении, я вызвался сделать обозрение неприятеля.

 

Сев на коня, я отправился с казаком к речке Якац. При освещении огней, спрятавшись в кустах на удобном месте, я мог разглядеть, что действительно, войска неприятеля стояли в беспорядке; даже не было никаких передовых постов. Часть артиллерии, как видно недавно прибывшей, стояла на передках и возле сих последних кормились привязанные лошади. На высотах, кавалерия и пехота были перемешаны в какую-то общую колонну.

 

Убедившись, что поляки слишком уверены в нашей скромности, я поспешил добраться до моей лошади, и поскакал в его высочеству. Немедленно собрались к нему те же генералы. Проникнутый мыслью и уверенностью в успехе, я говорил с большим жаром. Его высочество Михаил Павлович молчал, генералы решили, кажется, отступать. Один генерал Шеншин (Василий Никонорович) склонился на мою сторону.

 

Тогда его высочество сказал: "Ну, решайте большинством голосов". Три голоса были против наших двух, и вслед за сим поскакали адъютанты с приказанием готовиться к отступлению, а ночью на 7-е мая мы уже следовали всем корпусом на Менжемин.

 

8-го пришли в Лопухово и через несколько часов потянулись далее; с 8-го на 9-е ночью прошли Тикочин и направились на Жолтки. Кто не знает, как утомительны ночные переходы.

 

Невзирая на то, я не чувствовал усталости, так занимала меня мысль, относившаяся к нашему настоящему положению: "авангард наш, думал я, дерется против превосходного неприятеля, который может теснить его до того, что, невзирая на стойкость передовых войск наших, Бистром мог повернуть от Тикочина влево, за реку Нарев и открыть неприятелю длинную колонну нашего корпуса, тянувшуюся одной кишкой к Жолткам.

 

С другой стороны, Бистром не мог не отделить часть отряда за Тикочинскую переправу для защиты нашей границы на этом пункте. Но ослабить еще более себя против неприятеля, уже превосходного в силах, было опасно. Все заставляло думать, что авангард, на который мы так рассчитываем, может перейти Нарев при Тикочине и оставить нас на произвол собственной предосторожности".

 

Это опасение я сообщил генералу Шеншину, с которым ехал весь переход в голове нашей колонны, и он, совершенно разделяя мои опасения, торопил людей идти живее к переправ у Жолток, до которой оставалось нам еще 4 версты.

 

В минуту нашей внутренней тревоги, адъютант Бакунин (Илья Модестович, здесь адъютант великого князя Михаила Павловича) прискакал с приказанием от Его Высочества, находившегося в хвосте колонны. Заботясь об отдыхе людей и полагаясь на авангард, Его Высочество приказывал "остановить войска, в том порядке как они шли, и сделать привал".

 

Мы с Василием Никаноровичем взглянули друг на друга, и я решился отвечать, что "теперь не время останавливаться на отдых, а надо спешить за переправу, на выгодную позиции". На это Бакунин возразил, что, прежде всего "надо исполнить приказание Его высочества, а я доложу ваш ответ великому князю".

 

"Доложите и прибавьте, что я поехал за переправу ставить жалонеров". Шеншин, видя всю важность этой минуты, продолжал спешить к переправе, ожидая вторичного приказания от великого князя. Пока адъютант доехал к нам и обратно, до командующего корпусом, колонна приближалась к переправе и я вводил головные батальоны на места главной позиции, занятой нами без упущения выгод, представлявших местностью.

 

Это было в 5-м часу утра 9-го мая. Шеншин, доехав до меня, полюбовался местностью, выбранною для артиллерии, и, шутя, прибавил: Смотрите, чтобы за ваше искусство вам сегодня не досталось. И в самое то время тот же адъютант привез приказ, что "когда я кончу свое дело, то Его Высочество Михаил Павлович приказал мне идти под арест".

 

На длинной гребле через реку Нарев стоял домик таможни. В нем остановился великий князь Михаил Павлович со своим штабом. За греблей же, к стороне неприятеля, за неимением легкой кавалерии (которая вся находилась у Бистрома) был поставлен Кирасирский Ее Величества полк и от него ведеты.

 

Поставив войска на позиции, я отправился к таможенному домику. Мысль, что я исполнил долг мой, ободряла меня в положении, столь для меня обидном. Я ехал, чтобы отдать мою шпагу; но едва успел поравняться с домиком, как выстрел из орудия произвел ужасную суматоху в домике и в полку Жадовского.

 

Не то ощущение произвел во мне этот выстрел. Я понял, что этот выстрел был торжеством моим. Развернув лошадь, я увидел, что на позиции войска становятся "в ружье". Я выдвинул два орудия на саму греблю, а Шеншин выдвинул один батальон к мосту на Нареве, чтобы при необходимости тотчас разобрать его.

