: воспоминания
Любезная моя дочь и сердечный друг княжна Варвара Юрьевна!
Всегда за правило поставлял "никогда о себе не говорить". Из дальнейшего увидишь причину, что "я в первый и последний повествую тебе", столь близкой к моему сердцу.
Нас было 4 сестры и 2 брата. О сестрах
ничего не говорю, ибо они повышли замуж, из коих ты трех лично знала, а
старшая, скоро по замужестве скончалась.
Брат мой (Василий) родился в 1738 году января 28-го, я в
1740 ноября 2. Брат мой, с малых моих лет, оказывал ко мне привязанную дружбу;
я тем же образом ему соответствовал. Сия дружба до последнего часа его жизни не
прерывалась, и к удивлению всеобщему служила. К сему можно добавить, что жены
наши не только сие разрушали, но ежели бы была возможность, еще бы и более
укрепляли.
Что касается до воспитания нашего, признаться должен, что
все науки, нам преподаваемые, были единственно начальные. В 1749 году в августе
месяце нас обоих записали в унтер-офицеры и желания родителя нашего (Владимир
Петрович Долгоруков) были, чтобы "мы в сей части достигали доброго
достоинства, следственно, начав оное в самом младенчестве, могли судить о ней в
худе и добре".
В 1752 году произвели нас, по аттестату инженерной науки, в
прапорщики, определив в рижской инженерной чертежной. В 1754 году досталось нам
в подпоручики.
Вскоре после сего, дядя наш родной, князь Сергей Петрович
Долгоруков, послан был в Царьград и, по воле нашего родителя, взял с собою
моего брата (Василия) дворянином посольства.
В 1756 году родитель мой из губернаторов назначен
генерал-поручиком в армию. Я был определён к нему в адъютанты капитанского
чина. Между тем война с Пруссией начиналась (здесь Семилетняя война), а
родитель мой оставался при прежней должности. По воле его и моему желанию, я
был отправлен в 1757 году в армию.
В 1757 году в первом сражении я был ранен в голову; в 1758
году, блаженной памяти императрица Елизавета Петровна, приказала, чтобы
"всех бывших в действительном сражении произвести в следуемые чины",
почему я произведен в майоры в сем году.
После Цорндорфской баталии, полк Киевский, коим я
командовал, был отряжен под начальством полковника Яковлева, для осады
Кольберга, где уже прежде находился генерал-майор Пальменбах (Иван Иванович).
Наши два полка были по другую сторону, прежде пришедшего корпуса; наступление наше
было слабо, напротив того, защита - тверда.
По дошедшим слухам, якобы "идет к крепости сикурс
(здесь подмога)", мы с обеих сторон отступили; но едва соединились,
получили известие, что "тревога фальшивая".
По сим известиям и по совету наших генералов, послан был
бригадир, со стороны Пальменбаха, а со стороны Яковлева я - с двумя ротами. По
приходе к форштадту (здесь предместье) я получил повеление "занять наши
укрепления", а господин бригадир намерен был после вступить. Итак, я,
вшед, занял все посты и послал рапорт, что "работы наши разрыты".
На рассвете весь гарнизон сделал вылазку; во время битвы я
получил приказ, чтобы "я делал, что заблагорассужу, а помощи никакой не
ожидал, по причине, что по дороге, ко мне ведущей, ядра достают".
Я хотя был ранен, но счастливо вылазку отбил и последних
ретирующихся захватил в плен. После сего я получаю повеление "выйти из
форштадта, ибо повеление пришло от главного начальства войскам идти по
квартирам".
За сие с неприятелем дело я был произведен в премьер-майоры
и с полком вступил на зимние квартиры в город Мариенбург, под начальство
генерала-поручика Леонтьева (Михаил Николаевич). В сие время, в Киевский полк,
приехали полковник и подполковник, то господин Леонтьев рассудил, что мне в
полку делать нечего, предложил, дабы я шел к нему в дежур-майоры, на что я
согласился.
Потом уведомясь, что брат мой возвратился в Россию, жадно
захотел его увидеть, отпросился в Ригу, где мой родитель был губернатором. В
Риге сведал, что начальство над армией поручено графу Салтыкову (Петр
Семенович), а брат мой с ним едет. Меня же родитель отправил с герцогом
курляндским (здесь Карл Саксонский) в Петербург, где я был от всех больших бар
принят отменно ласково и приветливо, и канцлер (здесь М. И. Воронцов), в одно
утро, прислал "меня звать обедать", объявив, что "императрица
приватно у него будет кушать", где я удостоился быть представлен ее
величеству и удостоился очень милостивый и лестный для меня разговор ее
принять.
Потом отправлен был курьером в армию. Граф Салтыков приказал
мне "быть при нем дежур-майором", где совершенно был счастлив вместе
служить с братом своим. По окончании, весьма счастливой кампании 1759 года,
граф Салтыков сделан был фельдмаршалом, я был произведен в подполковники, и вся
молодежь, при нем бывшая, с ним поехала в Петербург.
В 1760 году по возвращении в армию я видел, что Невский
полк, в который я был помещен, назначен в корпус графа Чернышева (Захар
Григорьевич), который тогда прибыл в армию, быв 3 года при цесарской армии
(здесь австрийской) поверенным в делах от нашего Двора. Я знал, что сей
разумный генерал приобрел много военных сведений; просил у фельдмаршала
"позволения быть при полку", тем паче, что брат был назначен в корпус
графа Румянцева обер-квартирмейстером.
Счастливое предприятие быть под начальством графа Чернышева,
который, делая 3 кампании при цесарской армии, единственен был в знании как
войска водить. Признаюсь, что сия наука меня много выучила впоследствии, по
большому моему желанию иметь по настоящей службе способным по детальным знаниям
и по хорошей памяти. По сим способностям я приобрел совершенную доверенность от
сего редкого начальника.
Сия кампания окончилась без генеральной баталии, а только
примечательного, что наш корпус был в Берлине, а потом наш корпус остановился в
Померании и тем прикрывал всю армию. Я в сие время был так счастлив, что мне
дан был корпус гренадеров, командированных от каждого полка по одной роте, коим
я прикрывал корпусную квартиру и подкреплял передовые легкие войска.
1761 года, наш корпус впереди армии, в беспрестанном был
движении, где часто мне случалось быть в драках с неприятелем; но важных дел не
случилось.
Перед окончанием кампании, король прусский (Фридрих II), с
80 тысячами укрепился левым крылом к Швейдницу, а правым к Штригау; против -
была вся российская армия и весьма знатный корпус цесарцев, под командою
генерала Лаудона.
В совете положено было "всему Лаудонову войску
атаковать неприятельский левый фланг, а корпусу графа Чернышева - правый
фланг".
Мой корпус был разделен, - половиной к цесарцам, к
полковнику Дальтону в команду, а половина его, Лаудонова полку, поступила ко
мне в команду и мы должны были делать главы атак - Дальтон с цесарской стороны,
а я с Чернышевой стороны.
Мы, в совершенной радости, совсем приготовились, считая, по
удаче сей экспедиции, что война должна кончиться, ибо "тут прусский король
собрал последние свои силы".
В день, назначенный к атаке, я, будучи перед лагерем,
нетерпеливо ожидал возвращения Лаудона и нашего генерал-квартирмейстера барона
Елбта, кои ездили последнее открытие делать. Увидев последнего из сих, сказал
ему, что мы с нетерпением ожидаем и скоро ли начнем?
Генерал-квартирмейстер барон Елбт мне отвечал: "mon
cher prince George, Moscou est ataqué" (?), изъяснив, что "король
прусский никогда так сильно не укреплялся и что сию отчаянную атаку только
можно делать, если бы резиденция была в опасности". С сим наша надежда
исчезла.
Вскоре после сделан совет и определено "генералу
Лаудону остаться в своей позиции и графу Чернышеву под его начальством, а прочей
всей российской армии идти на квартиру на Вислу".
