Бернгард Таннер. Записки о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году

 

Река Городня, протекая городом Кадиным, составляет границу между Московскими пределами и Литвой. Переехав через нее, мы с первого же шагу встретили неудачу - весь этот день лил дождь, дорога сделалась так грязна, а другая река, называемая у тамошних жителей Молоховой, так разлилась, что мы, перевалив к тому же через гору и, несмотря на усталость лошадей, всё-таки вынужденные подвигаться дальше, уже после заката солнца очень поздно добрались до деревни Досуговой.

 

Тут новая беда: чиновник (по-русски пристав) еще не явился, а без его позволения, - ни для нас, ни для измученных лошадей ничего не хотели давать. Из жалости к лошадям, послы (здесь посольства польского короля Яна III Собеского, отправленного для ведения переговоров "вечного мира") велели, наконец, сломать ворота, взять сена и т. д., за что, однако ж, несмотря на отказ хозяев, уплачено было сполна, дабы не было жалоб на послов в Московии.

 

Из Досуговой, 4-го апреля (1678 года) тронулись мы в дальнейший путь - несчастливый и ужасный, - по дремучим, топким лесам, где для проезда приходилось, нередко, в одну повозку запрягать по многу лошадей. Передняя грузовая повозка почти затонула в топи, - ее в тот день не успели вытащить, так она и пробыла там целую ночь. Прочие, между тем, добрались до ближайшего селения.

 

Наутро, гайдуки обоих послов, солдаты и прочий народ (с помощью и кое-кого из москвитян, обязанных смотреть за исправностью пути), истребляя лес, насилу одолели этот трудный переезд.

 

Заночевали мы в деревне Григоркове. Навстречу нам является пристав с 20-ю стрельцами и свитой. Приветствуя послов, как "гостей в Московии" (здесь царя Федора Алексеевича), он поклонился и принял их под свое покровительство. Когда мы поведали ему "о предшествовавших неудобствах на пути", он сказал, что "в здешних краях это не редкость"; впоследствии, однако ж, о постое и прочем необходимом заботился старательно, приставил, кроме того, караул, для большей нашей безопасности, ночью.

 

Подвигаясь вперёд, мы доехали, таким образом до небольшого городка Лубны, последнюю станцию до Смоленска. Отобедав, мы составили расписание, в каком порядке вступить нам в город. 7-го апреля, на заре, мы выехали из упомянутого селения Лубны. Две кухонные повозки мы выслали вперед и много еще парных и троечных подвод поменьше, на коих везлась утварь послов и посольских людей в приготовленное нам приставом помещение, где комнаты убраны были между тем красивыми коврами.

 

Проехав 3 мили, в 3-м часу пополудни мы прибыли в Смоленск в следующем порядке.

Впереди, в немецком платье с золотой бахромой шли три трубача с литаврщиком и попеременно играли; за ними, со своими начальниками драгуны ясновельможного воеводы полоцкого (Казимир Ян Caпега), все в красной одежде с бахромой и прочими украшениями; за ними, впереди турецких коней сиятельного князя Чарторыйского (Михаил Ежи), покрытых попонами турецкой работы и ведомых, каждый, отдельным конюхом в красной одежде, шел пан Радзимин, главный конюший.

 

Позади 12 верховых лошадей ясновельможного воеводы (Сапеги) тоже с главным его конюхом впереди, покрытых красным же сукном с белою оторочкой, - каждую вел под уздцы тоже конюх; за ними кучера, в красном же одеянии, вели 8 благородных фрисландских коней, вороных, крупной стати, предназначавшихся для въезда в Москву под карету сиятельного князя; потом еще 7 гнедых лошадей ясновельможного воеводы (Сапеги), все, вздымаясь на дыбы, ведомые одетыми в красное конюхами, сделали въезд довольно парадным.

 

За конями следовала, везомая 6-ю вороными лошадьми, карета пана секретаря посольства (Гумовский); за ней, дорожная карета сиятельного князя, везомая 6 рыжими лошадьми, в коей ехали: люблинский посольский врач, лейб-медик, флорентиец пан Ферендини, капеллан князя Томас Шван (ордена проповедников), и два приехавших с послом литовским иезуита.

 

Затем двигалась посольская шляхта, состоявшая из разных спутников-добровольцев, коих вело благородное "любопытство взглянуть на Москву", и из членов посольской свиты верхом, на отборных и разубранных конях; потом трубачи в красивом польском одеянии трубили попеременно перед каретой послов.

 

Карета была очень красива (хотя в виду дурного состояния дорог и выбрали худшую); ее горделиво везли 6 разномастных фринландских лошадей, блистая богатством серебряной и шелковой сбруи; кучера, по обычаю поляков, одеты были в красное; по бокам шли 2 гайдука, тоже в красном, осыпанные, по их обыкновению серебром.

 

Карету занимали: сиятельный князь Чарторыйский, воевода волынский, посол польский, и ясновельможный воевода полоцкий, посол великого княжества литовского, пан Комар, судья оршинский, посольский секретарь, и пан пристав московский, высланный нам навстречу. Со стороны князя ехало верхом 12 спальников, со стороны воеводы тоже 12, все в красной одежде; за каретой вели поодиночке 2-х иноходцев того и другого посла под дорогими седлами и в великолепной сбруе; наконец 150 человек посольской свиты и частных лиц, 600 княжеских драгун в новой одежде, с оружием заключали шествие.

 

Еще следовало 9 военных повозок, кои поляки зовут "karavan", а немцы "rüstwagen"; две великолепные, новые кареты для въезда послов в Москву и множество других малых подвод. Далеко от Смоленска стояло для встречи нас 2 полка московской конницы с трубами и литаврами. Они провели нас не в город и не подле стен, а делая большой крюк, в предместье.

 

В предместье, справа и слева, были расставлены отряды московских стрельцов с сурнами (fistulis) и литаврами, кои вдвое больше наших. Мы, несмотря на большое затруднение от грязи, живо двигались между ними и переехали моста через руку, называемую у них Днепром, а по-латыни Борисфеном.

 

Нам не позволили хорошенько осмотреть местоположение города и его достопримечательности; нас не пускали даже ходить по мосту, из опасения, сколько предать укрепление, столько и "накликать тем, на нас же самих, беду" (здесь два московских посольства в Польшу, 1672 и 1677 годов были неприязненно встречены поляками, на что московское правительство ответило тем же).

 

Смоленск раскинут по холмам и долинам, кое-как обнесён недавно выстроенными стенами; кроме того, огражден многими укреплениями. Каменных домов, как и всюду в Московии, почти не имеет, а деревянных в нем очень много. Посреди них поднимается значительное возвышение; на нем, заметил я, производились работы - люди копали, отвозили землю.

 

Я в удивлении спросил у жителей: к чему эти необычайные работы? Они отвечали, что в этом месте хотят воздвигнуть нечто достопримечательное, но что именно - не сказали (здесь будущий Успенский собор). Близ города очень обширные предместья, где производится оживленный торг, преимущественно, деревянной посудой, разными горшками и прочими дешевыми товарами; их украшают и церкви, почти все деревянные.

 

20 лет тому назад, когда город был еще под властью польского короля, жители носили и одежду польскую; ныне же, придя под власть великого князя московского (Федор Алексеевич), стали и одеваться все по-московски.

 

Особенно смешон наряд у женщин: они рядятся в длинную, жёлтого цвета свитку с рукавами, свешивающимися с плеч до земли, без пояса; голову покрывают необыкновенными шапками. Девушки отличаются только спускающимися косами, с заплетенной в них лентой. Мужчины подстригают волосы; бороду, рыжую по большей части, не бреют никогда; почтеннее и важнее прочих признается у них тот, у кого больше складок на рукаве кафтана.

 

Город, как уже "гнездо схизматиков", во всем отступает от обряда католиков - даже в крестном знамении есть отличие: они полагают его со лба на нижнюю часть груди, потом справа налево (в противность нам, здесь католикам), с глубоким поклоном в землю.

 

Было 10-ое апреля, когда празднование Пасхи по новому обряду у нас, по старому у них, в том году случилось в один и тот же день. Тут можно было видеть, как они празднуют: встречающиеся, без различия пола и состояния, - целуются и, по общему с нами обычаю, давая друг другу красное яйцо, говорят с поклоном: "Христос воскресе". На что, другой, благодаря, и взяв яйцо, отвечает: "Воистину воскресе", и целует того, в свою очередь, чему немало мы дивились, видя, что на улицах это происходит поголовно со всеми встречающимися.

 

Мы по-своему праздновали Пасху, торжественно, с трубами и литаврами, при чем, особенно необычным, для необразованных зрителей, показалась наша приятная музыка и ласкающее слух, пение по нотам - все стояли, разинув рот в изумлении, как это мы можем молиться Богу, в то время, когда раздается столь приятное пение и игра на инструментах; им казалось, что это скорее располагает душу к пляске.

 

Немало жителей собиралось у нашего подворья, ради более утонченных манер наших в обращении; а мы в свою очередь дивились на них, что они во всех своих действиях являют манеру обращения полных варваров, говорят и друг другу и чужим неучтиво - "ты". Однако, ради великого почтения к своему царю, чтобы из-за нас не навлечь на себя его немилость, они ежедневно присылали нам хлебов, мяса, живности, меду, пива, водки и др. припасов в изобилии.

 

Нам показалось долго ждать тут нового пристава из Москвы; послы, убедив бывшего при нас пристава, что "он встретит нас на дороге", добились того, что они через несколько дней нас отпустили (здесь смоленский воевода Урусов держал послов 8 дней).

 

Тут, по горам да по долам, началась уже истинно варварская дорога, - мы в час испытали больше муки, чем в Польше за целый день.

 

14-го апреля, после приличного и торжественного при звуке труб и литавр угощения, началось наше дальнейшее путешествие в Московию, в сопровождении также и некоторых тамошних дворян. Городские власти сделали выезд наш вполне торжественным по приказу великого князя (Федор Алексеевич) и ради "важности послов и проводили нас, при звуках труб и литавр, из города".

 

Кроме того, 500 поселян (кои по-тамошнему называются подводы; у каждого из них одна телега в одну лошадь) дали возможность с большим удобством везти посольскую кладь. Для большей безопасности на пути, пристав, долженствовавший сопровождать посольство, взял с собою конвой солдат.

 

Подвигаясь по кручам вперед, мы ехали не без большого горя и досады и, миновав невиданную доселе нами грязь, через 2 мили очень поздно добрались до убогой деревушки. Деревушка была так мала, что всех нас не поместила, и мы, к довершению бедствий, принуждены были провести почти бессонную ночь на ближнем лугу под открытым небом, разложив кругом много огней для защиты от северного ветра.

 

В 3-х милях отсюда, мы завтракали в городке Chmosci (Чмошки?) и в виду чрезмерной усталости лошадей, несмотря на блох и постоянный дым из печи, кое-как переночевали тут 15 апреля. Печи в избах, занимающие почти их четверть, они устраивают в той части, которую мы почитаем назначенною для приема гостей; у них наоборот: гостям место у двери, где мы обыкновенно устраиваем печи.

 

Делать нечего, ради все еще большой стужи пришлось переночевать тут. Нас сильно искусали насекомые; на следующий день виднелись на теле знаки.

 

Сделав затем 5 миль, ми проехали Белую Церковь и мост, называемый живым (он устроен на канатах через порядочную реку Вопь), и к большой радости достигли деревни Ульховой слободы; мы там ночевали 16-го апреля, потому что отобедали поздно. Чтобы избавиться ночью от насекомых, я присоединился на ночлег к гусарскому капитану пану Казновскому, а тот, - так употчевал водкой и себя и нас, что все мы мертвецки проспали ночь, не обращая внимания на тварей, коих, у нас в отечестве, едва ли водится что подобное.

 

Утром, готовясь в дорогу, мы, не без огорчения, казали друг другу некрасивые знаки и красноту на лице и руках. Спросили мы у хозяина, кто оставляет подобные знаки - блохи или клопы; он отвечал, что "есть насекомые, гнездящиеся по щелям бревен, называются они тараканы, местным они ни малейшего беспокойства не причиняют, а чужих тревожат немало".

 

В воскресенье, 17-го апреля, мы отслушали в своей убогой лачуге мессу; смотреть сошлось много схизматиков, дивившихся, что мы справляем службу в таком недостойном месте (они не знали, что нам нельзя совершать священнодействия в их храмах).