 

Между тем мимо нас промчались посетители таможенного домика и полк Жадовского, в самом потерянном положении.

 

Едва было очищено ими место для действий артиллерии, несколько перекрёстных выстрелов, хорошо направленных с боковых от гребли батарей и орудий, на самой гребле остановили неприятеля, спешившего за Жадовским. Мост был разобран. Неприятель увидел нас готовыми принять его на неприступной позиции. Опасение мое оправдалось: Бистром вынужден был переправиться у Тикочина и открыть неприятелю доступ к нашим главным силам, не успев даже предупредить нас.

 

Дело, ограничившись перестрелкой из орудий, скоро стало стихать, и все убедились, что мы в безопасном положении. Тогда я счел, удобной минутой исполнить повеление Его Высочества "отдать мою шпагу". Отыскав великого князя, сидящего у Преображенского полка на барабане с сигаркой, я почтительно подошел к нему, спросив приказание "кому отдать мою шпагу?".

 

Но тут великий князь Михаил Павлович, чувствуя последствие, какие могли бы произойти с гвардией, "если бы мы отдыхали на привале перед переправой", обнял меня, с тем порывом прекрасной души его, которые так всем известны, и сказал сквозь слезы: "Извини меня".

 

Эта минута была лучшей в моей военной жизни. Но отношение к великому князю, столь "щекотливое в этом деле", едва ли позволяли сознаваться мне самому внутренне, что "я содействовал в спасении гвардейского корпуса".

 

Кто же после того из окружающих его посмел заметить это обстоятельство? Многие, может быть, и не поняли всей важности его и оно скрылось под непроницаемым покрывалом придворной лести. Но тут я могу сознаться и в исполнении другого долга, столь же для меня священного, - я всегда молчал об этом происшествии.

 

Наградой за дело при Жолтках был орден св. Владимира 3 степени. После 9-го мая я пользовался благорасположением Его Высочества, и по возвращении в С.-Петербург, он сам вызвался крестить сына моего Михаила, для чего я имел счастье принимать его у себя в скромном моем жилище и угощать его. Его Высочество Михаил Павлович обласкал все семейство мое и с особенным чувством говорил "о службе моей при нем, во время Польской кампании".

 

10-го мая мы провели у переправы. Его Высочество перешел в Хорощ; 11-го мы начали замечать движение в неприятельском лагере и на другое утро, с рассветом, противоположный берег опустел. Поляки поспешно отступили... То было следствием движения Дибича на Остроленку.

 

Авангард выступил 12-го числа утром вслед за неприятелем, а главные силы корпуса после полудня дошли, на ночлег, к Лапухову. 13-го перешли в Снядов. Здесь В. Н. Шеншин, чувствуя припадки свирепствовавшей тогда холеры, не мог следовать далее и пожелал остаться в Снядове. Через несколько дней скончался почтенный и благородный Шеншин.

 

14-го мая, на походе к Остроленке, слышались вдали глухие раскаты выстрелов. При Остроленке происходило сражение; мы поспешали на соединение с армией. К 3-м часам утра 15-го числа, мы успели соединиться с нею, сделав несколько усиленных переходов. Сражение было уже кончено. Неприятель был отброшен за Нарев.

 

Остановясь с гвардейским корпусом 2-х верстах от места сражения, его высочество послал меня в главную квартиру испросить приказания, где расположиться гвардейскому корпусу. После утомительного дела, все в главной квартире предалось успокоению на месте сражения, и я с трудом отыскал генерала Нейдгардта, разбудил его и донес "о прибытии гвардии". Он, передав мне приказание, завернулся снова в шинель свою, а я отправился обратно.

 

16-го мая мы расположились бивуаком у Остроленки. Холера начала показываться в войсках. В тот же день я почувствовал некоторые припадки и должен был переехать в город. Ночью припадки усилились, но благодаря Бога и искусству славного доктора и редкого человека Ивана Богдановича Шлегеля, который несколько часов не отходил от моей постели, я выздоровел, но по слабости не мог следовать с корпусом и ехал в коляске до Макова, куда прибыл вместе с войсками 22-го мая, выехав из Остроленки 20-го.

 

В Макове мы простояли с войсками Гвардейского корпуса целый месяц. В течение этого времени холера не унималась; главною жертвою был фельдмаршал граф Дибич, внезапно скончавшийся 29-го мая, в Клешове. За болезнью П. Ф. Веймарна я исправлял должность начальника штаба Гвардейского корпуса и ежедневно ходил с докладом к Его Высочеству.

 

Граф Паскевич, сменив Дибича, прибыл в главную квартиру 13-го июня 1831 года.