Король прусский, чтобы освободить Швейдниц, отошел один
марш, пустив слух, что "идет в Богемию"; Лаудон будто сему поверил,
отдал приказ, что "по верным сведениям король прусский идет в
Богемию", куда и мы должны немедля идти.
Король прусский имел всегда везде верных шпионов, тотчас был
уведомлен, отошел еще один марш. В ту же ночь Лаудон послал цесарские колонны и
мой корпус русских гренадер штурмовать Швейдниц и на рассвете сия крепость была
наша.
Дабы пруссаки не вздумали то же сделать, что мы, - цесарцы
не могли долее стоять в лагере, пошли по квартирам, а граф Чернышев, по просьбе
Лаудона, оставался в лагере до позднейшей осени, где уже и снег выпадал, и
когда удостоверились, что король прусский ничего предпринять не может, вступили
мы в квартиры в графство Глац и я с корпусом гренадер прикрывал корпус,
расположенный по квартирам.
В конце сего 1761 года блаженной и вечной памяти императрица
Елизавета Петровна скончалась.
Вступивший на престол наследной император Петр Третий
прислал через курьера графу Чернышеву повеление, дабы "он, оставив
цесарцев, соединился с нашей армией на Висле", куда мы и пришли: главная
корпусная квартира в Торунь, откуда граф Чернышев поехал в Петербург. В то
время учреждались шефы и граф Чернышев сделан шефом С.-Петербургского полка и
другого, Кроатского полка, долженствующего быть формировану из кроат, в Пруссии
в плену находящихся.
В 1762 году граф Чернышев возвратился в корпусу с повелением
от императора Петра III "следовать в соединение к прусскому королю".
Делая новое распоряжение в корпусе, граф поручил мне в
команду 3 батальона гренадер, пока сформируется его Кроатский полк, в который
он меня представил в полковники, и отправил "к прусскому королю с репортом
и донесением о числе войск, под его командой состоящих".
Тут должен сказать, что прием мне был от короля (Фридрих II)
чрезмерно милостивый; все со мной разговаривая за обедом, между прочим, сказал,
что "он в дружбе императора (Петр Федорович) уверен и будет стараться,
дабы по отличной моей службе и за такое чрезмерно приятное уведомление, кое я
ему привез, без милости не оставил", сказав всем за столом сидящим
"выпить мое здоровье за такое приятное известие, каковых он много лет не
получал".
Потом отправлен я был обратно, где на дороге к Познани
встретил графа Чернышева, коему вручил королевские депеши.
Вскоре потом мы пришли к королю (здесь Фридрих II), и он наш
корпус смотрел и был обед для российских генералов и полковников и король
приказал и мне быть, сказав графу Чернышеву, что "он чаще желает меня
видеть за своим столом".
И с этих пор мы всегда были в движении и цесарцев
повытесняли, но король (прусский), чтобы приобрести доверенность (нашу), почти
всякий день вводил нас "с неприятелем в дела, чтоб мы могли хорошо
видеть", но дрались перед нами пруссаки.
Наконец, мы так сошлись с цесарцами, что наш корпус против
цесарцев, они по горам, а мы на равнине, выстрела на два или на три пушечных
выстрелов и сделана диспозиция королем: "цесарцев с разных сторон
атаковать".
Накануне сей атаки получил граф Чернышев курьера, что
"императрица Екатерина взошла на престол и что со всеми мир; корпус наш
должен идти на Вислу и Торунь". Сей курьер приехал ночью и граф Чернышев,
на рассвете, о сем объявил королю. Сия весть его тронула, но он нашелся и
просил графа, чтобы на тот день "мы остались, дабы не сделать какой
перемены в надежной удаче от атаки".
Мы были свидетелями, как пруссаки из гор выгоняли цесарцев,
по причине, что их лучшие войска против нас стояли, не понимая, что сие значит,
что наши войска все перед палатками и не трогаются; но когда прочие были
выгнаны, то и наши соседи отретировались и мы в ночь выступили, хотя не
действуя, но много способствуя прусской удаче.
Во время бытности нашей с пруссаками, я был произведен в
кроатские полковники и король мне сказал, что "во время кампании он меня
не отпустит, а после кампании всех пленных кроат прикажет мне представить, и
уверен, что я, не только один, но и два полка могу набрать".
Воля императрицы была сей полк отдать в начальство графу
Алексею Григорьевичу Орлову, сделать его подполковником, а меня майором.
Наконец, турки публиковали, если "меня живого или
мёртвого к ним доставить, они платят 5 тысяч червонных".
По отступлении к Торуни (здесь окончание Семилетней войны)
граф Чернышев (Захар Григорьевич) поехал в Петербург, а я из Торуни отпросился
к фельдмаршалу графу Салтыкову (Петр Семенович), коему я "представился в
Гданьске". Первое им мне сказанное было: "Ты без полка; ваканции в 1-м
и 3-м гренадерском полках есть, - выбирай".
На мой ответ, что "сия милость для меня велика и я не в
выбор, а в милость его себя поручаю", - он сказал, что "определит
меня в Первый Гренадерский полк", за что я выразил "мою
благодарность".
Скоро и граф Чернышев приехал в Гданьск. При первом их
свидании, фельдмаршал ему сказал, что "меня он определяет в Первый
Гренадерский полк". Граф Чернышев, на cие не согласился.
Мне же, на обратной дороге в Торунь, говорил, "чтобы я
из его начальства не выходил", на что я отвечал, что, "у него в
корпусе ваканций нет". На оное он сказал, что "даст мне Петербургский
полк", которого он был шефом, а графу Прозоровскому (которому до меня полк
был обещан) отдаст "мои три батальона, из коих будет доформирован 4-й
Гренадерский полк".
По приезде нашем в Торунь, граф обратился к Прозоровскому:
"Хочет ли он иметь гренадерский полк?". Прозоровский не знал, что
отвечать. Отошед, спрашивал меня, что это значит? Я чистосердечно ему сказал:
"Ты знаешь его страсть к Петербургскому полку и поэтому он желает, чтобы я
был в сем полку". Прозоровский, видя, что ему "решиться должно",
графу ответил, что "он согласен".
В тот же день был отдан приказ меня "причислить в
Петербургский полк, а Прозоровскому принять мои батальоны и формировать гренадерский
полк".
Мир уже был совершен и нам было велено "идти в
Россию" и наш корпус составлял Смоленскую дивизию. Вся армия пошла по
"назначению дивизий". В сем 1762 году мы вступили в квартиры и наша
Смоленская дивизия расположилась:
в Смоленске - бригадный командир Алексей Михайлович Маслов;
В уезде - полковник князь Прозоровский (Александр
Александрович) с 4-м Гренадерским полком;
Гротенгельм (Фридрих Евстафьевич) с Бутырским; полковник
Банер с Выборгским - в Дорогобуже;
Князь Алексей Борисович Голицын с Апшеронским полком - в
Вязьме и уезде;
Князь Владимир Борисович Голицын с Пермским полком и
бригадный командир князь Петр Сергеевич Долгоруков; полковник Давыдов с Рижским
карабинерным полком в Рославле;
Полковник Полонский (Иван Григорьевич) с Рязанским
карабинерным полком - в Белой;
Текели (Петр Абрамович) с Сербским гусарским полком - в
Поречье.
Фельдмаршал граф Чернышев сделан президентом военной
коллегии; под его начальством наша дивизия управлялась генерал-поручиком
Нумерсом (Иван Петрович).
В 1763 году, весной, вся дивизия собралась при Смоленском
лагере. В лагере мы получили повеление "быть готовым к походу, по причине,
смерти короля польского Августа". Скоро пришло повеление
"командировать пехотные С.-Петербургский и Апшеронский полки, Рязанский
карабинерный и Сербский гусарский, все под командой князя Петра Сергеевича
Долгорукова, в Варшаву, для выбора короля Понятовского"; из прочих дивизий
тоже войска следовали.