 

Встретилась деревня Воиновщина, считающаяся довольно значительной. Сделав 3 мили, мы решили провести тут и полдень и ночь; нас только страшили ночные беды от тараканов.

 

Но хозяин, ради прибытка, пустил в ход все свое красноречие и убедил нас, что "под его кровом, мы переночуем спокойно и безопасно, от всякого ночного зла". На деле же вышло не то: мы не спали от насекомых почти всю ночь, проклинали хозяина и насилу дождались рассвета.

 

За такой обман, мы твердо, было, все порешили и обманщику отплатить тою же монетой да мешало то, что были мы не в Польше, а на чужбине. Изругать же мы изругали его как нельзя хуже, но он всё принял в шутку, говоря, что "здешние ничего такого не претерпевают, - должно быть, только на чужих и обрушивается такая беда".

 

Оставалось до Дорогобужа еще три мили. По приезде, мы, остановились на 4 дня также в предместье близ реки Днепра, отделяющего его от города. Тут тоже никого не пустили в город, обнесенный старинными и притом деревянными, кое-где обветшавшими стенами. Деревянных домов, сколько видно было их на холме за стеною, насчитывается в нем немало; среди них, заметил я, сверх того, схизматическую церковь.

 

Днепр здесь так разлился, что вода затопила прибрежные луга, и не только через реку, но и по лугам приходилось переправляться на лодках. Мы проехали 2 мили, а на третьей переправились уже через Днепр (Борисфен); при переправе, лошади свободно плыли через реку за нами. Заведовавший переправою лошадей, главный конюший пан Яшилковский, распоряжаясь этим делом, оступился, желая вскочить на плот, и едва спасся с помощью других.

 

21 апреля приехали мы на ночлег в село Молодилово. Утром, выезжая в путь, завидели довольно красивый схематический монастырь (здесь Троицкий Болдин мужской монастырь, основанный преподобным Герасимом в 1525 году). Навстречу нам вышли 4 монаха, обрядом греки (называемые чернецами от черной одежды, которую носят), выражением лица, жестами и даже ласковыми словами выказывая явное намерение преподать нам свое благословение в надежде, что им перепадет что-нибудь в мошну.

 

Послы не обратили на них внимания, - они и осыпали нас, бранными словами, обзывая преимущественно басурманами, т. е. обрезанными.

 

По лугам да по полям ехать нам было еще ничего, но по лесу очень грязно. К тому же приходилось проезжать много гатей, пока мы добрались, через 4 мили, до Чоботова, одного из древнейших селений, где завтракали и, по особому усмотрению послов, обедали и ночевали. Тут снова объял душу страх пред тварями, тараканами именуемыми, - мы печаловались "о том пред поселянами", но со смехом услыхали, что "избавиться от их ярости легко, - стоит только нам по углам избы наложить кусков хлеба".

 

Совет был удачен, и мы могли, наконец, ночью заснуть. Меня первого разбудило "любопытство поглядеть на какого-нибудь из этих тараканов". Взяв хлеб, я заметил, что за исключением жесткой корки он сглодан весь, причем, захватил нескольких "евших еще" и потому "замешкавшихся тараканов" и дал поглядеть своим сотоварищам. На них-то мы и выместили причинённые нам беды.

 

Тараканы, - не то жуки, не то бескрылая саранча - твари мерзкие и пречёрные; они по запаху чуют человека, незаметно заползают в одежу и кусают так, что от внезапной боли, спящий человек вдруг пробуждается, вскакивает с постели, точно желая защититься от вражеской руки, и что нередко, в подобного рода внезапных напастях, оступившись, стремглав валится на пол.

 

За благоприятной ночью следовал не менее благоприятный день: стоял уже почти май месяц. Весело проехали мы милю; виднелся уже и пресловутый четырёхугольный ров, выкопанный по распоряжению воинственного короля польского Сигизмунда для означения границы его владений и названный им Поляновце (Polanovce).

 

За рвом идет дорога, свыше меры испытывающая иноземное терпение как лужами и глубокими топями, так и плохими гатями, настланными из толстых бревен, почти непроходимая.

 

От слишком сильной тряски экипажей, сиятельному князю было трудно ехать в карете по таким гатям, коих я насчитал больше 35; он велел гайдукам нести себя в кресле, а мы, дворня, охотно шли пешком, окружая его и толкуя "о жалком состоянии пути"; наконец, поздно добрались, через 3 мили, до Семлева, где, сильно уставши, закусили и провели ночь спокойно.

 

23 апреля 1678 г. На другой день был праздник великого патрона Польши и Чехии св. Адальберта, который мы по обыкновению встретили с особым торжеством, а затем опять пришлось мучиться по гатям, о чем говорено выше.

 

Дорога тут устлана 53 гатями, иные в полмили, а две так и в целую милю.

 

От одной из них грозила общая опасность повозкам: устроенная на порядочной реке, она не выдержала грузовой повозки воеводы, стала разрушаться, и передняя лошадь попала уже в воду; она наделала бы беды и больше, если б вовремя не подперли ее крепкими бревнами, при чем лошадь спаслась, когда обрезали постромки и дали ей плыть свободно.

 

Благополучно добравшись, наконец, до Вязьмы, мы были, по назначению пристава, размещены по более значительным домам в предместье (в город нас не пустили) для отдыха, который неожиданно затянулся надолго (приходилось дожидаться нового пристава, который заботился бы о послах и по приказу великого князя (здесь царя Федора Алексеевича) проводил бы в безопасности до места).

 

Путь от Вязьмы до Москвы

Город этот лежит за рекой Вязьмой, от коей и получил свое имя. На ней наведен мост, деревянный, но прочный, при начале которого построена у них гостеприимная для путников корчма (называемая у москвитян кабаком).

 

Город обнесен, по обыкновению, деревянными стенами, с несколькими башнями и ходами кругом, выстроенными тоже из дерева; за ними видны были всего две церкви, да по обыкновению, деревянные же дома. Большие предместья, по вязкости почвы, вымощены здесь круглыми брёвнами, по коим очень неудобно ходить; тут-то, вокруг помещения послов, наш пристав и разместил нас.

 

Церкви у них деревянные, с башенкой, выстроены довольно красиво; при них есть, как я заметил, и каменные, поменьше, куда они ходят обыкновенно зимою.

 

Меня поразило, что в помещении моего князя хозяйка, незадолго перед тем родившая ребенка, убаюкивала его не на руках, а в привешенной к потолку на 4-х веревках люльке и кормила его коровьим молоком, - истинно варварски: сверху, от тех веревок, свешивалась веревочка с привязанным к ней рожком, откуда выставлялась коровья соска.

 

Мать наливала в рожок тёплого молока, которое через отверстие внизу проходило в соску, и эту-то соску, почерневшую от долгого употребления, издававшую тяжелый запах и сгнившую наполовину, вкладывала ребенку в рот; привыкнувший к ней ребенок, сам подставлял рот и сосал теплое молоко, которое на дню, часто, в случае недостачи, подливалось.

 

Мы выражали неудовольствие особенно потому, что "соска, от долгого употребления, издавала очень тяжелый запах, и неоднократно упрекали мать в бесчеловечии, но она только и отвечала: таков у нас обычай".

 

Ребенку, который уже начал ходить без помощи няньки, мать обыкновенно привешивает на шею несколько погремушек, чтобы по их звуку можно было его отыскать в случае, если он заблудится, как мы навешиваем на шею скотине что-нибудь звенящее на случай, если она отобьется от стада.

 

Пристав снарядил в Москву гонца со списком всех нас; так как тот запоздал, то нам и пришлось промешкать здесь несколько дней, пока не приехал наконец высланный от великого царя на встречу новый пристав в пышном одеянии, с длинной бородой (здесь Никифор Сергеевич Ефимьев).

 

Принимая послов, он просмотрел список всех ехавших, соответствует ли "на деле ему число лиц", и отослал прежнего пристава в Смоленск. При отъезде его, щедрый мой князь, подарил ему в благодарность золотую саблю.

 

Новый пристав, ради препровождения времени, разрешил побывать за городом, и послы ездили в старинный большой дворец, отстоящий в четверти мили. Нам позволили осмотреть этот дворец, по их обыкновению весь деревянный, расположенный на горе.

 

Рассказывали, что некогда, во время чумы в Москве, здесь нашла себе убежище супруга великого князя (Алексей Михайлович), тут же кончила жизнь и была погребена (?). Потому-то и доселе, никто из москвитян не дерзает войти сюда из почтения к своей государыне. Так велико уважение у них к государям.

 

Надо было еще дожидаться от великого князя ответа, когда нам выезжать. 4 мая пристав наконец уведомил, что "пора отправляться", и мы, в надлежащей мере снабженные их кормами, благополучно тронулись в путь.

 

Ведомые приставом, мы ехали близ стен Вязьмы. Все жители высыпали поглядеть на нас и провожали "благими пожеланиями".

 

Проехав немного, глядим - снова начались ужасные леса, глубокие топи, плохие гати. Сделав, по сквернейшей дороге, 2 мили к востоку, мы в лесу выбрали поляну, натаскали, для устройства лачужки, хвороста и на земле обедали, на земле и спали; послы удалились в свои палатки. Отсюда до Можайска, на расстоянии 22 миль, только и есть один город да одно селение.

 

Выстрелами из ружей, отдававшимися по лесу, москвитяне нас, на этом первом ночлеге, развеселили, и возбужденные поляки, паля из ружей да соревнуясь друг с другом за чаркой, запировались за полночь.

 

Несмотря на попойку и бессонную ночь, мы на другой день до полудня сделали 4 мили и за неимением корчмы по дороге, где бы позавтракать, потребили вместо завтрака, что было у нас на кухне, в приятной местности, где гайдуки из земли устроили подобие стола.

 

До Царева-Займища проехали мы еще 3 мили. После пожаров, превративших его почти в деревню, город снова поднялся. Среди площади находится в нем церковь да один кабак. Здесь переночевали 5 мая.

 

6 мая после завтрака, благодаря хорошей дороге, еще до ночи сделали 5 миль; приютом послужила нам приятная поляна. Поляну разделили так, что лучшая ее часть была предоставлена сиятельному князю, вторая - воеводе, третья - секретарю посольства, четвертая - приставу (к каждому примкнула и своя дружина); неподалеку были и драгуны обоих послов, назначенные для общей охраны.

 

Все, кому угодно было, разложили костры, у коих, чтоб было веселей ночью, играла и музыка.

 

Утром, после 4-х миль по лесам да по гатям, встретилась еще поляна, называемая туземцами Островок (Ostrowik), орошаемая светлым ручейком, где пристав, во время завтрака с послами, затягивая время, уговорил и ночевать.

 

Всю ночь была сильная гроза; к утру все мы промокли до костей. По грязи и по лужам пришлось проехать 3 мили; в полдень, однако же, когда несколько разгулялось, мы прибыли в усадьбу Ельню, расположенную на горе. Позавтракав тут, мы еще через 3 мили достигли города Можайска. В город нас опять не пустили; мы заняли предместье.

 

Можайск обнесен каменными, но за ветхостью, уже развалившимися стенами; он имеет предместье, где много лавок. Народ предан пьянству: две корчмы (тогда как в каждом городе обыкновенно бывает по одной), называемым у них, как я говорил, кабаками, всегда полны пьянчуг.

 

Этот люд заячьего благородства: боится, даже одного, строгого взгляда, впрочем, лишен всякого человекоподобия. Тут снова пришлось промешкать несколько дней в ожидании разрешения великого князя. Наконец 12 мая, после торжественного завтрака по случаю предстоявшего окончания наших томлений, мы двинулись в путь с более весёлым духом.

 

У москвитян миля называется верстой, каковых четыре составляют нашу одну. Итак, через 12 верст или три наших мили от Можайска нам опять встретилась приятная поляна для отдохновения, где мы из хворосту воздвигли лачугу (по-ихнему шалаш), чтобы удобнее было спать.

 

На утро, продолжая путь через Шелковку (где только несколько лачуг среди леса) и через Часовню (где три лачуги), мы, сделав 5 миль, доехали до города Кубинского, куда нас впустили.

 

Тут мы пробыли целые сутки, а на следующий день, перешед речку Татарку, проехали 3 мили; на очень приятном месте, среди елового леса, в шатре, посольскими священниками совершена была служба; потом мы позавтракали и с этих пор возникли уже надежды, что "дорога будет лучше".

 

В полумили отсюда проехали мы старинный монастырь Вяземы (здесь нынешний храм Спаса Преображения (ред.)), обнесенный каменной стеною, окруженный большим прудом, украшенный, кроме того, мостом, тоже каменным.