 

Проездом через Маков, Паскевич пробыл у его высочества несколько часов и 16-го снова прибыл в гвардейский лагерь, для осмотра войск. Корпус был построен перед своими бивуаками и фельдмаршал принят был войсками с заметным восторгом. Солдаты, утомленные переходами, без всяких доселе последствий, ожидали чего-то нового, решительного, надеялись на скорую развязку.

 

До выступления нашего (22 июня), его высочество Михаил Павлович получил (10-го числа) известие о кончине цесаревича Константина Павловича. Все переходы великий князь был задумчив и на лице его изображалась глубокая горесть. Близ Плоцка мы простояли два дня.

 

Не доходя одного перехода до Павшина, я был послан в главную квартиру с поручением от его высочества и, возвратясь оттуда, нашел всю нашу корпусную квартиру расположенной в одном обширном сарае. Это был 6-й час пополудни и несколько групп нашего штаба уселись в нем для обеда.

 

Ближайшим к выходу был наш корпусный доктор Гулькевич с аптекарем. Устав от моей поездки, я очень обрадовался найти товарищей готовыми разделить походный обед свой со мною и едва вошел я в сарай, как Гулькевич, налив в две рюмки водки и подмешав в нее какую-то настойку, пригласил выпить с ним из предосторожности от холеры.

 

Я занес уже рюмку ко рту, как Львов, адъютант Щербатова, схватив меня за руку, отнял рюмку, сказав: "Что за охота тебе пить эту микстуру, выпей лучше моего кюммелю", и заставил выпить. Гулькевич отдал тогда предназначенную мне рюмку аптекарю и оба разом осушили их. Но лишь только они выпили микстуру свою, как почувствовали жестокую боль и жжение в желудке. В составлении этой водки аптекарь не распознал свои скляночки и, вместо травяной настойки, влил рюмки эссенцию шпанских мух.

 

Побежали за помощью этим двум несчастным и, сдав их на руки какого-то полкового доктора, мы отправились далее. На другой день у Плоцка Гулькевич и аптекарь умерли в жестоких припадках холеры. Таким образом, я был спасен чудным образом Провидением, которое послало мне Андрея Михайловича Львова со своим кюммелем.

 

29-го июня товарищи мои гвардейского генерального штаба вздумали отпраздновать мои именины, пригласив меня на заготовленный ими пир вечером, на квартире полковника Брюммера. Но едва мы собрались, как услышали тревогу в лагере.

 

В один миг разбежались мы к лошадям своим и через четверть часа, под холодный дождик, собрались все в лагере. Войска стояли в ружье, неприятеля нигде не показывалось, мы не понимали причины этой тревоги. Между тем дождь усиливался, ружья опять составили, и мы, измоченные до костей, провели, как могли всю ночь на сырой земле, ожидая с нетерпением развязки. К утру велено было выступать и к 8-ми часам следующего дна мы прибыли в Сребрно.

 

Впоследствии мы узнали, что тревога произошла от известия, полученного Паскевичем, что неприятель в значительных силах занял город Плонск и выдвинул свой авангард к Болкову. Но не поняли, почему наш корпус простоял всю ночь на 30-е число в ружье. Но таков был характер нашего главнокомандующего.

 

Движение к Висле продолжалось. До главнокомандующего дошли опять слухи, что "неприятель намеревается сделать решительную атаку по левому берегу Бзуры на Лович". Последствием этих слухов опять тревога, опять ночь на 23-е число простояли под ружьем по-пустому.

 

В Валендове (здесь 18 км от Варшавы) Гвардейский корпус стоял до 24-го августа. По приказанию главнокомандующего, в полках делали приготовления фашин и лестниц; люди упражнялись в употреблении штурмовых снарядов и всё ожидало "скорого окончания" решительным ударом на Варшаву.

 

24-го августа армия подступила к Варшаве. По диспозиции на 25-е число "всем войскам велено быть готовыми к бою, гвардейской пехоте следовать за движением 2-го корпуса, оставляя селение Скороше и Солибсы влево. С началом действий артиллерии гвардейский корпус останавливается за 2-м корпусом".

 

Войска ночевали в колоннах на определенных им местах и до наступления дня 25 августа заняли места влево от деревни Опач-Вельки. В 4 часа пополуночи войска, в колоннах к атаке, тронулись с места, и пошли по назначенным направлениям.

 

Ударил час, с которым кончилось перемирие. Ответа ожидаемого не было. По всей линии загремела артиллерия, обстреливая неприятельские редуты. В начале дела, с первым ответом неприятельских редутов, один из выстрелов пролетел близко к фельдмаршалу, который, получив контузию в левую руку ядром, сдал графу Толю командование.