В Польше уже началась конфедерация и по дороге к Варшаве мы
забавлялись битьем, гнаньем и пленением польских войск. Время нашего пребывания
при Варшаве кончилось коронованием короля. В Варшаве мы простояли 11 месяцев и,
получив повеление, полки Смоленской дивизии последовали в Россию и я с полком
вступил на свои непременные квартиры в Вязьму.
Граф Чернышев, желая показать мой полк императрице
(Екатерина II), расхвалил оный, а как императрица, в сем году, намерена была
ехать водой в Казань, изволила сказать: "Прикажи С.-Петербургскому полку
идти в Казань, я там его увижу". И вот, неожиданно в начале 1767 года, я
получил повеление "моему полку идти в Казань". Я выступил. Придя к
Москве, я расположил полк в моей подмосковной, куда граф Захар Григорьевич
Чернышев приехал его смотреть.
Полк, по глубокому снегу, делал "разные движения";
граф остался очень доволен. Приехав в город, еще более мне чести сделал у
императрицы и она изволила приказать, чтобы "я полк отправил в Казань, а
сам был готов иметь счастье в ее свите ехать водой".
В 1767 году, весной, императрица изволила поехать в Тверь,
где мы все амбаркировались (здесь "сели") на приготовленные 4 галеры
и множество прочих судов и весьма приятный вояж делали. В Нижнем Новгороде я
испросил, чтобы мне было дозволено ехать в полк и, по дозволении, я нанял лодку
и прибыл в Казань.
Ее величество удостоила смотреть мой полк с большим
одобрением, потом изволила приказать "моему полку возвращаться в свои
квартиры", а "мне следовать, при свите, водой до Симбирска", а
оттудова все поехали сухим путем к Москве. В сие лето скончался добродетельный
фельдмаршал граф Бутурлин (Александр Борисович); он же подполковник
гвардейского Преображенского полка.
Воля императрицы была сей полк отдать в начальство графу
Алексею Григорьевичу Орлову, сделать его подполковником, а меня майором.
Я отговаривался тем, что "я с Петербургским полком
расстаться не намерен", но граф Орлов решительно отозвался, что
"Преображенского полка не примет, если я не буду там майором". Тут
началось ко мне настоятельное требование и "я с горем решился". В мое
утешение позволено мне было взять 150 рядовых из моего Петербургского полка и
150 выбрать из всей армии, - в Преображенской полк.
Таким образом, принужден я был, совершенно против моего
желания, переселиться в резиденцию, где старался ослабевший Преображенский полк
привести в образование. В исходе 1768 получено было известие, что "Порта
Оттоманская объявила нам войну", и "наш полномочный посланник Левашев
(спасибо Виктор Аксютин) и его секретарь г-н Булгаков (Яков Иванович) посажены
в тюрьму".
В 1769 году во всей армии сделалось движение. Cие побудило
меня просить "быть определенным к действующей армии". В ответ, ее
величество, приказала мне сказать, что "мое пребывание при ней
нужно".
В сие время, граф Алексей Григорьевич Орлов, находясь, для
лечения в Италии и в Венеции, разговаривая со славянами, венецианскими
подданными, с нами единоверными, уверился, что "они недовольны своим
правлением", также и их соседи черногорцы, - турецкие подданные, даже
греки в Архипелаге "преданы двору российскому"; посему, граф Орлов
писал ко двору, дабы "к этому обратить свое внимание, то он предоставляет
свои услуги, если будут присланы флот и войско, но что он начальства не примет,
если меня к нему на помощь не пришлют".
Cиe мне было предложено и я согласился. Отправили меня под
названием "купца Барышникова" и, вместе со мной, таким же образом,
артиллерии подполковника Лецкова, Николая Иваныча Маслова и Федора Васильевича
Обухова. Перед отъездом, имел я счастье откланяться ее величеству в ее кабинете
и чрезвычайно милостиво отпущен был.
Таким образом, под именем "российских купцов",
отправились мы в Италию. Приехав в Пизу, тут я вручил бумаги графу Орлову и при
том записку, что "весьма скоро к нему придут 9 линейных кораблей,
несколько фрегатов и 5 тысяч человек десантного войска". Мы ожидали
скорого прибытия сего флота, но, с одной стороны, неопытность наших морских
начальников, а с другой нежелание воевать, была причина их медленности.
Флот наш зашел в английский порт, где простоял 7 месяцев,
якобы за починкой кораблей, а самая причина, что адмирал (Г. А. Спиридов) все
твердил: "Авось помирятся"; по сей причине, мы в недействии, весьма
скучно проводили время.
С нами был брат графа Орлова (здесь Федор Григорьевич
Орлов), которой по фавору брата, весьма молодым попал в большие господа. Будучи
эгоистом и чрезвычайно самолюбив, он начитался греческой и римской истории,
хотел сравняться с великими людьми, но, по несчастью, не имел на то
способностей, и его сластолюбивое житьё препятствовало "лично
отличиться"; по моему простосердечию мы не могли никогда одинаково думать.
В одно утро, граф Алексей Григорьевич Орлов, мне говорит,
будто "брат его к нему приступает и требует ехать в Черную гору. Ты
знаешь, что брат мой не имеет способности, а при том всеми ненавидим. Во
избежание дурных следствий возьми сию экспедицию на себя". Я хотя видел,
куда сие ведёт (?) и что меньший брат большого обманывает, считая "гнусным
отчего либо отказываться", согласился и в несколько дней собрался.
Мне должно было "спешить в Сенигаллию (здесь коммуна в
Италии (совр.)) на ярмарку", куда все корабли свободно приходят и отходят.
У нас было 26 славян, живущих по разным местам в Италии, коим я приказал
"идти в Сенигаллию, явиться к Драшковичу, с коим я был в переписке, к
греку, с коим я также был в переписке, и для меня заготовить 2 судна для моего
переезда", а сам поехал в Венецию для получения от графа Моруцци денег.
Со мной поехали: артиллерии полковник Лецков (Алексей
Петрович), полковник Герздорф, майор Розенберг, секретарь Миловский,
черногорец-капитан Пламениц, и весьма нужный человек, венецианский подданный,
граф Войнович (?), уроженец Кастельну, на самой границе черногорской, человек
очень верный, проворный и язык итальянский знающий. Еще два унтер-офицера
гвардии: Акиньшин и Сыромятников; оных я с собой привез из Петербурга; еще мой
камердинер да слуга Лукезица, весьма проворный, но большой плут.
Вот и вся моя армия, с которой я отправился "на
Сенигаллийскую ярмарку". Остановясь в Анконе, я дождался сведения, что
греческое судно готово, посему я приехал в Сенигаллию и вскоре амбаркировался.
Грек-капитан, в жестоком страхе, принужден был меня вести в пустой порт, между
границей турецкой и венецианской. Тут мы вышли на берег, где меня дожидался
славянин, венецианский подданный Марко, из деревни Майна. Он нас повел в гору.
В жизнь мою не имел я более трудности; мы несли на себе
деньги, медали, порох, свинец и прочее. Будучи так нагружены, шли по каменным
горам, хватаясь за терновые кусты, где мы ободрали руки и даже подошвы сапог -
все изорвались. В 10 часов мы дошли до земли Черногорской и сделалось жарко, я
не мог далее следовать, сел отдыхать в таком положении, думая, чтоб со мной ни
случилось, не могу больше идти.
По прошествию короткого времени привели мне осла, на коем я
продолжал путь до селения черногорского, называемого Черница. Отсель я послал
оповестить, чтобы черногорцы собирались в Цетин; сие главное место, тут живет
архиерей и губернатор. В назначенное время я прибыл в Цетинский монастырь.