 

Остальные 4 мили сделали мы по совершенно ровной дороге, среди приятной зелени. Вдали по окрестностями всюду виднелись прекрасные хоромы и церкви. Мы сделали привал 14 мая в избушках села Мамонова, где и князь получил от короля польского письмо, привезенное московскими верховыми. Верховые ездили постоянно между Москвой и Смоленском - один из Москвы в Смоленск, а другой обратно, так что мы каждую неделю попеременно посылали и получали письма.

 

Ровность дороги, красивое местоположение, частые строения - все указывало нам, что Москва недалеко. Чтобы удобнее устроить въезд в Москву, пристав своротил здесь на 15 верст в сторону и провел все посольство в Строгино, куда прибыли мы полдень.

 

В миле отсюда пересекла нам дорогу река Москва, текущая городом. Переправясь, мы должны были еще миновать большую деревню Щукино. Отсюда провели послов со всеми их спутниками за 2 мили к тому, деревянному подворью, которое воздвигли когда-то предшественники великого царя "для удобства послов и похвальбы городом Москвой" (оттуда уже виднелись золоченые башни, дворцы и прочее великолепие). Так как Москва, куда мы ехали с такими затруднениями, была всего в полутора мили, то все развеселились и забыли о том, что дотоле пришлось испытать.

 

Торжественный въезд в Москву

Послы имели 2 дня для приготовления к въезду в город - 15 и 16 мая. Готовили экипажи, чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья для того, чтобы они явились в приличном виде и выступали мерным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали).

 

Посольские чиновника и прочие спутники старались одеться попышнее; сами послы готовились явиться во всем блеске. Когда все было готово для торжественного въезда, из числа московских вельмож приехали 2 всадника с многочисленной свитой и привезли послам "от великого князя разрешение въехать в город".

 

Въезд в великую метрополию Московии (называемую по-ихнему столицей) происходил 17 мая в 10 часу утра, при множестве зрителей, в следующем порядке.

 

Сначала выслали вперед, как делалось это и в других городах 500 телег, забранных под посольскую кладь в Можайске. Нагруженные ящиками и разным скарбом, они начинали посольское шествие;

не в очень дальнем расстоянии от них длинным рядом следовали пары, тройки, четверни и многочисленный подводы шляхты, перечислять которые было бы долго.

Затем тихим шагом двигались повозки с кухонным скарбом; ехали и другие повозки, которые я выше назвал "караван", сиятельного князя, крытые желтым сукном ясновельможного воеводы полоцкого, крытые красным, с коврами, гардеробом и комнатным убранством, в 6 лошадей каждая;

три трубача да литаврщик ясновельможного воеводы в красном немецком одеянии с золотой бахромой, сидя на благородных конях, здесь громко играли впереди отряда из 60 драгун, одетого тоже в красное и обращавшего на себя общее внимание.

Затем ехали 2 дорожных экипажа послов, в 6 лошадей каждый; в одном ехали посольские священники, в другом посольский врач (он был одет по-немецки; к нему присоединился и я в такой же одежде, не найдя себе места между поляками);

потом ехала карета ясновельможного воеводы, вся блиставшая золотом, везомая 6 крапчатыми лошадьми в золотой сбруе, с развевающимися красными шелковыми лентами на головах.

За ними следовали 18 нарочно взятых для парадности коней под персидскими, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами, резвясь и играя: четыре последних, хотя и спутанные верёвкой по ногам и ведомые кроме того конюхами, обращали однако на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью.

За ними вереница спутников и посольских чиновников, человек наверное во сто, ехала на горделивых конах.

Наконец в далеком от них расстоянии три одетых по-польски трубача торжественными звуками возвещали о шествии послов, идя далеко впереди посольской кареты.

В ней ехали послы: сиятельный князь Михаил Георгий (здесь Михаил Ежи Чарторыйский), князь на Клевани;

воевода волынский, староста велижский, великий посол королевства польского; ясновельможный пан Ян Казимир Сапега, воевода полоцкий, посол великого княжества литовского;

наияснейший пан Комар, судья оршинский, секретарь посольства;

московский пристав Никифор Сергеевич Ефимьев сопровождавший посольство.

Карета нарочно для этого купленная, в Братиславе, на средства князя внутри она была вся обита красным атласом, а на крыше, с внутренней стороны, было множество золотых и серебряных петелек, украшение, не виданное москвитянами; все железо на ней было позолочено и придавало ей огромную ценность.

 

Карету везли 6 фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев па голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и, испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху.

 

Со стороны князя шли 12 гайдуков в одежде ярко-красного цвета с серебром; шестеро других в такого же цвета одежде шли при ясновельможном воеводе с секирами на плечах, называемыми у поляков обухами; по сторонам послов ехало верхом еще 24 спальника, обращавшие на себя внимание благородством коней и ярко-красным цветом одежды.

 

Позади следовало до 300 разного рода слуг в новой одежде. Следовавший за ними отряд телохранителей сиятельного князя замыкал посольское шествие.

 

На эту процессию, выступившую в открытое поле с подворья, народ, благодаря необычайной пышности этого посольства, сошелся глазеть в таком множестве, что едва можно было проехать.

 

Между тем пришло известие, что "спешить нам нечего, а надо ехать самым медленным шагом, чтобы не предупредить выезда из города тех, которые по приказу царя готовились идти нам навстречу". Мы медленно подвигались вперед, пока не пришло известие, что "все готово и что послов ожидают".

 

Всем нетерпеливо хотелось видеть город (Москва), особенно царя (Федор III Алексеевич) и его местопребывание, а в это время уже доносились издали громкие звуки литавр, труб, рогов; потом представилось взорам блестящее войско, разделенное на 2 половины, справа и слева (послам приходилось проезжать серединой) в разноцветном одеянии, с множеством труб и литавр.

 

Военачальники верхом на статных конях, на богатых персидских седлах представляли большое разнообразие одежд и убранства и красою и величественностью превосходили один другого.

 

Подъехав к городу ближе, глядим - новый, невиданный дотоле отряд воинов. Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру.

 

Отряд казался "ангельским легионом" (это были "жильцы", учрежденные при Иване Грозном. Назывались они так потому, что приходили в Москву из других городов на определенный срок или на житье. Они набирались из детей стольников, стряпчих, дворян и детей боярских. В чрезвычайных собраниях при дворе, жильцы, числом 50-100 и более являлись в виде почетной стражи в разноцветных терликах (верхняя одежда) - бархатных и атласных; на голове имели шапки из золотой парчи с меховым околышем...

 

Подобный описанному, наряд с крыльями, был и у поляков. Лица, видевшие подобные крылья в натуре, утверждают, что они состояли из орлиных перьев, воткнутых в небольшие брусочки, и держались на всаднике с помощью кожаных ремней или поясов, к коим были прикреплены).

 

Кто не подивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепцом и среди цветущего сада, полного всякого рода цветов.

 

Ми проехали уже три четверти мили, когда встретили царских спальников в богатом наряде, мчавшихся на роскошно убранных иноходцах. Сознаюсь, что мне не под силу описать, как следует, убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие всей этой вереницы - необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить.

 

Впрочем, расскажу, как сумею, что в изумлении я увидел.

На них ловко сидели красные полукафтанья, а другие, вроде длинного плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые, подбитые соболем; они называют их "ферязями". На каждой ферязи, на груди по обе стороны, виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив за спину.

 

Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице и без того нарядных спальников. Сбруя тоже была великолепна: справа и слева от удил, до передней отдельной луки, в виде полукруга, имели они серебряные, а иные так и золотые, испещренные разными узорами цепи, толщиною в 3 пальца, заставляя коней привскакивать от их бряцанья; приятный их звук производили они и с помощью имевшихся в их руках хлыстов.

 

Конские ноги украшались подковами, тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек и дорогими наколенниками. Словом, весь отряд их (думается, было их до двухсот) так и горел, как жар, своим светлым убранством. Довольно долго гарцевали они так друг перед дружкой, потом с утомленных коней пересели на других в еще более пышной сбруе и начали, удивительно сказать! - не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство.

 

За этой нарядной вереницей ехала большая великокняжеская карета, снаружи блиставшая золотом, а внутри изукрашенная золотой и серебряной бахромой, французского образца, высланная князем за послами.

 

(За послами была выслана карета в 6 лошадей со стременным конюхом. В карете ехал князь Борис Мышецкий; он был "встречником посольским". В город с послами, кроме него, должны были ехать в той же карете: пристав Никифор Ефимьев да дьяк Семен Протопопов. Королевские дворяне и посольств люди ехали впереди послов верхом на своих лошадях, а перед ними ехало 70 человек конюшенного типа в цветном платье. Королевские поминки несли впереди стрельцы).

 

Шествие принуждено было останавливаться дважды: раз - по случаю отведения назад в город вооруженных москвитян, коих мы оставили назади, долженствовавших занять площади, где надлежало нам ехать.

 

В это время, шаг за шагом, с большим шумом подъехали москвитяне, незаметно ударяя коней, чтобы они больше играли и ржали; все, посланные, как я сказал, нам навстречу, приближались по одиночке к карете послов, отдавали почтение, пока последний в ряду и первый, по сану, маститый старик, между всеми отличавшийся богатой ферязью, не пригласил послов в карету и после многих разговоров и церемоний, когда они сели, не присоединился к ним туда же и сам - шествие при этом, уже почти близ самого города, останавливалось вторично.

 

(По росписи следовало в карете сидеть: стольнику Борису Мышецкому против послов-князей Михаила (Чарторыйского) и Казимира (Сапеги), в дверях сидеть Ефимьеву да дьяку Протопопову).

 

Во время таких намеренных замедлений, оставленные нами позади солдаты (много их было услано на войну с турками и для парада царь, по-видимому, располагал немногими) боковыми дорогами забегали вперед и снова являлись перед нами в другом месте.

 

Все, по-видимому, обстояло благополучно. Вдруг чиновники послов и великого князя жарко заспорили о местах. Спор длился 3 часа; шествие остановили, доложили великому князю - спросили его волю, и он решил, чтобы 2 московских чиновника имели в середине поляка, во втором ряду, чтобы 2 поляка-москвитянина и т. д.

 

У себя в Москве, конечно, москвитяне пышностью, без сравнения, превосходили дорожный наряд приехавших к ним поляков; зато поляк, находясь между двумя москвитянами, затмевал их обоих важностью и благородством лица.

 

По въезду послов в город московским трубачам было велено "играть громче", но, несходным с нашими трубачами, образом. Сравнив искусство этих и тех, я мог бы сказать, что москвитяне дуют в liripipium (?), а наши в трубы. В самом деле, москвитяне издают такие беспорядочные звуки, что в их музыке не различишь никакого складу.

 

Народу вышло на улицы столько, сколько могли они поместить; прочие глядели из окон, с карнизов и с крыш в таком множестве, что я дивился, как под такой массою не развалились дома, выстроенные только из дерева.

 

В числе зрителей было немало и девиц, постаравшихся приукрасить себя для въезда послов. Чтобы казаться красивыми, они белятся и румянятся, на лоб надевают ободок в 3 пальца шириною, с золотом и серебром и с висящими кругом звездочками, так, что нельзя шевельнуть головою без того, чтобы он не засиял лучами.

 

Мы миновали предместье Слобода, имея пред собою столь разнообразное зрелище и сами служа предметом зрелища для многочисленной толпы, и подъехали к городским воротам, где был сильный караул и пушки. Часть эта называется Земляным городом. Проехав здесь опять длинную улицу, вымощенную круглыми, очень неудобными для езды в экипажах брёвнами, мы достигли площади, где стояли солдаты и трубачи, приветствовавшие нас торжественною музыкой.

 

Потом мы проехали в другую часть города, стены коей белы, почему она и зовется Белым городом. Ворота ее тоже были заняты вооруженными отрядом и пушками; по длинной и широкой ее улице расставлена была пехота, а на площади - конница, встретившая нас разными приветственными звуками.

 

Наконец подъехали к Китай-городу, укрепленному лучше прочих частей, на воротах коего на наш въезд глядел сам царь, а чтобы лучше было видеть, посольству велено было остановиться на полчаса.

 

Проехав этими воротами, мы достигли площади, которая вся была вымощена гладкими бревнами, где вторично встретили прежний отряд воинов с крылатыми драконами на пиках, впереди коего было 6 барабанщиков, кои били палками в огромные барабаны, удивительно ровно и согласно двигая вокруг головы руками и раскачиваясь телом.