 

Фельдмаршала отвезли в коляске, и вслед за тем граф Толь велел прекратить пальбу и штурмовые колонны двинулись. Гвардейский корпус стал по правую сторону Вольского шоссе, 5-я бригада откомандирована была для присоединения с гренадерским за Волей.

 

Во время штурма Гвардейский корпус был сближен с боевой линией у Воли. Битва длилась до полуночи. Постепенно редуты и городской вал были в руках русских. В ночной темноте пожары осветили город и вал, вооружённый нашими батарейными орудиями. Половина передовых войск оставалась под ружьем, Гвардейский корпус стал между обеими линиями внешних укреплений, а кавалерия собрана в значительном числе на флангах.

 

По мере успеха наших войск, соглашения с неприятелем шли быстро. Столица была уступлена.

 

27-го августа 1831 года, гвардия, в 8 часов утра, под личным начальством Его Высочества Михаила Павловича, вступила в город через Иерусалимскую заставу. У самой заставы нас встретили депутаты с ключами города, униженно представив их Его Высочеству. Не останавливаясь, с музыкой и барабанным боем, весело прошли мы главные улицы Варшавы.

 

Великий князь со штабом своим поместился в Лазенках. Начальник штаба, я и адъютанты заняли левый флигель. Нетерпеливо ожидали мы сдачу Модлина и окончания военных действий на некоторых пунктах царства. Со своей стороны нетерпение мое было выше всякой меры: я ждал счастливой минуты возвращения моего к семейству.

 

По диспозиции "все войска должны были стать в ружье в 4 часа утра 26 августа 1831 года". Но по случаю открывшихся переговоров с неприятелем, все движения были остановлены до нового приказания.

 

Фельдмаршал Паскевич согласился "на свидание с генералом Круковецким"; оно произошло в 9 часов утра в корчме между Волей и городом. Его высочество также участвовал в переговорах, и потому к назначенному времени мы сопровождали вежливого князя к назначенному месту, где уже был фельдмаршал со своим штабом. Паскевич и великий князь стояли на шоссе, окружённые многочисленной свитой, когда генерал Круковецкий прискакал со своим штабом и, разменясь учтивыми приветствиями с фельдмаршалом, оба они и некоторые генералы сошли с лошадей и вошли в корчму.

 

Пока шел довольно горячий разговор там, от которого доходили до нас несколько слов, произнесенных громко и с жаром, мы все, окружающие обоих главнокомандующих, сошли с лошадей и, перемешавшись между собою, многие нашли старых знакомых из бывших при покойном цесаревиче офицеров, и сходились между собою вовсе не как неприятели. Польские офицеры изъявляли "сожаление о положении взаимных отношений в настоящее время, надеялись, что скоро все кончится и изъявляли откровенное в том нетерпение".

 

Наконец переговоры кончились, перемирие заключено до часа пополудни для решения сеймом "о безусловной покорности". Обе стороны разъехались.

 

Но 11-го сентября партии, посланные к Плоцку, известили нас, что неприятель переправляется через Вислу. Для воспрепятствования сему намерению были составлены два корпуса, один под начальством графа Палена, другой из части гвардии и гренадерской дивизии и кавалерии под командою великого князя. 12-го числа мы двинулись в Блоне и по переходе неприятеля на правый берег Вислы, 14-го сентября, мы возвратились в Варшаву.

 

Между тем многие из товарищей были отпущены на родину. 17-го сентября уехал Александр Веригин, но моя очередь пришла только 7-го октября.

 

4-го октября общество офицеров гвардейского генерального штаба, которое всегда имело ко мне расположение, самое для меня лестное, великолепным обедом ознаменовало "сожаление расстаться со мною", и этот прощальный пир меня тронул до глубины сердца. Сколько было искренних заявлений, столько истины в чувствах всего этого отличного общества офицеров.

 

7 октября утром, я хотел пуститься в дорогу, но представляясь великому князю, Его Высочество так был милостив, что не хотел отпустить меня без того, чтобы я у него не отобедал. Итак, после обеда, на котором великий князь, от всей неоцененной души его, благодарил меня за службу и отпустил меня, обнадежив на будущее всегдашнее его благорасположение, только вечером 7 октября 1831 года, в 7 часов, я оставил Варшаву.

 

19 октября, на пути в Дубровку, мы с женой, одним мигом были в объятиях друг друга. Описать все ощущения этих счастливых минут трудно. Пусть всякий, кто умеет чувствовать, представит их своему воображению.

 

В Дубровке, где собраны были все родные жены моей; жена принесла ко мне ребенка нашего, который родился во время моего похода; я заключил маленькое семейство в горячие объятия и счастье в черту семейства; наконец, сердце отлегло от долгого своего волнения - душа отдохнула.