В сию ночь и на другой день черногорцы собрались. Тут им прочли,
на их языке, "манифест и приведение к присяге российской
императрицы"; потом их кормил и в тот день же распустил по домам, объявив,
что "впредь они будут получать мои повеления" и, по уверению графа
Орлова, ожидал прибытия флота, коего несколько месяцев прождал напрасно.
В сие время, венецианцы, дабы оправдаться перед турками,
делали разные неистовства; один раз прислали "русским их кушанье
отравить", что, по счастью, это открылось и посланный, под видом
дезертира, признался и порошок дал итальянцу, который нам стряпал. Сей честный
плут сие разведал. В другой раз "подкупили черногорцев, дабы имеющийся под
нами порох зажечь", и сие удалось нам открыть.
Наконец, турки публиковали, если "меня живого или
мёртвого к ним доставить, они платят 5 тысяч червонных".
Сей убедительной причины мои черногорцы равнодушно перенести
не смогли, и я мог примечать, что они искали способ до меня добраться: первое,
- приступили ко мне, что они обижаются, что при мне славяне, и требовали, чтобы
я их черногорцев взял для охранения моей особы, и разные неприязненные слухи до
меня доходили к моему сведению.
Впрочем, что можно было, то моя экспедиция произвела: наши
окрестные Черной горы в армию не пошли; даже босняки отговаривались, что
неприятель при их границах, и верных людей я только имел 26 человек, а на
черногорцев, без нашего войска, я полагаться не мог; при том немного оставалось
до зимы, где бы все горы, занесло так снегом, что из одного двора в другой, ни
под каким видом, прохода не бывает.
Сколь ни невозможным казалось из сего разбойничьего гнезда
вырваться, но Бог помог. Я поручил графу Войновичу "переодеться в
славянскую одежду, идти в турецкий город Антивари (здесь Бар (совр.)) и
стараться нанять или купить какое-нибудь судно". Cиe счастливо удалось, он
возвратился с тем, что пустая лодка через 2 дня, в ночь, из города выйдет и в
пустынном месте, в ту ночь простоит до утра.
Первый мой предмет был всех черногорцев удалить. Потом,
из-под караула, призвал Степана Малова; дал ему патент российского офицера,
нарядил в мундир русского офицера, отдал ему привезенный мною порох, сукно и
прочее, оставив письменное повеление, что "до моего возвращения поручил
управление Чёрной горы Степану Малову".
Он меня проводил до берега моря; кой час завечерело, мы
пошли по горам, по пропастям, по камням, по тернам, я бы верно в пропасть
свалился, если бы привычный в сим местам Степан Малов на руках не вынес, хотя
мы все шли под гору, прыгая с камня на камень, держась за терны. Сей трудный
поход продолжался целую ночь. Чуть стало брезжиться, мы подошли к берегу моря
и, едва можно было приметить, в некотором расстоянии, наше судно. Разбудили на
берегу спящего матроса и начали на малой лодке переезжать.
При выходе из Черной горы, славянский патриарх задолго перед
тем был должен для спасения жизни укрыться с несколькими архимандритами в
Черную; просил меня взять его с собою, что я и сделал. Радость наша была
чрезмерна, когда мы взошли на судно, ибо, если бы оно не могло выйти, то были
бы мы окружены четырьмя неприятелями: черногорцами, венецианцами, турками и
Адриатическим морем.
Вошед в судно, от жестокой усталости мы несколько
успокоились; но новая гибель предстала: первое, безнадежность нашего судна,
которое долгое время не было конопачено, компаса не имели, но что всего хуже,
ни куска хлеба, ни капли воды, а о прочих припасах и говорить нечего; тут
должно было прибегнуть к расторопности графа Войновича: он на лодке поехал в
городок, венецианцам принадлежащий.
По обыкновению, его стали расспрашивать, он сказал, что
"он не смел войти с своим судном по причине, что у него люди больны и есть
умершие, что он идет из Македонии с табаком, а от больших штормов все покидал в
море, и просит, чтобы ему позволено было закупить провизии".
При сем разговоре, несколько червонцев графа Войновича
доставили полное удовольствие. Начальник ему сказал: "Хорошо, что он с
больными не вошел в порт и что много доходит известий о погибели в море судов
от штормов; впрочем, дал ему свободу всем снабдиться". Граф Войнович,
приездом своим, нас очень обрадовал и мы весело слушали его
"рассказы".
Напившись и наевшись, мы спокойно пустились к итальянским
берегам. Новая беда. Сделалась жестокая буря и судно наше начало нести к
венецианским берегам, что для нас было опасно. По счастью, у нас случился
матрос, который был от роду нем, но cиe море очень знал. Знаками он указал, что
"тут есть совершенно пустой берег и судно будет безопасно". Мы туда
вошли, переждали бурю и потом достигли города Анконы.
Сей город весьма испугался, увидев столь "скверное
судно набитое людьми", - они приняли нас за "разбойников", но мы
в порту кинули якорь подле дульциниотского (здесь турецкий пиратский) корабля.
Сии "морские разбойники" испугались нашего соседства, отрубили якорь
и пустились в море.
В Анконе мы все переехали в карантинный дом. По выходе из
оного, я поехал к графу Алексею Григорьевичу и нашел его в Пизе, а граф Фёдор
Григорьевич, подхватив флот, поехал в Архипелаг "искать славы",
оставив в Ливорно один корабль и один фрегат. На оных, мы с графом Алексеем
Григорьевичем, отправились в Морею.
По приходе, мы нашли, что "первое появление флота
российского навело такой страх, что турки сдали крепость Наварин князю Петру
Петровичу Долгорукову", который приступил с 12-ю русскими солдатами и
немалым числом греков. Cие возгордило самолюбие (здесь Орлова-младшего),
вздумал он "всю Грецию завоевать", прежде нашего прибытия. В сем
намерении собрал всех морских и сухопутных солдат и сделал высадку в Корони
(здесь Первая Архипелагская экспедиция), но по безначалию, ибо сам, как
"главный начальник и ноги на берег не ставил", в более чем за 20 дней
ничего не успел.
В сем положении мы "нашли дела Морее". Граф
Алексей Григорьевич поручил мне осмотреть осаду крепости. Я, возвратясь,
объяснил, что "крепость ничего не значит, и ежели мне поручат, я завладею
оной в несколько дней". Тут, граф Федор Григорьевич, горячо заспорил и
настоял, чтобы "осаду оставить", на что я сказал, что "сие всего
легче. Снятием же осады, окуражим турок. Мы, с таким малым числом к ним зашли,
что успеха можно ожидать лишь от удач", но младший граф решительно
отозвался, "войска забрать на корабли", что мы и исполнили.
После сей экспедиции мы все амбаркировались, вышли в море,
где к нам пришел контр-адмирал Элфинстон (Джон), с тремя кораблями, а прежде
нас было 6 линейных и несколько фрегатов. Пришло к нам известие, что
"видно 10 турецких военных линейных кораблей и множество разных
судов". Тотчас на наш корабль созван был совет, состоящий: два графа
Орлова, адмирал, контр-адмирал, капитан нашего корабля Грейг (Самуил Карлович)
и я.
Увидев, что остальные колеблются, мы с Грейгом решительно
сказали, "искать турецкий флот и атаковать". В cие мнение, мы, хотя и
с трудностью, вовлекли и графа Алексея Григорьевича.
После сей экспедиции (здесь Первая Архипелагская экспедиция)
мы все амбаркировались (здесь сели на корабли), вышли в море, где к нам пришел
контр-адмирал Элфинстон (Джон), с тремя кораблями, а прежде нас было 6 линейных
и несколько фрегатов.
Пришло к нам известие, что "видно 10 турецких военных
линейных кораблей и множество разных судов". Тотчас на наш корабль созван
был совет, состоящий: два графа Орлова (Алексей и Федор Григорьевичи), адмирал,
контр-адмирал, капитан нашего корабля Грейг (Самуил Карлович) и я.