 

Проехав площадь, мы повернули в улицу налево и на великолепном, построенном для иноземных послов подворье, 17-го мая (1678) положили желанный конец своему путешествию в 219 немецких миль.

 

Чтобы читатели получили понятие о посольском подворье (здесь на Ильинке), надо знать, что это прекрасное здание построено Алексеем Михайловичем из кирпича (что здесь по деревянным городам редко), в три жилья, по 4 углам украшено 4 башенками, или, как их называют, куполами, возвышающимися над столькими же ступенями.

 

Оно заключает внутри четырёхугольный двор, средину коего занимает большой колодезь. Главная краса здания - высокая и изящная башня служит великолепным в него входом и своими тремя балконами (из них один на самом верху, средний на середине башни, а третий с остальным зданием наравне), приятными по открывающимся с них видам и просторными для прогулки, придает немалое украшение этому городу.

 

Для жительства послов москвитяне разделили здание это на 3 части: первую и лучшую назначили для князя-посла, вторую - для посла-воеводы, третью - для секретаря посольства.

 

Этот обширный дом поместил один всех сопровождавших посольство людей. Своды в комнатах были так низки, что нельзя было приладить к стене ни одной из привезенных с нами занавесей, не подогнув ее хорошенько.

 

Теперь посмотрим, какую обстановку сделали москвитяне в комнатах. Кругом по стенам приделаны были лавки; середину комнаты занимали длинные столы и переносные скамейки, все обитые красным сукном, которым обиты были внизу и стены, насколько сидящий человек доставал спиною.

 

В одной из предоставленных князю-послу комнат, роскошно убранной, приготовлено было возвышение с дорогим балдахином наверху, где был портрет польского короля; под ним кресло, назначенное для князя-посла, когда ему нужно было принимать посетителей.

 

Внутренний покой князя украшался шитыми золотом коврами, на коих изображена была "история Самсона". Так как воздух в нем был сперт и испортился, то явилась необходимость, чтобы он не был вреден князю, к неудовольствию москвитян, вынуть несколько рам.

 

Устроены были 3 большие кухни с чуланами, птичниками и прочими принадлежностями; для лошадей, нужных для ежедневных разъездов, были 3 конюшни; прочих пасли конюхи в поле за 6 миль отсюда, сменяясь еженедельно.

 

Наконец - два больших зала для прогулки и пирушек. Немало подивились послы на то, что все окна были скорей железные и каменные, чем стеклянные и прозрачные, а выходившие на улицу имели еще и глубоко вделанные в стену решетки толщиною в человеческий кулак; затворялись они также и железными ставнями, из коих к каждому однако ж москвитяне приставили еще некоторое число солдат, чтобы предупредить, как они утверждали, покушения грабителей и воров.

 

Затем начались заботы "о дарах великому князю", кои надо было сделать "сколь возможно пристойнее от имени короля, лично от послов", причем многие посольские дворяне-поляки добровольно отдавали бывшие при них драгоценности для поднесения царю.

 

Когда все было готово, в пятницу 20-го мая, в 8-м часу утра, на двор к нам въехали 20 пар всадников, все в красной, одинакового цвета одежде, верхом на белых конях и построились длинным рядом.

 

За этими следовало до 15 пар придворных, саном выше, в наряде более пышном, верхом тоже на белых конях; ряд их заключал главный конюший, отличавшийся особенною пышностью одежды и красотою коня, ехавший впереди роскошной кареты, подаренной некогда великому князю французскими послами вместе с лошадьми.

 

В карете ехали 3 московских боярина, одежда коих блистала золотом и серебром. Прибыв на посольское подворье, они явились к князю-послу, где нашли и другого посла; поклонясь каждому от великого князя, они весьма вежливо пригласили их на свидание с ним.

 

Послы охотно изъявили согласие. Чтобы сделать это с полным блеском, они приказали сопровождать себя всем почти посольским людям (что и было исполнено с большою пышностью, ибо всем пришлось по душе). В той же карете, с теми же тремя боярами они и отправились в княжеский дворец.

 

С самого нашего выезда по площади и по всем улицам в Китай-городе, потом и в Кремле, княжеской резиденции, лежащей точно сердце в середине города, справа и слева видели мы длинным и густым рядом расставленных солдат. Непрерывное ржание скачущих коней, которыми полны были улицы, торжественные звуки труб и литавр делали посольское шествие еще более праздничным и занимательным для толпившегося в городе народа.

 

Въехав в Кремлёвские ворота и длинной улицей проезжая мимо монастыря девиц (называемых черницами) на площадь, мы заметили 200 пушек, стоявших дулами одна против другой; некоторые имели по 3 отверстия, были различным образом расписаны и окружены многочисленных караулом. Проехав между ними, мы достигли, наконец, великокняжеского дворца.

 

При входе на крыльцо караульные велели нам снять оружие (они велели бы и послам, не будь те еще у себя дома заблаговременно предуведомлены не являться с оружием) и безоружными ввели всех во дворец.

 

Достигли мы, наконец, великокняжеского дворца. При входе на крыльцо караульные велели нам снять оружие (они велели бы и послам, не будь те еще у себя дома заблаговременно предуведомлены не являться с оружием) и безоружными ввели всех во дворец.

 

Сейчас же навстречу выходят три московских царедворца, в великолепной одежде. Весьма вежливо поздоровавшись с послами, они от имени князя пригласили их на аудиенцию, по принятому у москвитян обычаю.

 

(Послам по обычаю было 3 встречи; первая - Лука Федорович Долгоруков; вторая - Яков Федорович Долгоруков; третья - Андрей Иванович Голицын; при каждом по дьяку. Представить послов государю должен был Александр Севастьянович Хитрово).

 

Именно они с величайшей точностью прочитывают от начала до конца титул своего князя, не ошибаясь и не запинаясь ни в одном слове (иначе понесли бы по обыкновению тяжкие наказания, даже смерть), потом с величайшей почтительностью произносят титулы короля, послов коего принимают, и послов, не пропуская даже секретаря посольства, и в принятой у них форме приглашают, наконец, к князю.

 

Исполнив эту формальность, они пошли впереди послов и возле домовой княжеской церкви, о красоте которой дают понятие медные вызолоченные двери, провели по нескольким ступеням в большую каменную палату.

 

Тут опять царедворцы высших чинов, в роскошных нарядах, повторили все титулы, сказанным уже порядком явились "к услугам послов" и по каменной, искусно построенной, украшенной четырьмя колоннами галерее, где стояли с пиками телохранители, одетые как швейцарцы в зеленую шелковую одежду, привели к дверям великокняжеской палаты, где уже были опять три московских царедворца, еще наряднее прежних.

 

Они пригласили их самую палату и, сами идя с прежними впереди, привели послов на место аудиенции. Это была обширная палата, коей свод посередине поддерживался колонной, которая и мешает поставить княжеский трон посередине, почему он и был поставлен предшественниками князя в стороне.

 

Этот трон хотя и невелик, но драгоценен; состоит он из 4 украшенных разными изображениями позолоченных колонн; верхняя часть похожа на кровлю или свод, кончаясь конусом, и замечательна как пышностью, так и ценностью. На верху трона орёл, двуглавый, с коронами на обеих головах да, кроме того, над этими коронами высилась посередине еще третья; это княжеский герб, часто встречавшийся нам в иных местах во время путешествия по Московии на верху башен и зданий.

 

На этом троне высоко восседал великий князь московский (Федор III Алексеевич). Величие его, к удивлению присутствовавших, превосходило его возраст (ему было 18 лет); голову князя украшала блиставшая шапка, поверх коей была золотая, богато украшенная дорогими каменьями и другими драгоценностями корона; в руках был княжеский скипетр. Кафтан, на который от чрезмерного блеска (я стоял близко) нельзя было пристально смотреть, был столь роскошен, что и после, при возвращении на посольское подворье, только и было разговору что о нем.

 

Верхнее одеяние, накинутое как мантия, так блистало алмазами и жемчужинами, что московского царя, красовавшегося в этом убранстве, назвали убранным звездами солнцем.

 

По сторонам трона стояли четыре служителя с оружием и великий маршалок, по имени Долгорукий, через которого князь говорил с послами. Остальную часть палаты наполняли сановники и прочая знать, числом свыше 50. Наряды их, казалось, затмевали один другой.

 

Первым из послов приветствовал царя князь-посол польский (здесь Михаил Ежи Чарторыйский); вторым держал речь к князю воевода, посол, княжества литовского (здесь Ян Казимир Сапега), и прибавил "кое-что о перемирии". Наконец третий (здесь пан Комар, судья оршинский, секретарь посольства) объявил себя "присланным для производства дел при посольстве".

 

Великий князь наклонением головы велел им сесть. Затем князь-посол представил дары от короля (здесь Ян III Собеский), затем каждый посол от себя лично и, наконец, посольское чиновники с изъявлением почтения стали подносить много и своих, потому что великолепие царя во многих пробудило надежду на то, что он отблагодарит их еще щедрей.

 

В знак своего благоволения за такой почет он дозволил всем посольских людям целовать свою руку, что и было почтительно исполнено каждым из нас, однако по порядку чинов. Под конец, великий князь благосклонно обещал прислать послам "съестных припасов на угощение", и мы вернулись к себе на подворье (здесь на Ильинке).

 

По улицам и площадям все еще стояли солдаты, снова провожая ехавших к себе на подворье послов непрестанными звуками труб и литавр. Великому князю присутствие наше было очень приятно; наши дворяне дарами заявили ему свое расположение, результатом чего для нас, спутников, и было то, что мы получили неограниченную свободу ходить по городу в сопровождении, всегда одного из карауливших у ворот солдата, во избежание дерзких покушений недобрых людей.

 

По возвращении домой, послы и посольские люди, разошлись по своим комнатам. Скоро приехали 4 воза, в две лошади каждый, со съестными припасами и кухонными принадлежностями, сопровождаемые сильным караулом. За этими шли другие солдаты в одинакового цвета одежде; их зовут "караульщиками".

 

Предводитель их шел впереди; они шли попарно и несли кувшины, кубки и чаши, украшенные золотом и серебром, разной формы и отделки, доставшиеся, как говорили, в дар великому князю от послов разных государей. Мы было подумали, что в них отборные напитки, но оказалось, что они пустые, из чего мы и заключили, что открыто несли их по городу для оказания чести послам.

 

С главным поваром прибыли затем и повара. Каждый насилу тащил железную жаровню на ножках, служившую потом "для разогревания кушаний на угольях" (на дворцовой кухне они были уже почти изготовлены).

 

Между тем, главный дворецкий, из числа княжеских придворных, начало стола, предназначавшееся для послов, накрыл скатертью и уставил 6-ю серебряными тарелками, ножами и ложками; остальная часть стола была не накрыта. Сырых кушаний было 200. Когда для приготовления поварами угощения едва ли что можно было еще пожелать, во дворец послан был гонцом один из упомянутых солдат, сказать, что "все уже готово".

 

Назначенный царем московским князь (Никита Семенович Урусов) не замедлил приездом, - прибыл скорее, чем ожидали, верхом на богато оседланном коне, в великолепном одеянии и, пригласив, от имени царского, послов в описанную выше залу и столовую, повёл угощать. Явились служители, тоже москвитяне, стали ставить кушанья на стол; кушанья хоть и были горячие, однако послы ели очень мало; ибо московское угощение, по непривычке, казалось полякам даже и вредным.

 

О многочисленности и разнообразии наставленных блюд рассказывать нечего. Кушаний было очень много, но все рыбные, которых не только есть, но и видеть было противно. У москвитян многое множество морской рыбы (?); потому-то, во избежание расходов, они всегда и угощали нас только рыбой.

 

Некоторые рыбы, по белому мясу, называемые у них "белугами" величиной с быка.

И так, из нарезанных на кусочки рыб, они и наставили на столы множество разных кушаний. Эта порода рыб дает из мяса какую-то клейкую жидкость или сок; из них-то, превращенных в массу, способную по усмотрению поваров принять любую форму, были наделаны гуси, петухи, куры и пр., - больше на погляденье, чем на еду. Из муки, разведенной на льняном масле, сложены были башни и стены, сделанные с особенным искусством.

 

Заметны были, в особенности, двуглавые орлы, по верхушкам. Надо заметить о числе и величине других рыб: до крайней мере, половину одной на огромном блюде насилу внесли в палату три дюжих человека.