Увидев, что остальные колеблются, мы с Грейгом решительно
сказали, "искать турецкий флот и атаковать" (здесь будущее Хиосское
сражение, 1770). В cие мнение, мы, хотя и с трудностью, вовлекли и графа
Алексея Григорьевича.
По счастью, что мы имели капитана Грейга, столь искусного
мореходца, какого желать можно. Он сделал диспозицию таким образом: 3 корабля в
авангарде под начальством адмирала, корабли: "Европа",
"Евстафий", на коем был адмирал и граф Федор Орлов,
"Януарий"; кор де-баталь: 3 корабля: "Три святителя", наш
"Три иерарха", "Ростислав".
В арьергарде контр-адмирал Элфинстон: "Не тронь
меня", 80-пушечный "Всеволод", "Саратов".
В предписании было сказано, чтобы "корабли между собой
расстояния имели не больше пол кабельтова, шедши за одним от неприятеля на
пистолетный выстрел, ложились в линию и в сей дистанции, шед мимо неприятеля,
производили пальбу".
Накануне атаки, Грейг, просил меня, чтобы "я взял
команду над кораблем Ростиславом", и я переехал на "Ростислава".
Генерал Пален (Иван Алексеевич фон дер), подполковник Перет и многие со мной
переехали. На другой день мы увидели турецкий флот на якоре, но один корабль
капитан-паши, в той же линии, был отдален кабельтов на 6 или несколько больше.
По сигналу вступили мы в атаку. Первый корабль
"Европа", пришед в дистанцию, поворотил вдоль турецкого флота,
производил пальбу; за оным корабль "Евстафий" - тоже, а потом
"Януарий". "Европа", пришед против капитан-паши корабля,
увидела пред собою мель; опасаясь потерять корабль, "Европа"
повернула назад.
Потом "Евстафий" думал то же сделать, но его
паруса были весьма повреждены; начал корабль дрейфовать на капитан-пашу, и
думали, что будет ручной бой. Адмирал (Г. А. Спиридов) и граф Федор Григорьевич
(Орлов) сели в шлюпку и погребли на фрегаты, стоящие в отдалении от флота,
забыв на корабле: адмирал - своего сына (Андрей Григорьевич?), а граф Орлов
своего друга, князя Козловского.
Наш корабль сцепился с турецким; капитан Круз (Александр
Иванович), увидев турецкий корабль пустой, послал на последней, при нем
имеющейся, шлюпке адмиральского сына к графу Алексею Григорьевичу (Орлов) с
поздравлением, что "он взял турецкий корабль", но когда наши взошли
на корабль, увидели внизу дым и второпях не старались гасить, а перебежали на
свой корабль ("Евстафий").
Вскоре турецкий корабль был весь в огне и наши люди в
изумлении ожидали своего жребия, как вдруг турецкого корабля мачта упала на наш
корабль и искры упали в крюйт-камеру, которая была открыта по причине сражения,
и мгновенно, наш корабль подняло совсем на воздух и на обломки попали капитан
Круз, штурман и человека четыре; прочие все погибли и князь Козловский, а потом
и турецкий корабль сгорел и тоже на воздух взлетел, а турки все с него
перебрались на берег.
3-й корабль из авангарда, "Януарий", еще прежде
поворотил из бою вон.
Действия кор де-баталии. Первый корабль, "Трех
Святителей", прошел сквозь турецкую линию, а "Три иерарха" и
"Ростислав", со своей стороны, повернулись против турецкого флота и
чрезвычайную, в ближнем расстоянии, произвели пальбу, которая не очень долго
продолжалась и турки обрубили якоря и в большом беспорядке вошли в глухой
бассейн при Чесме.
Об арьергарде невелика повесть: Элфинстон убавлял парусов и
пришел, когда уже мы обложили Чесменский бассейн, но от фанфаронства, что он
был в сражении, еще до нас, далеко не дошел - стрелял из пушек на воздух.
В сие время, как наш корабль взорвало, граф Алексей
Григорьевич (Орлов) бросил имевшую в руках бриллиантовую табакерку и только
выговорил: "Ах, брат!".
Скоро адмиральский сын приехал и известил, что "его
отец и граф Орлов уехали с корабля прежде". Граф Алексей Григорьевич,
Грейг и я поехали их отыскивать. Нашли графа Орлова - в одной руке шпага, а в
другой ложка с яичницей, адмирала - с превеликим на груди образом и большая
рюмка водки в руках. Мы взяли их и перевезли к себе на корабль.
Тут опять мы с Грейгом переговорили, как сей "турецкий
флот истребить". Сделали 4 брандера и ночью, под прикрытием корабля
"Европа", капитан Клокачёв (Федот Алексеевич) вошел и стал на якорь в
самой ближней дистанции на турецком флоте. Еще с первого сражения, турки не
опомнились и великая суматоха была, так что иной корабль кормой к нам стоял.
С нескольких выстрелов брандскугелями, Клокачёв, предал огню
весь турецкий флот.
К этому вдобавок, из четырех брандеров, - один Ильин,
прицепил свой брандер к фланговому турецкому кораблю, что пожар усугубило. Мы с
Грейгом на шлюпке, разъезжая на рассвете, увидали, что один корабль
"Родес" не горел, вытащили его и привезли в наш флот.
Почти не можно себе вообразить сего ужасного зрелища, кое мы
видели в Чесменском порту. Начать с того, что вода, смешанная с кровью и золою,
получила прескверный вид; люди обгорелые, разным видом лежащие между обгорелых
обломков, коими так порт наполнился, что едва на шлюпке мы могли проезжать.
Сим благополучным успехом флот наш остался господствовать в
Архипелаге, а на сухом пути, по малости наших войск, мне казалось ничего
предпринимать было не можно.
Большое мое желание, быть под командою графа Румянцева,
заставило меня просить "быть отпущенным в Петербург", на что граф
Орлов рассудил меня отправить "с подробным донесением к ее
величеству". И уже весьма поздно осенью приехал я в Петербург.
Ввечеру приехав, прямо явился во дворец. Императрица
(Екатерина II) изволила в карты играть и подле нее сидел принц Генрих Прусский
(здесь брат Фридриха II). Как ее величество изволила меня увидать, встала из-за
карт, подошла ко мне, подав мне руку, кою я поцеловал, и она удостоила
поцеловать меня в щеку. По коротком со мной разговоре опять села за карты,
извиняясь перед принцем Генрихом, что "скоро отошла".
В извинении изволила сказать: - Я так обрадовалась, увидев
князя Долгорукова, что, забывшись, не могла вытерпеть.
Как отыграла, подали ей Егорьевский (Георгиевский) крест.
Она ко мне подошла, изволила сказать, что "сей ко мне послан, но она
довольна, что он до меня не дошел, почему она имеет удовольствие сама на меня
его наложить". Я стал на колена и императрица возложила на меня сей крест
и чрез несколько дней удостоила возложить на меня орден святого Александра
Невского.
К несчастью для меня, скоро граф Алексей Григорьевич (Орлов)
приехал в Петербург и стал очень настаивать, чтобы я с ним ехал в Архипелаг, я
же хотел в армию, - к Румянцеву.
Мне приказано было сказать, что на Архипелаг посылаются две
роты гвардии Преображенского полка, и того ж 96 егерей, прежде мною
сторнированных; Шлиссельбургский весь полк, из командированных - 800 рядовых, с
пристойным числом штаб-и обер-офицеров.
Против моего желания, я должен был согласиться.
Итак, мы вернулись в Италию; в Ливорно сели на корабль
"Трех иерархов", поехали в Архипелаг, съехались со всем флотом и
24-го июня праздновали годовщину сожжения турецкого флота, где очень много
шампанского пили.
Граф Федор Григорьевич вздумал на мой счет пошутить тем, что
"мне дан Георгий 3-й степени, а ему 2-й".
Я снял свой крест и сказал: "Все, что я по службе
получил, я могу сказать, а что они, графы Орловы, если отбирать то, что они не
заслужили, тогда едва останутся ли на них кафтаны и что я на весь флот
ссылаюсь, что кроме Грейга и меня имел ли кто участие в сей славной
победе".
Чувствуя после, что сие сделало мне графов Орловых злодеями
и как у вас доверенность исчезла, то я более был в молчании и мы совершенно
ничего не делали, даже и речи не было, чтобы что-нибудь предпринять.
По полученным сведениям, на острове Метелине турки строили
два линейных корабля и один фрегат и почти совсем были готовы. Адмирал стал мне
говорить с великим страхом о сих кораблях, в рассуждении, что туркам все места
известны, и сии корабли много вреда могут делать нашим крейсерам. Я ему
отвечал:
- Их можно сжечь, на что адмирал мне ответствовал:
- Весьма бы вы наш флот облегчили, ежели б сожгли.
Я же отвечал: - Я нынешний год ничего не предлагаю, но если
мне будет поручено, я надеюсь, с помощью Божью, в сем.
Адмирал передал весь разговор графу Орлову, который мне
сказал: "Вы беретесь турецкие корабли сжечь?". Мой ответ был, что
"я ни за что не берусь, а всегда что мне поручено, делаю, не разбирая
невозможности". Итак, это мне было поручено.
Весь наш флот стал на якоре в отдалении острова Метелина. Я
сделал диспозицию: полковнику Толю со Шлиссельбургским полком делать десант с
северной стороны и вести фальшивую атаку к крепости; полковнику Кутузову (?) с
несколькими сотнями в весьма дальнем расстоянии от города делать десант с южной
стороны, принимая влево, и с ним были албанцы.
Между Кутузовым и городом я делал десант с 30-ю гренадерами,
под командою капитана Розенберха и два маленькие единорожка, кои бомбардиры под
командою храброго князя Волконского (?) на руках несли; гвардия по берегу
следовала, мне и Кутузову для резерва.
По сигналу, от меня данному, с корабля "Три
иерарха" все войска "амбаркировались в назначенные им суда".
По второму сигналу все на море "в порядок
вытянулись".
По третьему сигналу я от корабля отвалил и все гребли к
назначенному им месту.
Я со своим судном первый пристал в берегу, не занимаясь
перестрелкой, хотя по горам много пустой пальбы производили. Албанцы как
увидели меня на берегу, как пчелы ко мне налетели, и едва князь Волконский
начал из своих единорожков палить, турки к городу побежали, албанцы за ними.
Турки отбегут и албанцы остановятся.
Я со своими гренадерами и пушчонками подойду в албанцам,
единорожки выстрелят - турки побегут. И так я 4 раза подходил к албанцам и
турки пробежали строящиеся корабли. Славены заняли корабли, а мои войска почти
все вместе сошлись и кругом города расположились.
Хотя я не имел нужды приказывать город грабить, ибо албанцев
никто от сего удержать не может, то я "будто" приказал город грабить,
а русским войскам приказал для добычи послать команды, а от Метелинской
крепости поставить бекеты (здесь пикеты; спасибо Виктор Аксютин). Пробыв в сем
положении еще сутки, приказал "строящиеся корабли зажечь" и по
совершенном истреблении приказал всем "возвращаться в свои места в том
порядке, как каждый пришел".
По прибытии на корабль, я представлял из моих подчиненных к
награждению. Cиe было мне отказано. Желая сделать добро, граф Орлов, с прочими,
"представил полковника Кутузова, якобы он первый на берег вышел".
Позже граф в Италии велел "сей экспедиции сделать картину" и Кутузова
назначил "первым вышедшим", хотя он с корабля ясно видел, кто первый
вышел, и сия картина в Эрмитаже (?).
Я стал требовать "позволения ехать в Россию" и
получил фрегат. С сим мое знакомство с графами Орловыми кончилось.
В сию зиму я приехал в Яссы, где первое мое благополучие
было увидаться с моим братом; потом явился графу Румянцеву. Он принял меня
весьма милостиво, определив меня под свое начальство в главной армии в Яссах.
Весной (1771) армия, в разных местах вошла в лагеря и мы довольно долго стояли
в не действии.
Наконец, фельдмаршал рассудил "переходить через
Дунай" и в одно время все корпуса перешли. Нам должно было переправляться
при корпусе Потемкина, близ Силистрии; но как у Потемкина никогда ни в чем
порядку не было, а граф его весьма уважал по его связям у Двора, наша переправа
медлилась.
Фельдмаршал говорил брату моему, он был у него дежурным
генералом, неудовольствия о переправе, на что брат донес графу, чтобы "мне
сие поручить", что фельдмаршал и приказал. С лишком сутки я не ел и не
спал, а переправу сделал.
Итак, вся армия была за Дунаем, расположенная против
Силистрии. Турки в большом числе имели в Силистрии гарнизон, сделали против
Потемкина вылазку; тут случилось, как обыкновенно в робких людях, просить
сикурсу.
Граф меня послал с двумя конными полками; я шел по подгорью,
скрыто, и когда поравнялся против турок, вскакал в гору. Турки, увидев у себя
во фланге кавалерию, без памяти побежали назад и я возвратился к свой лагерь.
После этого решился фельдмаршал атаковать Силистрию. Для
сего, генерал-поручику барону Игельстрому (Осип Андреевич) скомандирован был
знатный корпус, который должен был вести "атаку от реки".
Генерал-поручик Потемкин (Григорий Александрович) должен был "атаковать
между рекой и Шумлянской дорогой".
Cии атаки направлялись на ретраншаменты, закрывающие
крепость, но как должно правду сказать, что Потемкин был редко большого разума,
но ни малейшей способности из военной службы не имел и корпус его был до
крайности расстроен, так что сей корпус в армии прозван был "мертвым
капиталом".
После заключения мира с турками (1774) мой брат (здесь
Василий Владимирович Долгоруков) подал прошение "об увольнении от
службы". Я тоже просился в отставку и был отпущен и мы возвратились в
Орловскую деревню, где я на покойной жене моей венчался (здесь графиня
Екатерина Александровна Бутурлина).
В скором времени мы узнали, что лишились всего имения от
разных управленцев, но утешало нас, что я с братом и наши жены, все мы четверо
составляли как бы одного человека.
По нашим делам брат должен был ехать в Петербург. Жена его
(здесь Елена Васильевна Хилкова) сей разлукой весьма скучала. Все
обстоятельства в Петербурге возбуждали его желание уехать, но он, против воли,
должен был долго там пробыть. Наконец, жена его сделалась так нездорова, что
худую надежду подавала на продолжение жизни. Получив от меня несчастное
известие, и только показав мое письмо кому следует, тот смог выехать.
Приехав, брат нашел жену в горестном состоянии и
изнурительной чахотке. Cие горе трудно было нам сносить. Через несколько
месяцев мы ее лишились. В первое время горесть привела нас в отчаянье, и со
временем брат мой сделался унылым. Я, видя, что в Москве все места напоминают
ему горесть и чтобы его занять, советовал ему "ехать в Петербург",
тем паче, что всякую почту он получал милостивые и дружеские письма, с
убедительными приглашениями.
В то же время, Н. П. А. (Николай Петрович Архаров?)
наисквернейший человек, который с удовольствием людей губил, взводив на них
всякие лжи, и тем выслуживался, узнав, что "брат собирается ехать",
пишет в Петербург о сем отъезде и поручает довести до сведения, что "он с
ужасом воображает о последствиях, могущих произойти от пребывания К. Д. (князя
Долгорукова) в Петербурге".
И последовало "запрещение брату ехать". После
этого брат мой сделался болен и час от часу болезнь его умножалась. Я несколько
месяцев с горестью должен был взирать на в лучших летах увядающего друга, всеми
любимого и естимованного (от фр. "estimer", - "уважать")
человека.