 

На другом блюде была вот какая достопримечательность: много разных плодов, сваренных в сахаре и сдобренных и слепленных неведомыми нам благовониями, и удивительно как напоминавшее, сложенное куском красное сукно, и до того обманувшее, глаз, что между посольскими, стоявшими вокруг, не на шутку поднялся спор, сукно это или кушанье.

 

Не последнее место занимали разрезанные пополам дыни, сваренные, по-видимому, в сахаре с перцем, сладости невообразимой. Когда готово было угощение, послов пригласили за стол и сначала подали горячие блюда, которые нарочно были изготовлены для послов.

 

В то время как послы кушали, вышеупомянутый московский князь Урусов, во время угощения бывший "представителем царской особы", окинул взглядом всех посольских людей и, обратясь к послам, сказал: "Велите своим посольским людям садиться за остальную часть стола, чтобы откушать вместе".

 

Князь-посол сказал, что "он просит извинить наших посольских людей, но польская шляхта не привыкла кушать за ненакрытым столом".

 

Князь немного смутился и отвечал: "И я прошу извинения за малое знание польских обычаев". Московский слуга принес немедленно из дворца огромную скатерть; князь велел накрыть и остальную часть, и с согласия послов тогда только сели все.

 

Отведав немного кушанья, князь велел предлагать напитки. Когда подавали испанского, - кравчие при перемене сортов вина и к соблюдению порядка других напитков поднимали такие громкие крики и свист, что послам да и всем прочим, бывшим за столом, пришлось в удивлении замолчать.

 

В это время веселая толпа служителей, гайдуков и солдат, коротала время в попойке, и князь, во избежание, быть может, жалоб со стороны посольской прислуги на недостачу напитков, велел поставить еще бочонок водки наверх; он знал, что поляки до водки охотники. Гайдук Стирга напился так, что без памяти повалился на землю, закатив глаза, издавая бессмысленные звуки, извергая, сверх того, из нутра (водка уже горела) клубы чёрного дыма (!).

 

Это положило было конец общему веселью прочих. Сжалившись над своим собутыльником, гайдук Прокураг, намочил платок водою, стать тереть ему грудь и угасил внутреннее пламя. Очутившись вне опасности, тот опять принялся за привычную чарку.

 

Когда все было пьяно, некоторые из москвитян, заведовавшие погребами, замечены были в том, что радея больше о своей пользе, чем об удовольствии послов, смешивали разные напитки, дабы из присланных князем напитков осталось что получше, после опьянённых смесью гостей, - в их пользу.

 

Но обман открылся; гости с негодованием стали выливать из кубков и даже выплевывать изо рта предлагаемые жидкости; москвитяне увидали, что то, что они так старательно скрывали, открылось. Гости стали явно возмущаться и отказываться, и москвитяне, волей-неволей, должны были всем без различий подать лучшие сорта вин.

 

Откланявшись затем послам, они вернулись в княжеский дворец.

 

У москвитян "большая езда" из одной части города в другую, чем и кормится множество, не знающих никакого ремесла, извозчиков. Все их имущество - лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят далеко. Народ этот до того упрям, что встретившись, переломают скорее друга другу колеса, чем свернут с дороги, коли встречный седок не вельможа.

 

Здесь должно соблюдать разницу между солдатом и человеком иного звания: кроме солдата никто не имеет права привешивать саблю на бедро. От того то прочие вместо нее и носят под одеждой длинные ножи.

 

По окончании аудиенции, о которой сказано выше, после трёхдневного промежутка, 23 мая, последовало 1-е заседание, и все последующие заседания происходили в утреннее время.

 

На первом заседании великокняжеские советники имели случай лишь познакомиться с послами, - дело и ограничилось одними учтивостями; послы скоро вернулись домой. Через день, мая 25, назначено было 2-е заседание.

 

Собравшаяся дума тут впервые услышала "о причинах посольства". Главными считались:

 

перемирие с царем на 14 лет;

сличение сил и заключение союза против турок;

возвращение городов Смоленска, Киева, староства Велижского, которые отняты были у поляков, и

допущение католического богослужения.

Насчет последней статьи, вслед за первым же предложением, царь (Федор III Алексеевич) сказал, чтоб "и помину не было". Они так привержены (предубеждены) к католической истине, что не хотят о ней и слышать, тогда, как богослужение иных исповеданий не только допускают, но содержат даже на свой счет проповедников и пасторов.

 

В день св. Федора по старому календарю, по случаю именин царя было большое торжество. Никто, какой бы то ни было профессии, не смел работать, хотя по праздничным и воскресным дням в других местах обыкновенно работали. С утра до вечера во всех церквях был такой звон, что для непривычных ушей тошно было слушать.

 

Пока были мы в недоумении по поводу этого нежданного и довольно тягостного торжества, на посольское подворье (здесь на Ильинке) к нам пожаловали приставы с известием, что "нынче день именин их царя", и почтительно объявили, что, "изъявляя свою особенную милость к послам, царь, велел ради этого торжества нас угостить".

 

В свою очередь и послы начали благодарить, желать великих благ и до небес превозносить, в присутствии приставов, день именин.

 

К полудню, с телегами и прочими принадлежностями, прибыли в прежнем же порядке и повара и, готовя на стол, возбудили было надежду, что угощение будет лучше; был понедельник, мы и думали, что они нас накормят мясным. Но увидав великопостные, почти сырые кушанья (числом однако 200), отравленные большею частью льняным маслом, мы оставили надежду.

 

Тут истинно аппетит был обманут: один отворачивался, другой зажимал нос, третьего тошнило: так, по виду-то, разохотились было они потрапезовать.

 

Присланный от имени царя князь пригласил послов в столовую. И, видя столь приятные снеди, поблагодарили за угощение и попросили позволения откушать по-своему мясного, на что согласие и было дано; сырые же эти, достойные скорее людоедов кушанья хотят-де они оставить на постный день, что и было исполнено, но привезенные ими напитки мы не преминули потребить и осушить с ними.

 

Настал день, когда назначено было 10-е заседание. Послы, вернувшись с него, казались столь недовольными, что я слышал, как мой князь не раз повторял, что "лучше вести дело с дикими татарами и турками, чем с непостоянными москвитянами, которые раз утвержденное отменяли и отмененное вторично утверждали".

 

16-е заседание давало посольству мало надежды достичь каких-либо результатов: замечено было, что москвитяне упрямо стоят на своем. Главный пункт несогласия "требование вернуть города Смоленск, Киев, староство Велижское, заключавшее города Себеж, Невель и Велиж", отнятые у поляков москвитянами.

 

Царь не хотел их вернуть и настаивал, чтобы "они просили какого-нибудь равносильного вознаграждения". Послы стали просить 6 миллимов золотых. Изумленные москвитяне предложили 600 тысяч. Осмеивая и отвергая эту несоразмерно малую сумму, послы в свою очередь заявили, что "король польский (здесь Ян III Собеский), коли они не порешат иначе, может и хочет вернуть их силою.

 

Царь и думные бояре с гневом возразили на это, что "они намерены в скорости отправить в Турцию посла и заключить против Польши союз с султаном", посла же князя (здесь Михаил Ежи Чарторыйский), как чересчур упорного, грозили тем временем задержать, пока "придут вести", какой оборот приняли дела с султаном, а второго посла (здесь Ян Казимир Сапега) отослать в Польшу.

 

Горько, признаюсь, было слышать этот неожиданный ответ, но врожденное польской натуре благородство пренебрегло этими тщетными угрозами и страхом, и послы нашли "средство приготовиться к сопротивлению".

 

Они вернулись на подворье, созвали кое-кого из более важных посольских чиновников и к не малому их беспокойству рассказали эту трагическую сцену; мы остальные ощутили большой страх. Но испытанный в подобных делах польско-литовский гений и тут нашел легкий "способ воспротивиться и отразить силу силою".

 

Для того чтобы "рассеять страх", наверху поставили трубачей и барабанщиков, на балконе тоже устроили музыку, задали знатную попойку и так разгулялись, что всем нам казалось это "удивительным": мы еще тогда не знали, что значит это неожиданное веселье. Музыка играла уже несколько часов.

 

Для разузнания причины этого "необыкновенного веселья" явились приставы и, не могши ни от кого добиться толку, приступили к послам.

 

Послы приняли их хорошо, предложили им "за здоровье царя" добрую золоченую чарку (иначе они бы отказались, - так мало расположены они к иноземцам, что даже во время попоек не любят пускаться с ними в откровенный разговор) и на их вопрос "о причине такого веселья" сказали, что "послы прощаются не только друг с другом, но и со всей Московией"; кроме того, князь-де готовится в ссылку. Выслушав это, они прилично откланялись и ушли.

 

А начатое веселье послов и после этого не прекращалось; до полуночи раздавался не умолкавший треск барабанов, звук труб и музыкальных орудий и побудил, наконец, самого царя узнать, что "значит это веселье и где оно".

 

Обеспокоенный царь позвал было спавшего при нем слугу, не дозвался, встал сам и, стараясь его разбудить, свечою спалил ему его длинную, по обыкновению, бороду. Тот, однако, проснулся только тогда, когда бороду, точно пожаром, охватило до подбородка. Горела борода, а он, не помня себя, стал кричать, что "горит дворец".

 

Итак, он был послан узнать, где происходит это веселье. Горюя о несчастной бороде, спаленной царем (они считают ее главным украшением), он вышел и, руководствуясь звуком труб, явился к нам на подворье. От караульных "о причине такого веселья" он ничего узнать не мог и вынужден был, как ни стыдился за спаленную бороду, взойти на ту самую галерею, где раздавалась музыка, и расспросить встретившегося посольского чиновника.

 

Столь приятного гостя чиновник провел к послам; послы ему дали тот же ответ, что и приставам, и чтобы лучше полюбоваться на москвитянина с необычайным у них, безбородым и украшенным волдырями лицом, поднесли ему "за здоровье его царя" чарку вина и спросили, что это с его лицом.

 

Со стыдом и слезами он рассказал, что "борода спалена царем", и ушел, получив ответ.

 

Послы между тем еще более развеселились, приказав трубам "играть громче". Царь не мог от звука труб заснуть и в скорости прислал опять того безбородого сказать послам, чтобы "они, хоть ради него, прекратили веселье, потому что он не может заснуть", что и было сейчас же исполнено, и отягчённые вином и дремотой, все улеглись спать.

 

Наутро явились приставы, объявили "о заседании", на которое послы и отправились, хоть и не со свежей еще головой. Это, уже 16 заседание происходило 6 июля, за коим следовало 17 и 18-е, - 16 июля.

 

На трех этих заседаниях все переговоры были тайные, так что нельзя было слышать ни малейшей подробности. Но, лев с распущенными когтями скрывался недолго, - один, по крайней мере, его выдал. Дело в том, что когда послы, стоя за благо Речи Посполитой, мужественно защищали свое дело и не хотели принять предлагаемых им "гибельных и насильственных условий", москвитяне, видя, что прения ни к чему не приводят, хотели их запугать.

 

На следующий день, делая вид, будто за чрезмерное упорство хотят без всяких результатов отослать послов в Польшу, они велели "приехать подводам" (это мужики с телегами и лошадьми) для того, чтобы помочь везти их кладь.

 

Угроза эта была сильнее предшествовавшей; москвитяне стали все готовить к отъезду, однако нарочно, единственно с целью склонить послов согласиться на угодные им условия. Но и тут их хлопоты пропали даром; ибо послы предпочитали вернуться, не кончив дела, чем согласиться на то, что было: в ущерб Речи Посполитой-де никогда не будет, чтобы без возвращения части законного учинить такое продолжение перемирных дел.

 

Видя, что угрозами достигнешь меньше, чем разумными совещаниями, москвитяне отложили в сторону свои пререкания с послами и предпочли назначить опять заседание. Итак последовало 19-е и 20-е, на которых они, оставив пустые запугиванья, мало-помалу склонились на предложения послов.

 

Итак, когда разорялись тучи препирательства, 21-е заседание, награждено было "10-летним перемирием", а остальные договоры отложили до комиссии. В 22-м, - послы изменили требование, стали просить городов Невеля, Себежа, Велижа и Красного Городища (?), говоря, что "места эти самые пустые и что пожитку от них королю не будет"; что за одни деньги перемирия учинить невозможно, а добро бы к тем городам даны были 2 миллиона.

 

Тогда бояре предложили 100000 рублей.