Потом сделаны были по армии производства и я был произведен в
генерал-аншефы. Нимало сие моей горести не уменьшило; потом я получил повеление
"сформировать два пехотных полка". Cии занятия несколько рассеяли мои
мысли и я исполнил порученное мне дело.
Между тем, стал фаворитом Потемкин (Григорий Александрович)
и с этим президентом военной коллегии, по вытеснении с сего места графа
Чернышева (Захар Григорьевич), которой имел врожденный дар "наводить везде
порядок", и можно сказать, что в его начальство армейские дела шли как
"по музыкальным нотам", и всё сие Потемкин немало расстроил по разным
"переображениям" войск.
Гусарские полки, кои всегда были очень хороши, он переделал
в легкоконные. Его "злодеи" доводили до вышнего сведения, что
"войска расстраиваются, и что из "хороших" гусар сделаны
"скверные" легкоконцы. Потемкин никогда не только не был дружен с
нами, но он и мы с братом не любили друг друга. Все удивились, что я получил
повеление "ехать в Харьков для командования тамошних войск" и именно
сказано "всех легкоконных полков".
По принятии мною команды я скоро увидел, что легкоконные
полки просто привести в хорошее состояние, ибо полковники там все были лучших
фамилий, с большой амбицией и когда Потемкин сведал, что полки совершенно
хороши, предложил императрице (Екатерина II), чтобы она на зиму поехала в Киев,
где командовал фельдмаршал граф Румянцев, а оттуда, весной, водой приехала в
Кременчуг.
Через короткое пребывание в Кременчуге государыня изволила
поехать в Крым, а я с войсками пошел в Полтаву, где отыскал совершенно всё, что
происходило в Полтавскую баталию и даже нашел редуты, в коих оставались знаки.
Когда императрица возвратилась в Полтаву, ей угодно было
"видеть места Полтавской баталии". Я, через князя Потемкина,
представил план, и князь поручил мне оный объяснить государыне и я, подле ее
коляски ехал верхом и докладывал обо всех мною поставленных на плане знаках.
Она изволила сказать, что "отроду не видала такого ясного описания".
Через день императрица выехала в поле, где я представил
маневр из всех легкоконных полков Кутузовского егерского корпуса и трех
батальонов гренадер.
Императрица была в восхищении, пожаловала жене моей
бриллиантовый букет и малолетнюю дочь мою пожаловала в фрейлины и, когда
изволила из Полтавы выезжать, пожаловала меня в подполковники Преображенского
полка. Приехав в Москву, она изволила сказать тогдашнему начальнику Москвы
Еропкину: - Петр Дмитриевич, я видела легкоконные полки, - ничего лучше сих
полков видеть нельзя.
А по приезде в Петербург, в приватной публике ее конверсация
(здесь устный рассказ), была "похвала легкоконным полкам и подробное
рассказывание о Полтавской баталии".
Потом у нас открылась война с турками (1787-1791). Граф
Румянцев вошел в Молдавию, а князь Потемкин должен был брать Очаков. Сей
начальник редко мешался в армейские дела, и старался забирать все под свое
начальство. Из кавказского корпуса привез он генерал-квартирмейстер-лейтенанта
Ирмана, человека, который был больше говорун, нежели делец.
Меня Потемкин назначил "быть при цесарской (здесь
австрийской) армии", так как князь Линь был уже при нашей, а князю Репнину
поручил управление армией. Войска собрались в Кременчуге и были долго без
действия. Наконец, пришли к реке Буг, где был сделан мост.
Князь Потемкин всё ездил в коляске. Я его уговаривал, чтобы
он ехал верхом, даже подарил ему лошадь, очень смирную и по его росту. Он меня
уверил, что "в надобное время он сядет на лошадь".
Он всё опасался, что "за Бугом очаковские турки на
армию нападут". Князь Репнин и Ирман, чтобы угодить князю Потемкину,
решили мост спустить ниже, дабы меньше правой стороной Буга идти, что и
исполнили. А известно, что "всякая река внизу шире", то и когда
спустили мост, его было недостаточно. Я, в ожидании отправления к цесарской
армии был при сим посторонним человеком, но по своей воле берег осматривал и
сказал, что "другого средства нет, как опять поднять мост туда, где он
был".
Ирмана посадили в кибитку и отправили тот же день на Кавказ;
мост подняли, войска возвратили и через Буг перешли.
Пошли к Очакову. Там, князь Потемкин, за обедом, от жары и
жажды выпил много шампанского и венгерского, осмелился и сел верхом, против
ретраншамента, и со всеми генералами подавался с пальбой вперед. Сия перестрелка
часа два продолжалась.
Я, подъехав к князю Потемкину, сказал, что "cия
перестрелка ни к чему не ведет", не прикажет ли "привести в
подкрепление егерей, несколько батальонов гренадер и занять ретраншемент".
Как шампанское более не действовало и время начало вечереть, то мы поехали
назад и егерей отвели. Я удивился, когда нам объявили рескрипт все высочайшей
благодарности всем поимённо, по реляции князя Потемкина.
После сего началась осада. Признаюсь, что мне cие время
безделья очень скучно казалось, и я всякий день просил, чтобы меня отправили к
назначенному посту, но день ото дня оставался без отправления; занимался от
скуки - выбежать на перестрелку и часто ходил в траншеи. И как осень
начиналась, я занемог лихорадкой, а как она чрезвычайно много в армии людей и
лошадей смертью пожирала, я стал настоятельно просить "отпустить меня в
отпуск", и получив его поехал больной, но слышал, что по отъезде моем еще
больше беспорядки во всей армии умножились, войско доведено было до отчаянья и
турки им наскучили. 6 декабря штурмом Очаков был взят, а работы, от первого и
до последнего дня, на сажень не подвинулись.
По взятии Очакова, граф Румянцев, зная все "вздорные
происшествия под Очаковым", которые должны были начальнику наскучить, и
что князь Потёмкин сим удовольствуется, охотно согласился "отстать",
впутавшись не в свое дело, написал большие поздравления, выхваляя всё, что
князь Потемкин делал.
При том упомянул, что "через такое важное приобретение,
не находит он нужным двум армиям быть", и предлагает "не угодно ли
его светлости над всем войском взять начальство". Тут граф Румянцев очень
обманулся: князю Потёмкину судьба его возвела всех отменных людей вытеснять. Он
представил к императрице, что "с мнением графа Румянцева он согласен, что
в двух армиях надобности нет и так как граф согласен ему начальство уступить,
то и на себя пришлет начальство всех войск".
Мне по выздоровлении нечего было делать, как ехать опять под
начальство Потемкина. Князю Репнину дан был особый корпус, а мне поручена была
команда при князе Потемкине, который всё ехал в коляске, и я должен сказать,
что я был им очень доволен, что он ни во что не вступался.
Я повел войска к Дубоссарам на Днестр, где ставка князя
Потемкина великолепием была похожа на визирскую. Полковник Баур насадил даже в
английском вкусе сад. Капельмейстер Сарти, с двумя хорами роговой и прочих
многих музыкантов вседневно нас забавлял. Казалось, что светлейший князь
намерен был тут остаться навсегда, но тут получен был рапорт из-за Днестра от
князя Репнина, что "он с корпусом, составленным из бывшей Румянцева армии,
пришел в Измаилу и оттуда поспешно идет назад".
Это нас побудило и я в одни сутки, не ев и не спав, все
войско переправил, пошел в Кишинев, где турецкий паша стоял. И только наши
легкие войска показались, - турецкая конница побежала. Я, скакав за казаками,
увидал пехоту в овраге, велел драгунам спешиться и атаковать, где часть турок
перебили, а прочих в полон забрали. Казаки не только конницу, но и самого пашу
в плен привели.
По некотором отдохновении мы пошли к крепости Аккерман, где
пришед я расставил всю артиллерию, а позади оной войска. На другой день паша
выслал мне сказать, что он "желает войти в переговоры". Я о сем
объявил князю Потемкину. Он мне дал полную власть "заключить
капитулянт" и в тот же день он, паша, выслал со мной делать переговоры. Я
согласился "весь гарнизон отпустить с их имуществом. Вся артиллерия,
провиант, порох, одним словом все, что султану принадлежит, достается в добычу
российской императрице".
На сих условиях, на другой день в 10 часов, я крепость и
город занял. И словно как войны и не было! Наши войска с турками обходились
ласково и по вступлении нашем, в тот же день, все лавки были открыты. Оставив
тут гарнизон и сделав распоряжения, пошли мы к Бендерам, где я имел под
начальством 56 тысяч войска и разными колоннами в одну минуту, по данному от
меня предписанию, крепость была обложена по обе стороны Днестра.
Я с казаками въехал в форштадт; турки производили пушечную
пальбу, но с такой осторожностью, чтобы "никого не убить, дабы нас не
раздражать". По сему я приметил, что крепость не намерена обороняться. Из
форштадта приехал к князю Потемкину.
Высказав мое примечание, испросил у него "послать
парламентера", что я, в тот же день от имени князя Потемкина послал им
сказать, что "российское войско решительно с тем пришло, чтобы Бендеры
взять. Хотят они без потери людей крепость отдать или намерены защищаться? Что
по позднему осеннему времени мы не можем долго заниматься и в одном и другом
случае в одни сутки судьба Бендер решиться должна".
В ответ я получил, что "они все 3 паши к нам будут для
переговоров", что после обеда они исполнили и я с ними через переводчика
до полуночи возился. Наконец, на таких же условиях, как Аккерман, обязались на
утро, в 10 часов, отворить ворота.
Они поехали в крепость, а я пошел к Потемкину в кибитку,
лежащего на постели и поздравил его "с Бендерами". Он меня благодарил
вином славным венгерским, которое сегодня майор Шпинц (?) из Кракова привез, по
большой рюмке, неменьше порядочного стакана.
На другой день поутру, в 10 часов, я пошел с двумя
батальонами гренадер, приказав им взять с собою в манерках воды и сухарей, дабы
ни один человек со своего поста ни под каким видом не сходил. Расставил один
батальон по крепости, а другой в городе и тотчас лавки открылись.
За сию кампанию я получил орден Святого Андрея.
Между тем шведская война (1788-1790) продолжалась и со всех
гвардии полков назначались по батальону. Я стал просить, что "я, будучи
подполковником гвардии, желаю с гвардией быть на войне", на что государыня
изволила сказать, что "по моим заслугам ей не угодно, чтобы я был под
командою графа Ивана Петровича Салтыкова". Итак, я опять попал к
Потемкину.
Между тем, английский и прусский дворы не благоприятствовали
и прусский корпус к Белоруссии собирался. Я был послан в Белоруссию с весьма
малым корпусом, где я приготовлялся и занимал нужные посты, как вдруг шведская
война кончилась и я ожидал, что корпус мой умножится, и я буду в возможности
действовать. Корпус не только прибавили, но целую армию составили, но к
неудовольствию моему, поручена была команда графу Салтыкову.
В сим неудовольствии, я более всего видел, что "люди
первого достоинства, Румянцев, Чернышев и прочие вытеснены". Я же все
время служил, никаких награждений не получал и не желал, но никакой обиды не
терпел. Подал я прошение "уволить меня от службы" и поехал в Москву,
где получил увольнение, занялся своими делами, кои чрезмерно были расстроены.
Я ожидал, что моя карьера кончилась, как вдруг получаю
приказание: по воле императрицы мне приказано "прибыть в Петербург".
По приезде моем мне объявлено, что "воля государыни мне поручить
начальство на место умершего Кречетникова в новоприобретённом краю над польским
и российским войском".
Мне казалось, что от сего отказаться нельзя. Принял на себя,
подав императрице прошение, чтобы, в случае моей смерти, жена моя, имела право
владеть всем моим имением, что и во всей силе было конфирмовано.
В это время я получил от самой императрицы 20 тысяч
червонцев, с повелением "заготовить, в запас на целый год, провиант",
с уведомлением, что вслед за сим "я еще получу 82 тысяч червонных".
В тот же день приехал из канцелярии графа Зубова (Платон
Александрович) отставной майор, подает мне письмо от правителя канцелярии
Грибовского, в коем он мне пишет, что "известно, что мне поручена закупка
провианта, посему граф Зубов приказал меня просить, чтобы я сей подряд отдал
посланному при нем майору".
На cиe я отвечал, что "у меня личных подрядов нет, а
господину майору я выдал прогоны и просил ехать назад". После сей
переписки не только 80 тысяч червонных я не получил, но и все мои представления
оставались без ответа. Всё cие управление на меня горесть наводило, я отчаянно
занемог и хотя мне делали операции, никакого не имел облегчения. Принужден был
проситься прочь, что исполнили.
На мое место прислан был граф Иван Петрович Салтыков, а я со
страданием дотащился до Петербурга, где старый мой знакомый Иван Филиппович Бек
чрез 9 месяцев леченья возвратил мне здоровье.
По моем выздоровлении государыня приказала мне
"осмотреть Финляндию и донести в каком положении по военной части
находится cия часть государства". Мне сия страна совсем была неизвестна и
я с удовольствием не оставил ни одного места, где бы не быть, ездя в линейке,
очень много верхом и немало в рыбачьих лодках.
Возвратясь, подробно обо всем представил. Сим представлением
императрица была довольна. После сего я стал проситься "быть
отпущенным".
Чтобы меня удержать, приказано было под моим
председательством при военной коллегии сделать комиссию, дабы сухопутные
награждения уравнять против морских. В комиссию с мной определили: артиллерии генерала
Мекса (?), генерал-поручиков Михаила Илларионовича Кутузова и князя Василия
Васильевича Долгорукова.
Покамест в коллегии приготовляли нам канцелярию, я успел все
написать, как мне удобнее и лучше казалось. Когда нас уведомили, что "все
в коллегии готово", мы съехались и я товарищам моим представил свой план.
По прочтении я их спросил, не угодно ли будет что прибавить или убавить, но они
согласились точно так оставить. Мы подписали и отдали секретарю для переписки.
Итак, наша комиссия в один день кончилась.
Потом я был отпущен в Москву, где жил и пользовался
отпуском, когда вдруг получаю повеление "командовать московским
войском", а Михаил Михайлович Измайлов - губернией.
По принятии команды скоро усмотрел, что в городе Москве
укрывается много беглых солдат. Как господин Измайлов уехал в Петербург, то я
просил оставшегося начальником губернатора князя Петра Петровича Долгорукова,
чтобы "чрез полицию в домах сделать обыск беглым", и поставил за
всеми заставами бекеты (пикеты), - безпашпортных ловить.
Человек 70 мы нахватали, но cиe сделало "большой
шум". Измайлов, будучи в Петербурге, чтобы загладить то, что "в
Москве беглых принимают", что "солдаты бегают от того, что не
получают провианта", хотя государыня сама этому не верила, с большим
гневом мне писал, что "я нарушаю в Москве покой жителей, а солдатам
удерживается провиант".
Я на другой день послал прошение и вскоре был уволен вовсе
от службы.
В 1796 году, по смерти императрицы Екатерины, вступил на
престол Павел I. К сему государю я был душевно привязан, по расположению его
сердца, и по всегдашней его ко мне милости, а наипаче по особливому его
расположению к покойному моему брату, коего во многих его письмах удостаивал
называть другом.
Тотчас после сего восшествия получил я повеление "приехать в Петербург", где вся императорская фамилия оказала мне милостивый прием.