 

В ответ послы снова спрашивали, какая "уступка" на продолжение перемирных лет будет из завоеванных городов. Одоевский сказал, что "можно уступить Себеж, но без прежде объявленной казны". Послы не согласились.

 

Боярам стало досадно, и они сказали, что "видно послы хотят жить на царским кормах без дела, и что если они к делу не приступят, царь велел им и отпуск сказать". Послы просили донести "о прибавке городами и казною". Бояре ходили к государю вторично, а пришед Одоевский (Василий Федорович) объявил, что "царь, к прежнему, прибавляет Велиж с уездом".

 

Но послы к этим двум городам просили еще города Невеля, а то-"де им уступлено два кабака".

Заседание явило нам 23 июля "золотого Феба". Заседание кончилось к удовольствию послов: обе стороны помирились "на 2-х миллионах наличными деньгами, и царь возвращал староство Велижское со всеми городами, крепостями и селениями", с тем, однако условием, чтобы "помимо князя оно не доставалось никому, потому что делает-де он это ради князя-посла", что после и было исполнено королем польским.

 

Заключили и союз против турок.

 

О католической вере, в виду успеха в прочем, князь-посол, дабы их не раздражать, не решился напоминать, и послы, таким образом, при дуновении зефира мирного громовержца, сопровождаемые поздравлениями, вернулись к себе на подворье.

 

В эти дни случилось, что какая-то женщина, влюбившись в одного из посольских, хотела завести с ним интригу, о чем узнал муж и стал ее бранить, либо бить. Озлобленная любовью женщина, частью ради большей свободы, частью и из мести, - зарезала мужа и тем выместила свою досаду.

 

Ее уличили, и она должна была подвергнуться наказанию, но не казнью, потому что здесь, в случае человекоубийства, ставят одну лишь свечу, либо несколько - за душу убиенного и во искупление своей вены.

 

Однако за мужеубийство ей назначили кару: "обнажив и связав ей назад руки, закопать ее до половины в землю на трое суток, а по прошествии их отпустить".

 

Что же вышло? Голодные, тощие собаки, бегающие по всему городу, почуяв, напали на несчастную, стали ее кусать и, несмотря на то, что она отбивалась, к ужасу присутствовавших (ибо они даже защитить ее не смогли) - терзать. Безоружная, вопя и барахтаясь, скрежеща зубами, коими схватила она не одну собаку, защищалась, как могла, наконец, потеряла силы и через несколько времени умерла.

 

Собаки ее после вырыли и почти целиком сожрали. Предоставляю читателям судить, каков этот поступок - тиранский или уж вовсе зверский.

 

26 июля утром началось приготовления не столько к заседанию, сколько к религиозному обряду. Послы явились во дворец, чтобы решить, в каком месте происходить обряду присяги: в палате ли, где происходили заседания, или в княжеской капелле. Решение князя (здесь царь Федор III Алексеевич) было в капелле.

 

Услыхав это, большая, бывшая тут толпа, в коей был и я, ради любопытства потеснилась туда; желая поглядеть на царскую капеллу, вместе с другими, дабы меня не увидели (я был одет по-немецки) при помощи задних втеснился и я; иначе, если бы меня узнали, я конечно, простоял бы за дверьми.

 

Какой-то поп, когда я уже был внутри, спросил меня, как бы недостойного быть в столь святом месте: "Чего мне здесь надо? Как я вошел?". Если бы присутствовавшие не засвидетельствовали, что я крещен (что я должен был доказать крестным знамением), меня бы вовсе выпроводили из церкви.

 

Я не в силах описать внутреннюю красоту, благолепие и богатство этой капеллы св. Николая (здесь соборная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы): у меня просто в глазах потемнело от чрезмерного блеска золота, серебра, алмазов, жемчугов.

 

Расскажу, однако, насколько умею. Внутри капелла несколько темна, тесна; иконостас (altare), по греческому обычаю, посередине капеллы, опоясанный как бы сценой, богато украшен золотом и серебром.

 

Выше, в ширину капеллы, стоят 12 изображений апостолов в прекрасном порядке, а посреди них и иконостаса виднеется Спаситель; под ними их патриархи. В середине иконостаса, под главным из апостолов, врата в два раствора, тогда еще открытые, за коими увидел я большой, блиставший множеством драгоценностей, престол; на нем-то и совершают они свои священнодействия.

 

По обе стороны капеллы 2 иконостаса, на коих справа - Господь Христос, изображенный в очень большом виде, слева, соответствующей же величины - Божья Матерь. В каждом таком иконостасе опять была дверь поменьше и по бокам опять два иконостаса; в одном - св. Николай, особенно ими чтимый патриарх, в другом - блаженная Дева с младенцем на руках, которая была так прекрасна, что не хотелось оторвать глаз.

 

Посередине капеллы стоял высокий аналой для чтения евангелия, покрытый богатой пеленой. На нем лежала книга Евангелий, толщиной в 8 дюймов, художественно изукрашенная золотом, серебром и всякого рода жемчугами. Кругом стояли, в прекрасном облачении попы, в ожидании московских бояр и послов.

 

Князь-посол (здесь Михаил Ежи Чарторыйский) между тем отправил карету за своим капелланом-доминиканцем, перед коим он долженствовал дать присягу. Взяв с собой облачение, распятие и свечи, да в серебряном окладе образ блаженной Девы, он приехал во дворец с другим капелланом ясновельможного воеводы (здесь Ян Казимир Сапега).

 

Послы хотели было войти в капеллу, но капелланы воспротивились на том основании, что "католические обряды непристойно совершать в схизматической церкви", почему и была избрана палата.

 

К московским попам послали дьяка сказать, что "послы не могут, не смеют давать присягу в их капелле; - неугодно ли им взойти наверх?". Итак, поднявшись, они пошли в таком порядке:

 

Впереди шли два чернеца, т. е. монаха, в дьяконском облачении с помянутым выше аналоем; один нес всю позолоченную свечу;

 

За ним шли 2 попа в пышном облачении, кадя на евангелие, с коим шли впереди два как бы аббата; на обоих были изукрашенные золотом и каменьями облачения.

 

По бокам их, два как бы дьякона, несли 2 больших серебряных подсвечника с зажжёнными свечами;

 

За ними, наконец, еле двигался старик вроде епископа в облачении, расшитом цветами из крупного жемчуга, с двумя капелланами по бокам в одинаковых, богатых ризах.

 

Тут снова пробудилось во мне желание проникнуть внутрь, и когда мы толпою дошли до самых дверей палаты, сенаторы промеж себя возбудили какой-то важный вопрос, и прежде чем был он решен, нас больше часу держали за дверьми. Как только впустили других, с большим трудом вошел и я.

 

Сначала монахи посередине поставили аналой, на который была положена та огромная книга, и с зажженными свечами стали по бокам. Все расположились по порядку чинов, так что ближайшим к книге стоял епископ.

 

Московские сенаторы поодиночке подходили к этой книге и первым начал формулу присяги тот (?) князь на русском языке; повторяя ее, другие часто и низко кланялись пред тою книгой и, произнеся присягу, отошли в глубоком благоговении.

 

Наш капеллан-доминиканец устроил алтарь наподобие католического и при двух державших светочи спальниках принял присягу послов, сидя на альбе и столе. Так кончился обряд присяги у тех и других. Дабы, раз утвержденный клятвою сторон, договор не был нарушаем, послы, для прочности, просили, чтобы и сам князь (здесь царь Федор Алексеевич) дал присягу.

 

Сенаторы обещали "в один из следующих дней".

 

За это время мы угощались и развлекались и в Кукуй-городе, где проводили время с немцами: либо за игрой "в пирамиды", либо за разговорами, а больше всего за пивом, которое очень нам полюбилось.

 

Наш драгунский лейтенант влюбился там в одну молоденькую вдову-лютеранку и сделал ей предложение. Она имела мать, отчима, братьев, сестер и многочисленных друзей. Отчим, родом немец, был когда-то на царской службе в должности геометра, или учителя артиллерии, проведши несколько лет среди безобразных нравов москвитян, задумал было побывать на родине.

 

Но несчастный за одну только мысль об отъезде заплатил так тяжело, что едва не лишился жизни.

 

Они знали, что ему знакомы все их укрепления, боялись измены и по немилосердной злобе к иноземцам судили его и приговорили "перебить ему руки и ноги", дабы он не убежал против их воли, а "правую руку отсечь совсем", что и было приведено в исполнение, исключая того, что вместо правой ему отсекли левую, потому что "он объявил себя лютеранином" и сказал, что "правою он должен креститься, так чтобы совсем не лишиться возможности делать крестное знамение".

 

Принужденный ползать на коленах, несчастный еле излечился, когда случилось с ним еще беда благодаря этой свадьбе.

 

Он явился в приказ, т. е. в немецкую канцелярию с просьбою" о дозволении вступить падчерице в брак"; просьба была не уважена.

 

Однако, так как жених был из посольских и потому надеялся, что свадьба пройдет ему безнаказанно, то и стал торопить отчима свадьбой. Несмотря на "отказ канцелярии", тот согласился сыграть свадьбу тайно. Невеста приняла сначала католичество и была обвенчана с женихом нашим капелланом-доминиканцем; свадьбу сыграли у одной вдовы-капитанши.

 

Веселье их длилось 2 дня, а на третий, глядь, является стража и отводит безжалостно в тюрьму вдову-хозяйку, отчима-калеку и еще других гостей.

 

Молодые с матерью успели, однако, убежать и скрылись в городе. Заключенные, потеряв надежду на освобождение, должны были подвергнуться наказанию и, чтобы совершенный, вопреки недозволению властей, проступок послужил в науку другим.

 

Вдову вывели на площадь, положили наземь и, обнажив, дали ей всенародно 50 ударов, не смягчившись ни воплями, ни заступничеством присутствовавших, пока не отсчитали назначенного числа. Несчастная лежала недвижимо; мы думали, что она умерла.

 

Однако, когда ей дали понюхать спирту, она очнулась и на руках, со слезами была отнесена женщинами домой. Отчиму, невзирая на его убожество, дано было за это же 100 палок. Орудие этого столь человеколюбивого наказания - палка, чуть не в мизинец толщиною, но столь твердая и крепкая, что ломается нелегко.

 

Когда ею бьют, преступники вопят страшно. Этого рода битье (по-ихнему батоги) происходит чуть не ежедневно, ибо они так наказывают за всякое, даже за самое большое преступление: им любо слушать вопли и стоны.

 

Другой еще род наказания, который они называют кнут, есть бич, похожий на тот, каким дрессируют лошадей; на его конце медные прутья в 3/4 фута. Этим бичом они часто забивают до смерти, потому что каждый удар страшно рассекает кожу. В иных случаях они сажают в тюрьму, морят голодом и прибегают к более лёгким наказаниям.

 

Москвитяне так непостоянны и ненадежны, что свое, скрепленное публичной присягою слово, как только некоторые сомнения стали возбуждать их недовольство, не смогли сдержать долее одной ночи. Они стали придираться к тому, что "не подтвержден договор предшествовавших посольств", который называют они Андрусовским".

 

Итак, 27 июля было назначено 25 заседание, на которое явились послы, думая, что будет торжественно совершена царская присяга. Но вышло не то; договор, сохранения коего хотели москвитяне, потребовал на прочтение целых 6 часов, так что мы терялись в догадках, недоумевая о причине этой необычайной задержки.

 

Утром июля 28 они имели 26 заседание. Питали твердую надежду, что на этом заседании совершится присяга царя. Но, по свойственному ли москвитянам несогласию и раздорам, по непостоянству ли самого князя произошло то, что ей помешало, частное между ними, пререкание.

 

Змея эта затаилась в траве, когда сенаторы, - одни стараясь сдержать клятву, другие изменить, третьи совсем переиначить, рассыпали семена несогласий.

 

Поэтому, чтобы помешать стараниям послов, они и откладывали царскую присягу, пока не придут к полному соглашению. Августа 1-го последовало 27 заседание. Но и на нем не пришли ни к каким результатам, спорили только о царской присяге, которую сенаторы обещали на следующий день (но попусту, ибо не было заседания).

 

Между тем пришло доброе известие о победе, одержанной над турками при городе Чигирине, который целое лето они осаждали в числе 200 тысяч, а москвитяне со столькими же тысячами его защищали. Рассказывали, будто главный воевода Ромодановский, хоть и отнял у турок стан и, взяв громадную добычу, перебил их до 50 тысяч, но зато, что и сам потерял большую часть войска, впал у царя в немилость, который и решил его отозвать и сменить.

 

Однако удержавшись старанию друзей, он снова заслужил расположение и любовь царя нанесённым неприятелю поражением, о коем сейчас расскажу.

Дело в том, что не очень-то горюя о потере стана, турки повели осаду Чигирина энергичней, взяли город и предали его полному разорению. Воевода вошел в прилежащий к городу замок и, зная, что и ему долго не продержаться, велел тайно понаделать в земле подкопов, насыпать в них пороху и добровольно сдал замок неприятелю.

 

Турки торжествуя заняли и окружили его всем войском; глядь, воевода зажег подкопы, и тысячи турок вместе с замком взлетели на воздух, еще больше было засыпано землей и погребено заживо без помощи могильщиков.

 

28 заседание происходило 6 августа, на коем, с обеих сторон были сильные прения, так что послы вынуждены были с досадой и негодованием уехать, особенно когда увидали, что они не только колеблются в утвержденных уже присягою договорах, но и желают все пересмотреть сызнова.

 

Августа 9 было 29 заседание. Ничего не было пагубней его для послов, потому что из-за пагубного их непостоянства споры тянулись с 9-го часу утра до 4-го вечера, и вернувшиеся в досаде послы тут только впервые и покушали.

 

Замечательно, что в то время, как они так долго, серьезно и усердно препирались в стенах ответной палаты, челядники их, тоже не раз заводили с москвитянами ссоры и, не будь стражи, дело дошло бы до убийства.

 

Главным образом, возникали они из-за обмана при продаже соболей. Ибо когда мы узнали, что москвитяне сварливы и плутуют не хуже жидов, мы стали предлагать полцены. Москвитяне сейчас начинали ругаться и сердиться; в ответ стали было пускаться в дело и кулаки, зашло бы и дальше, если бы тотчас же не пришли караульные.

 

Увещевая чересчур расходившегося продавца, они вытянули его несколько раз по спине палкой, приговаривая: "Пуди, пуди, бледин сын".

 

(Вот еще факт, рисующий взаимоотношения московских обывателей и поляков. Июля 20-го, два шляхтича из свиты Чарторыйского, Андрей Хахульский да Лаврентий Дубровский, в погребке против книжного ряда пили продажное рейнское и церковное вино. Вышли они пьяные.

 

"И как будут против Ветошного ряда, и из лавок Стригального ряда лавочники, которые в то время сидели, зачали их бранить и называть бусурманами. И они-де, тех лавочников хотели было за то ударить.

 

И они-де, выскочив из лавок и выхватив у них, у подпитых, их два обушка, зачали теми обухами и палками, повалив в грязь бить и, бив его, Андрея Хахульского замертво, выхватили у него из-за пояса мешок с деньгами 12 р., да у Дубровского из кафтана 3 рубля".

 

По осмотру оказалось, что оба шляхтича действительно избиты до крови, - на лице, спине, голове и шее есть синяки и кровь. Спрошенные сидельцы отозвались "незнанием", - квасник, видевший, как шляхтичей били, тоже. Тогда шляхтичи сослались на гайдука Станислава Стрыгу, который во время битья пил у квасника квас.

 

Гайдук сказал, что "лавочники хотели было и его бить, да не дал квасник, а что сам квасник польских дворян не бивал, только видел, кто бил и их знает". Квасник "заперся" (здесь "мол не видел") и за утайку был бит батогами).

 

11 августа 1678 года наступила годовщина, когда патриарх с несколькими прелатами освящает по обыкновению реку Москву. Он, со своими попами, взошел да возвышение, устроенное на реке под царским замком, просторное, но столь низкое, что они, протянув руку, могли достать до воды.

 

Церемонию, при освящении воды патриархом, видеть вблизи было невозможно: сошлось столько народа смотреть на это годичное торжество, что все углы были заняты.

 

Принужденный смотреть издали, я видел частые поклоны, показывание большого серебряного креста народу, который с низкими поклонами беспрестанно крестился. Как только увидали, что церемония кончилась, то старые и малые обоего пола, всякого звания стали раздеваться. Мы сперва пришли было в недоумение, что это значит.

 

Освятив реку, патриарх взял образ блаженной Девы с младенцем и трижды его погрузил; в этот-то момент москвитяне и ну бросаться толпою в воду, и голыми, безо всякого стыда, вместе спешили окунуться в освященную воду в таком множестве, что река поднялась и подняла плавучий мост.

 

Удивляясь, я из любопытства спросил, какой смысл в этом погружении образа, но ответа хорошенько понять не мог. Тем не менее, они приводили вот какую причину своего погружения.

 

Младенцы, будто бы тут, - приобщаются крещению, а все грешники получают отпущение грехов и прощение (indulgentas).

 

Когда окончились, с наилучшим успехом, эти погружения и непристойные крики, едва успел дойти патриарх со своими помощниками до своего двора, глядь, - в час пополудни в Земляном городе начался пожар.

 

Сгорело уже несколько улиц, прежде чем полоскавшийся в реке народ оделся и прибежал на звон пожарного набата. До шестого часа огонь произвёл такое опустошение, что истребил около 6000 изб с садами, хлебом, скотом, многими церквями (на коих расплавились даже колокола) и несколькими людьми; потушить его было бы нелегко, если бы ветром не отнесло огня к белым стенам, называемым Белым-городом, где он, не находя пищи, мало-помалу загас.

 

31 заседание пришлось на 15 августа, когда после обеда не посмотрели даже на праздник Успения, ибо послам хотелось избавиться от русского непостоянства и низкого лукавства.

 

Они надеялись, что за этим последует и царская присяга. Но москвитяне подтвердили другою, новою присягою свой уже подтверждённый присягою и вторично переделанный договор. И послы все еще были не уверены в предстоящем окончании заседании, ибо испытав уже непостоянство москвитян, ожидали, что будут еще изменения в договоре и присяге.

 

Все еще оставалась царская присяга, которую они старательно откладывали, чтобы в случае чего можно было пойти на попятную. Однако пристава наконец обрадовали нас известием, что царская присяга назначена на 17 августа.

 

Итак, утром 17 августа все посольские чиновники пышно разоделись, чтобы присутствовать с послами на последней аудиенции.

В 9-м часу утра приехали в карете приставы с большой свитой и, видя, что все уже готовы, не мешкая долго, усадили послов в карету и отправились на 32-ое заседание 17 августа, где еще проспорили друг с другом целый час (пункты этого препирательства с той и другой стороны царю доносил какой-то князь), и после долгих споров, наконец, столковались.

 

Послы были приведены в палату аудиенции и видели обряд присяги великого князя (здесь царь Федор III Алексеевич), уже сидевшего на троне; бояре в роскошнейших убранствах стояли по бокам.

 

Церемония ее была непродолжительна. Сначала пришел как бы епископ с несколькими попами, несшими книгу Евангелие. Когда разместились они перед троном, епископ стал говорить формулу присяги, которую царь, наклонив немного голову, повторял и так проговорил всю до конца.

 

С окончанием ее, условия сенаторов, наконец, были утверждены прочно, и предприятие послов кончилось с успехом. Царь велел также передать королю условия договора, и стоявший при нем князь сейчас же, поклонясь перед троном, подошел к послам и вручил им государеву грамоту, напечатанную великой печатью.

 

Взяв ее, послы низко поклонились царю, благодарив за столь успешное окончание ими своего посольства и за его царскую милость к ним и их спутникам, и с великою отрадой возвратились домой.

 

Всех разбирало любопытство по поводу подарков, которые великий князь обыкновенно раздает всем посольским людям, и мы с большим нетерпением ждали этого дня.

 

К вечеру явились к послам приставы с известием, что следующий день назначен царем для последней аудиенции и целования руки, из чего мы и заключили, что нам скоро будете отпуск, и мы с благим результатом закончим труды свои.

 

На утро они явились за послами с большею свитой и пышностью и предоставили им 6 белых с черноватыми тигровыми отметинами лошадей, запряженных в вызолоченную карету (то и другое в предшествовавшие годы подарили французские послы), чтобы отвезти их на заседание.

 

Это последнее, 33 заседание или, лучше сказать, прощание произошло 18 августа.

 

Сопровождая послов, мы (ибо всяк желал присутствовать при прощальной аудиенции) были приведены в другое здание, деревянное.

 

Это были хоромы, украшенные коврами с изящными изображениями римских сражений (это подарил также французский король предшественникам царя); пол был расписан небесными созвездиями с зодиаком и течением планет.

 

Войдя, мы увидели царя, сидевшего на низком троне. Пожелав уезжавшим послам "счастливого пути", он обещал прислать и свои подарки королю, послам и прочим посольским людям. Эта дары не пленяли ни художественностью работы, ни богатством золотых и серебряных украшений, а состояли в собольих мехах, долженствовавших свидетельствовать о царском величии и щедрости.

 

Наконец в знак своей милости царь протянул послам и прочим посольским людям поцеловать правую руку.

 

Прощаясь с послами, он поручил "поклониться брату своему королю польскому (здесь Ян III Собеский)", да еще пригласил послов на прощальное угощение, которое доставлено было на наше подворье, и наша аудиенция таким образом кончилась.

 

Едва вернулись мы домой, приехали возы с кушаньями, поварами и кухонными принадлежностями в том же порядке, как было уже дважды упомянуто. Кушанья, однако ж, нравились мало, потому что были опять сырые и постные, хотя и был скоромный день.

 

На этом прощальном угощении надо было по необходимости присутствовать, чтобы царь не оскорбился и не подумал, что мы гнушаемся его милостью.

 

Хоть для разборчивого желудка было оно и малопривлекательно, но вино трех сортов придало ему кое-какой вкус.

 

Москвитяне, назначенные прислуживать, усердно потчевали нас вином. Когда зашумело в голове (что благодаря смешению водки, меда и вина происходит очень скоро), они принялись кричать, выть и даже ругаться.

 

Изумленные послы (здесь Михаил Ежи Чарторыйский и Ян Казимир Сапега) заявили неудовольствие на то, что в их присутствии не оказывается надлежащего уважения. Заметив это, приставы, во избежание беды (у тех и других в голове шумело) приказали вывести караульным этих ругателей и пьяных.

 

Это угощение сырьём с москвитянами, не замедлившими обнаружить свою непривлекательность, было непродолжительно.

 

Принявшись за свой обычный обед, за коим подали нам мяса, мы наелись сытнее.

 

Когда обе стороны уже подтвердили договор торжественно присягой и заключили перемирие, рабы, взятые под Смоленском в плен и принужденные до того дня терпеть нужду, горе и невзгоды, воспользовались этим случаем, чтобы освободиться.

 

Собралось их несколько, и один из них приступил к своему хозяину с просьбой отпустить его из плена, чтобы вернуться с послами в Польшу.

 

Рассвирепевший хозяин не только не отпустил его, но еще жестоко избил и засадил в тюрьму. Другой узнал про это; чтобы и с ним того же не случилось, он забрал лучшее свое имущество и убежал тайком на наше подворье. Третьего, который задумал то же самое (он был шляхтич-поляк) да помехою была жена с детьми, предупредил хозяин, - привязал на большую железную цепь и тем хотел было помешать его замыслу.

 

Но пленник избавился от тиранства хозяина вот какой хитростью: он велел жене выменять немецкий плащ и шляпу и, обернув цепи, чтобы они не гремели, полотном, перебрался рано утром через стены своего заключения (?) и, закутавшись в плащ, миновал стражу нашего подворья, беспрепятственно пропускавшую одетых по-немецки.

 

Очутившись в безопасности, он возблагодарил трижды благого Бога за освобождение.

 

В самом деле, будь он узнан караульными, он не только был бы задержан, но и по-прежнему закрепощен своему хозяину.

 

В цепях явился он перед послами, рассказал им о плачевном положении своем и прочих рабов, из которых москвитяне уже забили нескольких до смерти.

 

Послы ужаснулись и завели сызнова переговоры с приставами об освобождении пленных, чтобы царь позволил всем вообще, кому угодно, уходить и присоединяться к посольской свите.

 

Послы подлость москвитян уже знали и потому гневно заявляя свое неудовольствие на такого рода мирное соглашение, добились наконец того, что царь не только согласился, но и сверх того, в угоду послам, велел хозяина его заковать и наказать хорошенько (?).

 

Много пришло пленных с детьми и пожитками, желая вернуться в Польшу; послы взяли их вместе с собою.

 

В свою очередь многие из наших посольских слуг сдались на речи москвитян, остались и закабалили себя к ним в рабство, соблазнясь обещанием большой платы, но обманулись жестоко: лишь только мы уехали, они через несколько дней стали щедро им выплачивать на их спинах ударами вместо денег (?).

 

Когда посольство уже готовилось к отъезду, всяк хлопотал о себе, - либо усердно искал, чего купить.

 

19 августа (1678) приехали возы с корчагами, наполненными деньгами, которые состояли из червонцев и золотых, а больше всего из копеек. Чтобы пересмотреть и пересчитать их, понадобилось почти 3 дня.

 

Когда деньги были вновь пересчитаны, мешки и наполненные мешками корчаги были поставлены без призора. Пересчитыванием заведовал пан Гумовский (секретарь посольства), отличавшийся своими познаниями, а пану Зброжеку было дано поручение "класть мешки в корчаги и заделывать".

 

Недоставало обвязчика, и потому, делать нечего, взяли плотника, крепостного нашего князя (здесь Михаил Ежи Чарторыйский; он взят был для починки наших экипажей), чтобы обвязывать эти корчаги.

 

Соблазнясь набитыми мешками (каждый из них содержал 1000 флоринов копейками), он так и сяк стал раздумывать, как бы стянуть себе один.

 

Случилось, что пан Зброжек, занятый перекладкой мешков, отвернулся. Плотник, при этом случае, один мешок и запрятал себе в сапоги и, одушевленный такой славной добычей, живо обвязал корчагу. Пошли обедать. На досуге, пользуясь благоприятным временем, он спрятал похищенный мешок.

 

После обеда принялись опять за работу. Вдруг пан надсмотрщик Зброжек, соображая утреннюю работу, заметил, что он ошибся, - мешок червонцев перемешал с мешками копеек.

 

Однако, когда ему велено было отделить их, он был принужден несколько корчаг вскрыть сызнова; пересматривая мешки, он увидал, что одного нет. Испугавшись и удивляясь, какой это плут решился при нем на такую кражу, он заподозрил одного плотника, стал его допрашивать, бить, рвать на себе волосы и вопить.

 

Плотник как ни в чем не бывало поклялся, что "он ничего не брал". Что тут делать? Пан со слезами пошел к князю, заявил "о пропаже 1000 флоринов", да что? Ответ был обычный у господ: - Смотрел бы!

 

Однако, жалея несчастного, князь посоветовал ему "продолжать дело без шума и крика, и ненадолго притвориться, как будто бы все было в порядке; вору-де невозможно же будет утаивать эти 1000 флоринов".

 

Все и призамолкли и, не поминая про это, ждали благополучного исхода, что, и случилось. Деньги послы разделили на 3 части, чтобы удобней везти: две взял князь для королевства Польского, третью, - воевода полоцкий, - для великого княжества Литовского.

 

Теперь оставалось только получение отдарков царя (здесь Федор III Алексеевич) за те дары, которые, поднесли царю сами посольств люди на первой аудиенции. Наконец явились с одним князем приставы в сопровождении многих солдат, гордо несших на плечах обещанные царем дары, навешенные на шесты - собольи меха.

 

Поклонившись от царя, князь объявил, что "этими дарами жалуются послы и прочие посольств люди" и, по прочтении росписи, тотчас же началась раздача мехов, соразмерно с дарами послов.

 

Когда посольств чиновники заметили, что они весьма мало соответствуют их дарам, то не только отказались от подарков, но стали даже требовать у приставов "возвращения своих серебряных вещей", которые они и получили назад, - при смехе и с той и другой стороны.

 

Остальные меха, которые должны были быть пожалованы менее значительным посольским людям, забрал себе князь-посол; так нам и не досталось от царя подарков, которые благоволил он обыкновенно давать всем, - даже самым неважным.

 

В эти дни приехали подводы, телег верно 400, чтобы удобнее везти вещи послов и облегчить на пути большие повозки. Тут, не шутя, стали всё готовить в дорогу; ожидали лишь указа великого князя (здесь царь Федор III Алексеевич).

 

Прождали мы недолго: 23 августа (1678) к послам прибыли приставы с извещением, что "завтрашний день назначен для отъезда".

 

Изумлённые послы просили отсрочки, говоря, что "завтра большой праздник, - день св. Варфоломея, апостола господня, они-де хотят пожить еще несколько дней на свой счет". Но напрасно только потеряли время с этими варварами: воля князя (здесь царь Федор III Алексеевич) должна-таки была быть исполнена.

 

24 августа послы решили попозднее исполнить этот указ и медлили приняться за дело, чтобы таким образом переночевать еще ночь. Но упрямые москвитяне настояли на своем и заставили выполнить указ.

 

Итак, в день памяти св. Варфоломея, мы, желая праздновать св. апостолу, чтобы замедлить таким образом отъезд, чествовали его торжественным совершением мессы, с музыкой, в шатре, раскинутом посреди двора. По окончании мессы сказана была и польская проповедь.

 

Медленно шли сборы в дорогу; мы надеялись, что, не успев собраться, все равно выедем на следующий день. Надеяться заставляла и погода, - сырая и неблагоприятная для отъезда.

 

Послы заказали и "обед на славу", думая, что ввиду этого их не потревожат.

 

Вдруг пристава объявили: "выслать телеги вперед и приготовить обоз к отъезду; они-де со свитой своей готовы и явятся через час".

 

Удивленные послы отвечали, что "они и не готовы да и не ожидали такой строгости в исполнении приказа, и просили позволить им переночевать хоть эту ночь".

 

Раздраженные пристава твердили, что "жестоко прогневают царя, если они не уедут по возможности скорей". Нам поэтому было приказано "поскорее укладываться"; на подмогу прислано было несколько стрельцов запрягать лошадей, таскать вещи, накладывать на воза.

 

Нечего и говорить, сколько было порядка в этой огромной груде, наваленной столь поспешно и в столь невероятно короткий срок.

 

Мы употребили, однако, 2 часа и наконец, в 5-м часу вечера, - да еще в дождик, выслав вперед подводы, телеги поменьше и грузовые повозки в 6 лошадей, с небольшим, провожавшим нас до первого ночлега отрядом москвитян, прощаясь со всеми, вереницею двинулись (послы с присланными приставами в царской карете), вопреки ожиданию, из города.

 

Они повели нас не тою дорогой, по которой въезжали мы в город.

 

Из Китай-города мы поехали через Белый и Земляной город, подле его стен, влево, причем на нас вышло смотреть множество жителей, желавших нам "счастливого пути" (по-русски: прости Бог, т. е. да благоприятствует Бог).

 

Грязная от дождя, вымощенная бревнами дорога и множество гатей по топким местам препятствовали нам двигаться скоро, почему гайдуки с солдатами и нашли еще случай навестить своих знакомых. Боясь приближавшейся ночи, однако, успев порядком напиться, они скоро догнали обоз.

 

Через полмили, еще внутри города, равнина сделала дорогу более удобной; миновав ее, мы подъехали к горе, застроенной множеством ветряных мельниц.

 

Наконец прибыли к длинному предместью, называемому Дорогомиловской слободой; тут назначен нам был ночлег.

 

До этого места мы ехали больше 2-х часов, а конца предместьям все еще не было. Отсюда было видно, что окружность Москвы простирается до 5 миль, что, в обитаемом немцами Кукуй-городе, серьезно утверждал при мне и один немец, хорошо знавший математику, в виду того, что даже с башни нашего подворья, возвышавшейся наверное ступеней на полтораста, нельзя было заметить ни в какую сторону пределов самого города.

 

Нам было вообще странно, что при отъезде москвитяне так грубо обошлись с послами, невзирая на важность их сана, тогда как скорей должны были бы на прощанье хоть немного загладить свое прежнее невежество какой-либо любезностью.

 

Но что ж делать, если началу, и середине под стать - и конец, благодаря этому образчику нелюбезности, с коей выпроводили они, до некоторой степени, насильственно послов из города? Итак, с первым ночлегом 24 августа 1678 для нас опять начались бедствия и невзгоды.

 

Нравы этого народа, сколько я заметил за время своего пребывания, до того грешат непостоянством, что по таинственному какому-то свойству меняются с луною и подлинно заслуживают названия ее подобия.

 

Что касается их моления, то в церкви они входят редко, а исполняют свой религиозный долг тем, что очень много крестятся, стоя в дверях.

 

Праздники они справляют при невероятном гуле колоколов, в кои звонят из усердия и по другим дням. Если кого посещают даже по делам, то при входе в комнату прежде обратят внимание не на человека, какого бы он звания ни был, а помолятся на образ блаженной Девы с младенцем и трижды перекрестятся, что сам я замечал на наших приставах, а потом уж заговорят про свои дела.

 

Дружбу изъявляют они удивительным образом: мужчины, мальчики, женщины и девицы, встречаясь, целуются и тем заявляют свое родство и дружбу.

 

Молодые люди обоего пола одеваются по-своему. Парни ходят в коротких кафтанах пепельного цвета, не доходящих до колен; чтобы быть тонкими и проворными, они крепко подпоясываются; к бедру привешивают длинный нож в ножнах, коим в ссорах нередко распарывают животы друг другу.

 

Беседа у них бывает не о состоянии народов, политике или ином еще благородном либо приятном предмете, потому что в достохвальных знаниях они круглые невежды; не зная истории и примечательных деяний предшественников, они говорят, что взбредет на ум, особенно же, что звучит неприличностью и бесстыдством.

 

У мальчиков забава с собаками, которых они, между прочим, приучают и возить, как не раз мне случалось видеть на прогулке: средней величины собака, запряженная в тележку, в хорошей упряжи наподобие женской, однако без узды, везла трех сидевших в тележке мальчиков, по-видимому, с довольно большим усилием, ибо от такого груза высунула язык изо рта, не раз ударялась головой оземь, но все же с помощью кнута, громких криков была принуждена мальчиками доехать до места.

 

Неоднократно наблюдал я, как такие собаки, понукаемые мальчиками, возят домой воду, что, по словам москвитян, в Татарии очень обычно.

 

Одна только охота с ястребами, кречетами да соколами, кажется, заслуживает у них похвалы; в этом они, правду сказать, отличаются. Часто я с большим удовольствием видал, как дикие утки, поднятые с пруда охотничьей собакой, падали стремглав на землю от парившего в воздухе ястреба и доставались им в руки.

 

За зайцами и другими зверями, которыми богата Московия, они с приятностью охотятся с помощью этих же птиц.

 

Два раза случилось мне встретить царя на улице, отправлявшегося для развлечения за город.

 

Я остановился, чтобы поглядеть на его поезд, следовавший в таком порядке. Впереди шли два скорохода, сгонявшие народ с улицы и в дома, чтобы кто не попался царю навстречу; если не было места, где скрыться, тогда каждый должен был падать ниц и лежать до тех пор, пока царь не проедет.

 

Подойдя ко мне, скороходы спросили: - Ты человек из числа посольских челядников?

 

Я ответил: - Так и есть. На это они, замотав головой, отвечали: - Хорошо, оставайся, - и пошли дальше.

 

Спустя немного проследовал царский поезд: впереди вели 18 под богатейшими седлами коней; за ними следовало множество придворных, все без шапок; наконец ехал сам царь верхом на прекраснейшем коне, с золотым скипетром в руке и в золотой, всеми частями блиставшей и усеянной алмазами короне сверх подбитой собольим мехом шапки.

 

Когда я сделал ему надлежащий поклон, он, чуть качнув головою и скипетром, ответил мне благосклонной улыбкой. Затем длинным рядом ехал кухонный обоз и разные принадлежности. И это был неофициальный выезд царя, который величие свое заявляет, не как иные монархи, толпою царедворцев, а больше всего роскошью одежд и красотою коней.

 

Удивительно, что в течение 15 недель я не мог заметить в москвитянах ничего добродетельного, или приятного, или хоть сколько-нибудь похожего на истинное благочестие.

 

Я вынужден, поэтому сказать, что в большинстве случаев они лукавы, развратны, обманчивы, надувалы, вероломцы, вздорливы, разбойники и человекоубийцы, так что если в надежде на прибыток или получение денег убьют человека да поставят за его душу одну зажженную свечку в церкви, то считаются свободными и наказанию неподлежащими.

 

Такое варварство и их безнаказанность, должно быть, заимствована из дикой Татарии, потому что они, живя по соседству с татарами, они владеют двумя отнятыми у них царствами - Казанью да Астраханью.

Продолжение следует